Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 46 (всего у книги 50 страниц)
Хочется заглянуть в мешок своей памяти и посчитать хранящиеся в нем камни.
А смерть... Что смерть? Пока ты есть, она для тебя ничего не значит, когда она, наконец, приходит за тобой, тебя уже нет. Остается лишь короткий твой след на длинной дороге. Но виден он будет недолго – Ветер Времени заметает пылью лет абсолютно все следы.
Первые дни после смерти отца, приезжая к матери, я постоянно сталкивался с присутствием его в доме. Неразгаданный до конца кроссворд, недокуренная пачка сигарет, оставшаяся не отремонтированной магнитола...
Тапочки отца, сломанный карандаш, уложенные в шифоньер сорочки, кожаная куртка, которая так и осталась висеть на вешалке, любимая ложка отца – все напоминало о нем, заставляя забыть о могиле, медленно зарастающей неистребимой кладбищенской травой. Казалось, что отец просто вышел из дома за свежими газетами. Лишь докурив сигареты из начатой отцом пачки, я понимал, что он ушел навсегда.
Юность рождает ощущение бессмертия. Это время, когда ты не задумываешься о том, что ждет тебя в конце пути. Потом возникает понимание того, что тебе вручен билет в один конец.
Если посмотреть из гавани, которую однажды покидаешь, обязательно увидишь гавань, в которой тебя ждет Бог.
Мир начинается с крика и заканчивается стоном.
Виктор Астафьев в посмертной записке написал, что он пришел в мир добрый с чистой душой, усталый и разочарованный покидает его. Ему оказалось нечего сказать миру. Да и нуждались ли окружающие в каких-то словах усталого и бессильного старика, всю жизнь писавшего книги, боровшегося против поворота сибирских рек на юг, против засоления озера Байкал и написавшего горькие книги жизни «Последний поклон» и «Царь-рыба»?
Да черт с ними с реками! Умирает великая культура. Вымирает народ. Медленно гибнет страна.
Что при этом смерть одного человека?
Умер А. Вознесенский, а стихи как писались до него, так и будут писаться и дальше. Их продолжали писать после великого Пушкина, их писали после Лермонтова, после Есенина и Маяковского. Книги будут писать после нас – посредственных литераторов, замахнувшихся по глупости своей на вечность, испивших из тайной чаши, в которую налит напиток богов – коктейль из умения мыслить, умения излагать свои мысли с бедной щепотью таланта или без оного. Нет никакой разницы между смертью бомжа и академика, в жизни она, эта разница, была, а в смерти ее не стало. Смерть уравнивает всех, какие памятники не ставь на могилах – память нужна только живым и никак не мертвым.
Может, братья Стругацкие, завещавшие развеять свой прах над памятными местами, были правы – нет ничего относительно вечного, чем парк, в котором ты любил гулять и где мечтательно смотрел на водную гладь пруда. Таким образом хоть немного приобщаешься к вечности.
Смерть существует для живых, мертвых она не застает дома.
Как быстро пролетела жизнь!
Вчера еще ты оглашал дом криком, нежно лепетал что-то матери на птичьем детском языке, а вот тебе уже шестьдесят лет, а ты по-прежнему косноязычишь, но теперь уже по причине отсутствия зубов. А между этими датами случилась жизнь – «ты родился, рос, кормился соскою, жил, работал, стал староват – вот и жизнь прошла, как прошли Азорские острова».
Почему так мало?
А и в самом деле – три года младенчества, десять лет отрочества, юность уложилась в шесть лет, молодость – в десять, зрелые годы – в двадцать, и вот – пожалуйте бриться – старость. Между прочим, в восемнадцатом веке человека, которому исполнилось за пятьдесят лет, считали глубоким стариком. А жить-то когда?
У Бунина прочитал прелестную притчу о том, как Бог раздавал годы. Человеку, волу, обезьяне и собаке он дал по двадцать лет жизни. Первым взмолился вол: «Помилуй, Господи, двадцать лет пахать, не снимая ярма? Хватит и десяти, ладно?» Тут же выскочил человек: «А десять отдан мне!» Бог кивнул: «Да будет так». Тут и собака запросилась: «Нет, Господи, для меня двадцать лет много. Жить в будке, околевать от мороза и сторожить чужое добро? Хватит и десяти». «А десять отдай мне», – сказал человек. «Да будет так», – сказал Бог. Обезьяна посмотрела в лужу и тоже к Богу: «Мне тоже много. Двадцать лет ходить образиной с красным задом? Благодарю покорно. Хватит и десяти». «А десять отдай мне», – настоял человек.
И что же? Десять лет человек живет в свое удовольствие – ведь он еще ребенок, о котором заботятся другие, потом пашет как вол, нарабатывая себе состояние, десять лет сторожит заработанное как собака, а десять лет в старости живет плешивой голозадой обезьяной.
Вот и я проработал сыщиком тридцать лет, а когда стал непригоден хватать и не пущать, простились со мной и даже слова доброго не сказали. Я не обижаюсь. Это обычный удел сторожевого пса.
Менты на пенсии обычно долго не живут. Интенсивность жизни не та, расслабляется человек, безделье его донимает. Не считать же прежним режимом деятельности работу охранником – там ведь сутки на работе, двое дома. И что же чаще всего они делают в свободное время? Пьют, заразы!
Одно время я полюбил рыбалку.
Хорошо сидеть у воды, следить за стремительными стрекозами и поглядывать, не дергается ли пока еще спокойный поплавок. Если ты по натуре своей рыболов, то обязательно склонен к философствованию. Склонность к философии и рассуждениям всегда присуща русскому человеку вообще, но коли он общается с природой – не миновать ему мыслей о странности человеческого существования и места человека в окружающей его жизни.
Вот так я сидел однажды, смотрел на поплавок и не заметил, как сгустились тучи, полил дождь, и небо разродилось сухим кашлем грома. Я лично заспешил к развесистому тутовнику, а незнакомый мне рыболов, промышлявший карася рядом, продолжал ходить вдоль берега, взмахивая удилищем. Удочка у него была на заглядение – метров пять, из какой-то синтетической смолы. Нет, я его понимал, в дождь всегда лучше клюет. Но не в грозу же!
И только я про это продумал, совсем рядом раскатисто грохнуло, голубовато зазмеилась молния, а когда она исчезла, мужика на берегу тоже не было. На берегу оставались только резиновые сапоги, из которых курился легкий дымок.
Вот так – раз и человека не стало. Быстрота человеческой смерти ошеломила меня. Только что ходил по берегу жизнерадостный и упрямый человек, поставивший себе целью не уйти от реки без улова, и вот уже нет его, только сапоги остались, даже удочка испарилась.
Не так ли к нам всем проходит смерть? Мой сосед по подъезду собрался на дачу, вышел на улицу, сел в машину, вздохнул и... Через мгновение он уже отчитывался перед ангелами на небесах.
Обширный инфаркт. Не зря он жаловался на сердце.
Нет, ничего не имею против такой кончины. Хуже, когда прежде, чем дать Богу ответ, долго болеешь, мучаешь себя и родных, шкандыляешь, скрипя суставами и жалуясь на несовершенство жизни.
Но человек предполагает, а пряники раздает Бог.
У китайцев было проклятие: чтобы тебе жить в эпоху перемен.
Оно и сбылось – моему поколению досталась эпоха перемен, старая общественная формация сменила новую. Нет, сначала мы стали строить социализм с человеческим лицом, но так увлеклись этим делом, что построили капитализм со звериным оскалом.
Перестройка началась с укоризненных криков, что организаторы русской революции не правы. Нельзя все отнять и поделить. Таким образом социальной справедливости не достичь. В чем-то верные слова. Наверное, это несправедливо – взять и отнять. И поделить поровну. Что-то в этом есть от первобытно-общинного строя, когда мамонта заваливали всем коллективом, а мясо делилось в соответствии с социальной значимостью каждого члена племени.
Под шумок снова начали отнимать. И делить начали. Только не поровну, и не в соответствии с социальным вкладом. Делить начали по справедливости. Так, как эту справедливость понимали лица, допущенные к дележке. Надо сказать, что деление получилось своеобразное. Кто-то стал владельцем заводов, газет, пароходов, но большинству досталась лишь свобода слова, я бы даже сказал свобода матерного слова. Потому что без мата эту самую дележку не прокомментировать.
Хотелось бы знать, как воспринял бы прошедшую дележку А.Чубайс, если бы в результате этой дележки ему досталось не хлебное место в РАО ЕЭС, а старая покрышка от списанного трактора «Кировец»? Как бы воспринял дележку внук коммунара Е. Гайдар, если бы в результате он не оказался в директорском кресле института, занимающегося проблемами переходного периода, а пополнил бы своей персоной деклассированные ряды люмпен-пролетариата, выброшенного из квартиры деловитыми и озабоченными братками? Не думаю, что такую дележку Чубайс и Гайдар приняли бы всем сердцем и душой. (Вот она, свобода слова – режу правду-матку, и ничего мне за это не будет – ни коня, как говаривал Василий Иванович Чапаев, ни шашки новой).
Деление по справедливости закончилось обычным порядком – снова отняли и снова разделили. Но уже между собой. Как вы понимаете, лосенок был маленький, на всех его все равно не хватило бы. Все произошло в точности с прогнозом одного поэта: «Одному – бублик, другому – дырка от бублика. Это и есть демократическая республика».
Люди, поделившие все между собой, пугали нас призраком гражданской войны, если правила дележки задумают пересмотреть. Да не будет никакой гражданской войны – у новых собственников, ободравших и обидевших всю страну, сил для защиты захваченной собственности нет. Они предлагают нам всем пользоваться той свободой, что они для нас выстрадали, – свободой слова. Правда, теперь все понимают, что говорить можно все, что угодно – никому от этих слов не холодно и не жарко. Можно назвать наших олигархов жуликами и бандитами. Они лишь утрутся и ухмыльнутся: чего уж там, стерпим, главное, что миллиарды останутся при нас. А вы смело критикуйте, у нас свобода слова, можно даже с использованием ненормативной лексики, мы же понимаем, что у вас на душе накипело.
Они добры. Они готовы умереть за то, чтобы вы могли свободно высказать свое мнение о происходящем. Они не готовы лишь к тому, что у них могут что-то отнять. Для тебя. Тем более, они не готовы делиться.
Нам осталось только быть свободными в словах и выражениях. Вот такое у нас демократическое право, вот за это боролись поколения диссидентов.
И все-таки один урок мы все получили. Сначала мы поняли, что отнять и разделить на всех, конечно же, нехорошо. Нельзя отнимать чужое. Для этого обществу потребовалось семьдесят лет. Но всего за десять-двенадцать лет мы отлично поняли, что отнять у всех, чтобы присвоить – ничуть не лучше.
Отнять и разделить – это для хама пролетарского.
Отнять и присвоить – программа буржуазного хама.
Вы заметили между ними что-то общее? То, что их сближает, делая сторонами одной и той же монеты – стремление отнять, а не создать или построить.
Самое страшное, что человеческую природу ничем не исправишь. Человек – это беспринципное существо, обладающее мыслью, которую он тратит на то, чтобы найти выгоду для себя. Отдельные исключения только подтверждают общее правило.
Казалось бы, чего проще – работай на благо всех. Если каждый будет работать на всех и работать добросовестно, то всем будет хорошо. Но выясняется, что это невозможно. Всегда найдется человек, который захочет оседлать производимые блага и использовать их по своему усмотрению. Чаще всего он распределяет эти блага для себя и своих близких, для своего окружения. А меньшую часть делит на всех остальных. И что удивительно – люди доверяют ему это распределение, хотя и понимают, что он несправедлив. Иногда это происходит в силу собственности, которая является священной и неприкасаемой. Но еще гораздо чаще – в силу обмана. За многие века люди научились говорить красиво и хорошо. Но если отбросить словесную мишуру, то все сводится к одному – отнять у большинства и использовать в своих интересах.
Натуру человеческую тоже пытались сломать на протяжении веков. Чаще всего это был путь страха и крови. Но вот что удивительно – за воровство рубили руки и головы, а оно оказалось неистребимым. Каждая революция преследовала благородные цели, но кончалась одним – любая революция пожирала своих детей.
Все заключалось в низменности человеческой природы – подавляющая масса людей живет одним принципом, который заключается в создании полного благоприятствования для себя и своего окружения. Остальные люди интересуют отдельную особь только с точки зрения их использования в своих интересах.
Жизнь упирается в экономику, поэтому классики марксизма правы говоря о том, что квинтэссенцией экономики является политика. Политика – это искусство под трескучие речи о благополучии всего человечества оттяпать в свою пользу и в пользу своего окружения самые лакомые куски и тем обеспечить сносность своего существования и благополучие своего рода.
У происходящего биологические корни. Если Дарвин прав, а он, несомненно, прав, то все упирается в заложенный в человеческую природу закон – любым путем обеспечить приоритет и тем самым выживаемость своих потомков. Отсюда вытекает, что человеческую природу ничем не изменишь – желая обеспечить сносные условия существования для себя и своих потомков, человек и впредь будет делать для этого все, используя как достойные, так и недостойные методы для достижения своих целей. Использование красивых слов о всеобщем благополучии и равных условиях есть всего лишь своеобразный способ мимикрии, способ замаскировать свои истинные намерения. И тут хоть режь его, он ни на йоту не изменится – нельзя изменить свою биологическую сущность на уровне условных рефлексов, можно лишь в силу воспитания как-то противостоять ей, принудительно используя иные поведенческие модели.
Вот и случилось, что все мы живем в эпоху перемен.
В яркий фантик очередной революции завернули невкусное дерьмо.
Нет, читатель, мысли у меня не расползаются.
Я просто хочу, чтобы тебе не было тесно в рамках повествования, чтобы ты читал как жил, ведь тебя тоже посещают разные мысли, и ты не хочешь, чтобы автор заранее подавил тебя своей направленностью – для автора нет ничего хуже собственных истин, которые он навязывает другим. Поэтому будь свободен и самостоятелен, если тебе не нравится одно, ты обязательно найдешь что-то другое, а если и не найдешь – я только разведу руками: ну, извини, не угодил!
Не забудь, ты сейчас разговариваешь с будущим покойником, поэтому осознай – это обязательная принадлежность любой жизни, и нет на Земле существа, который благополучно обманул смерть. А поэтому давай разговаривать откровенно, слава богу, мы с тобой одной человеческой крови, и нам не надо хитрить. Каждого из нас ожидает один неизбежный конец.
В конце жизни я оказался чужаком в родной стране.
Я – некропатриот. Я люблю свое ушедшее Отечество. Не знаю, может, я его идеализирую – над нами горели звезды. Теперь мы уткнулись мордами в кормушку. Идет гонка – кто больше возьмет, кто станет богаче. Разве богатство хранится в банках или под матрасами? Всюду разговоры о деньгах – выиграй миллион, заработай три, укради миллиард. В газетах сплошь сообщения – господа на светских раутах и тусовках. Быстро все привыкли жить господами. Но если есть господин – должен быть и раб. Не стоит забывать этого – сегодня ты кривляешься господином, завтра на тебя наденут хомут раба. У любой свободы есть своя портяночная изнанка. О ней просто предпочитают не говорить вслух. Не принято.
Читатель!
А ведь мы с тобой оба – строители. Одно время строили социализм, сейчас строим капитализм, зодчие всегда где-то наверху, они не дают нам эскиза всего строительства, они говорят, что нам это ни к чему. Как сказал писатель-фантаст Б. Стругацкий: «Будущее создается нами, но не для нас».
Строители должны видеть только голые стены. Жить в светлом будущем будут потомки, но и это не факт – ясно одно, жить в нем будут сидящие наверху. Они там обитали с начала времен.
Попробовал бы Горбачев объявить в восьмидесятые, что мы будем строить светлое капиталистическое будущее. Да его бы по кочкам понесли, так мы все привыкли к своему недостроенному миру, ведь мы даже не представляли, что можно строить что-то другое. Но мы так ничего и не построили. И понятно почему. Биология нам мешала строить социализм.
Глупо полагать, что Сталин не видел главного тормоза на пути к созданию нового общественного строя. Несомненно, этот вопрос был приоритетным – не случайно в годы после гражданской войны энтузиазм одиночек, присущий буржуазному строю и направленный на то, чтобы добиться индивидуального успеха, пытались – и довольно успешно – заменить энтузиазмом масс.
Но в воспитании человека с новым отношением к труду Сталин сделал серьезную ошибку – он сделал ставку на страх. Страх может притушить хватательный рефлекс, но не более того. Загоняя несогласных с его теориями людей в лагеря, он создавал предпосылки для будущего поражения. Общество не прощает своей пролитой крови, во имя каких бы светлых идеалов она не проливалась. Люди, попавшие в заключение и пробывшие там длительное время, не становились сторонниками сталинских идей. Кнутом невозможно вразумить человека, можно только воспитать в нем ненависть к человеку, использующему этот кнут. Отправляя людей в лагеря по мотивам политическим, правящий режим только создавал все новых и новых своих противников, и это не могло не сказаться при будущих послаблениях, которые были неизбежны с уходом от авторитарной жесткой власти.
Рано или поздно за кровь должны были спросить.
Когда авторитарный гнет заменяется либеральными послаблениями, общество на какое-то время обретает уверенность в себе. Время после смерти Сталина было благодатным – выросло поколение, желающее изменить мир в лучшую сторону. Именно тогда мы могли бы перешагнуть через себя, сломать биологический закон выживания – об этом свидетельствовал народный энтузиазм, бешеный интерес к коммунистическим утопиям вроде «Полдня XXII века». Но в стране, где все принадлежит государству, где правит номенклатура, уже началось – в силу либеральных реформ – движение в сторону криминализации хозяйственной стороны жизни. Иначе и быть не могло – номенклатура потеряла страх перед неизбежным возмездием и пустилась во все тяжкие в надежде улучшить собственную жизнь. Идеалы, выросшие внутри общества, она не воспринимала всерьез и использовала для достижения собственных целей. Личная свобода была важнее свобод общественных. Нас поманили близким коммунизмом и утянули в криминально ориентированную экономику – ведь коммунизм строился не для всех, а для избранных.
Лосенок был маленький.
Меня смешат попытки новоявленной буржуазии стать новым дворянством России. Как они смешны и противны – люди, не создавшие ничего, но нахапавшие в силу своей изворотливости. Они напоминают судаков в период жора, говорят, что в этот период судак хватает все, что попадается на глаза. Их претензии на руководство страны беспочвенны, однако они полагают, что деньги позволят им купить профессионалов, которые помогут. Но профессионалы не продаются, можно купить лишь тех, кто готов продавать себя, а из таких очень редко вырастают хорошие специалисты.
Еще мне противны люди, которые готовы продаваться – музыканты, которые призывали нас в дни выборов голосовать сердцем, а не головой, писатели, устроившие переворот и разрушившие Союз писателей, для того, чтобы временно усесться на теплых местах. Ну, и где теперь Евтушенко? В любимой Америке? А кто помнит сейчас имена прорабов перестройки – Нуйкина, Костюковского, Панченко, Савельева, Оскоцкого, Афиногенова, Суровцева, Черниченко? Где их книги? Серость останется серостью, в какие бы одежды она не рядилась.
Сломав старый мир, они подготовили разрушение нового, народившегося.
Не люблю людей, которые меняют свои убеждения. Что-то в этом от проституции – готов спать с любым, лишь бы деньги платили. Помню ранние стихи Е. Евтушенко – все хотел с лучшими представителями поколения в коммунистический мир. Времена изменились – теперь он тянется в светлое капиталистическое завтра. И в конце жизни мечтает на поезде прокатиться от Калиниграда до Владивостока. Тщеславие? Подражание Солженицыну? Тот въезжал в Россию с Востока, а я въеду с Запада. И толпы людей будут меня встречать и восхищаться моим творчеством. Это уже от лукавого. Дьявол любит искушать. Тот, кто предал прошлое, не имеет будущего.
Нормальному человеку этот краснобай неинтересен.
Сегодня думал так, а теперь иначе. Бывает. Особенно если ты плохо информирован. Узнал все – изменилось отношение к случившемуся. Но когда ты пишешь высокопартийные стихи или заявление о приеме в партию, мотивируя это желанием быть в первых рядах строителей коммунизма, становишься секретарем партийной организации, а потом бросаешь партбилет и истово отдаешься вере в Бога, это уже нечто другое. Либо и вера в Бога у тебя такая же, как вера в коммунизм, либо ты лукавил, говоря о первых рядах. Не в первых рядах строителей ты хотел бы быть, а в первых рядах у кормушки, право на которую тебе давала красненькая книжица с изображением Ленина.
Впрочем, люди бывают разные – были у нас и Генеральные секретари, продавшие свою партию за чечевичную похлебку. Горбачев, рекламирующий пиццу! А что вы хотели от человека, который предал Германию и престарелого Хоннекера, отдав его на неправомочный суд, предал свою армию, выгнав ее из европейских уютных казарм в чистое поле, потом предал взрастившую его и сделавшую своим лидером партию, а в довершение ко всему начал продавать оптом и в розницу вырастившую его страну? Большего унижения страна, пожалуй, не знала. Впрочем, я, как всегда, вру – было еще, все было! Пьяный Ельцин, который дирижировал в Германии оркестром и братался с фашистами, мочился на глазах у американских конгрессменов на колеса самолета и пьяный в одних трусах метался у Белого дома, чтобы поймать такси и поехать за пиццей, вооружил чеченцев и развязал против них кровавую войну. Был ГКЧП раз и навсегда опрокинувший веру в способность нынешних большевиков совершать перевороты. Были дураки, которые вступали в партию для того, чтобы прилюдно сжечь свой партбилет.
Но как-то это все не затрагивало меня, находилось на периферии моего сознания.
Однажды популярный, но недалекий Иван Ургант в передаче СМАК заявил, что он порубал сельдерей, как красный комиссар жителей украинской деревни. И взбаламутил все украинское националистическое стадо. Ведущий телевидения такого уровня, конечно, должен был думать, что говорить. Язык оказался быстрее мысли. Ну, ляпнул в азарте, не удержался от каламбура! Но вот что удивительно – почему-то красного комиссара с саблей все восприняли как русского. Хотя среди комиссаров одесских и жмеринских местечковых ребят было больше, чем надо. На Украине и своих комиссаров хватало! Один Никита-кукурузник из Юзовки сколько хохляцких душ загубил! А красный командир Махно, награжденный орденом Красного знамени? Сколько он порубал за анархистскую идею? А палач Харькова Саенко, он что, из русских? Павел Дыбенко родом из Черниговской области, а не из Подмосковья! А хлопцы, рубившие таких же хохлов во славу Степана Бандеры? Что же вы всколыхнулись из-за слов телевизионного краснобая и вызверились на него как бык на красную тряпку? Ребята, и у нас и у вас своего дерьма всегда хватало! Да и сейчас выше крыши.
Между прочим, убийца, даже если он освящен государством и получил право, остается убийцей. Палач, как его не раскрашивай, как не прикрывай его сущность лозунгами, остается тривиальным палачом. Если люди знают, чем он занимается, они инстинктивно сторонятся палача – профессия эта не вызывает уважения, она отторгается самим человеческим существованием. Поэтому палач НКВД Рюмин мог заставить женщину отдаться ему только страхом, о любви к палачу не могло быть и речи.
Палач не знает роздыху,
Но все же – черт возьми!
Работа-то на воздухе,
Работа-то с людьми...
В Волгограде сохранился гараж, где приводили приговоры в исполнение. Там, по рассказам, расстреляли Варейкиса и других партийцев, бодро голосовавших за смерть других и совсем не предполагавших, что Ангел смерти зацепит своим крылом и их. Я ходил по гаражу и представлял себе, как палач стреляет им в затылки из нагана, потом берет шланг и начинает смывать кровь и кусочки мозга – в гараже должно быть чисто. Потом он осматривает себя – не попало ли что на одежду, и успокоенный отправляется пить водку. В моем представлении он обязательно должен был пить после акции, водку – а как иначе успокоить свою совесть или, если она отсутствовала, хотя бы пригасить беспокойство по поводу своей дальнейшей судьбы.
Гараж (он сейчас находится на территории третьей больницы) этот мне показывал палач из прошлого времени, он же давал скупые пояснения по поводу тогдашнего приведения приговоров в исполнение. Он дожил до шестидесятых годов и сидел в столовой УВД, и в одиночестве пил водку – нелепая и страшная фигура из прошлого, не дан бог увидеть ее еще когда-нибудь!
Люди привыкают к смерти.
Патологоанатомы относятся к своим пациентам как к неодушевленному куску плоти, который надлежит распластать, чтобы выяснить причину смерти. Могильщики видят в смерти приработок, не более. Работники убойного отдела видели в каждом трупе загадку, следовало выяснить, кто сделал это и почему. Даже работники морга не думают о том, что лежит в подвалах и холодильниках, от мысли об этом можно было сойти с ума.
Но как можно привыкнуть к работе палача? Делать мертвое из живого доступно лишь палачам и убийцам. Сделать живое из мертвого – задача посильная Богу.
И все-таки странные наступают времена.
Собственно, они уже наступили. Еще в разгар перестройки задержанный по подозрению в убийстве М. изъявил желание исповедоваться у священника. Без этого он отказывался давать какие-либо показания. Разумеется, его просьбу удовлетворили. Приехавший для совершения таинства отец Анатолий был деловит и имел при себе чемоданчик с необходимыми принадлежностями. Надо сказать, что священники народ деловой, в чем-то они схожи с судмедэкспертами и, прежде всего, главным – ежечасной готовностью к выезду для спасения грешной души. Разумеется, отец Анатолий понимал наше профессиональное любопытство, а потому пресек его на корню, выбрав для исповеди комнату, где его никак не могли подслушать. Впрочем, после исповеди и М. из подозреваемого быстро стал полноценным убийцей – он уже ничего не скрывал, или, если говорить точнее, почти ничего. Если от Бога у него секретов не было, то с милицией он полной откровенности так и не смог проявить.
Все чаще и чаще заблудшие души обращают свой взгляд к небесам.
Правда, небеса им кажутся тем самым чертогом, где они спасутся от возмездия земного.
И вот уже члены различных «бригад», погрязшие в грехе, щедро отчитывают «зелененькие» на строительство храмов, чиновники, не пренебрегающие мздой, торопятся выделить для Божьего храма все новые и новые места, даже милиция, которая, как теперь стало известно, состоит не из безгрешных, одно время радостно штрафовала пьяных водителей, пересылая штрафные суммы опять же на возведение очередного храма. В наивности своей все они полагали, что стоит только покаяться в безмерных своих грехах и постоянном нарушении небесных заповедей, как тут же на них снизойдет прощение, дающее возможность с удвоенной энергией предаться прежним занятиям.
Преступник обращается к Богу после совершенного преступления. До того он о нем не думает – некогда. Надежда на небесное заступничество заставляет их не жалеть денег на храмы и службы, накалывать на своей груди церкви, а то и просто молиться в тюремной камере в надежде, что именно его, уверовавшего, минует людское наказание. Взаимоотношение этих людей с Богом напоминает торговлю – братан, я ведь в тебя верю, я на тебя жертвую, так и ты позаботься обо мне, лады?
Каждого убитого преступного авторитета отпевают в церкви, над каждой могилой кадит ладаном густоголосый священнослужитель, уговаривая Отца Небесного забыть земные прегрешения покойного и уготовить ему достойное место в раю. В общем, грустная получается история, почти как в Евангелии – на двух крестах висели разбойники, и Иисус тем самым был к злодеям причтен. А если имел место в истории случай, когда два разбойника без покаяния и излишнего усердия в Рай попали, то почему сегодня этого нельзя?
В преступнике чаще всего живет не вера, а надежда на спасение. Когда Андрея Чикатило осудили на смертную казнь, за десятки совершенных им убийств, один из корреспондентов спросил, верит ли он в Бога? Ответ самого массового убийцы ушедшего века знаменателен: «Так, средне верю. Больше надеюсь!» Надежда и страх за себя любимого – вот что заставляет большинство преступников возводить очи горе. Никто не задумывается о том, что в храме, возведенном на бандитские деньги, не будет любви и справедливости, что возносить в таком храме молитвы кощунственно. Ведь храм этот поставлен в надежде на спасение, а не на прощение – хотя в этих двух словах кроется огромное различие.
Люди чаще всего живут по принципу: не согрешишь – не покаешься. А быть может, все-таки лучше не грешить? Легко ведь грешить, если после совершенного тобой можно покаяться, а потом снова с усердием взяться за прежние дела – а чего стесняться, если и их можно однажды отмолить? Священнослужители могут мне возразить – покаяние тогда действенно, когда оно искренне. Так ведь искренность понятие субъективное, я лично был знаком с одной дамочкой, которая сладостно предавалась прелюбодеянию, а по выходным бегала в храм – то ли каялась, то ли исповедника своего доводила.
Общество больно.
И это проявляется во всем – в экономике, в политике, в военном строительстве, в отсутствии какой-либо идеологии. Общество без идеологии мертво, теперь это понимают многие. Все чаще говорят о национальной идее, об отсутствии духовных начал, скрепляющих общество. Начавшее перестройку страны руководство тайно надеялось на религию. Для того и ходили бывшие члены Политбюро в церковь, для того неумело крестились у всех на виду.
Религия надежд не оправдала.
Она и не могла их оправдать, прежде всего, оттого что все мы – и в первую очередь прорабы нашего бытия – не уверовав в коммунизм, не смогли и уверовать в Бога. Большинство только надеется на него.
Вера и надежда – не синонимы. Это различные понятия. Уверовавший сделает все, чтобы его идеалы одержали победу, надеющийся станет ждать, когда это сделают другие.
Пока мы будем только надеяться, среди нас всегда будет гулять Смерть.
Нет, я не о религии. Я о вере. Вера в справедливость и свободу куда более важна для строительства общества. А вера в Бога порождает необоснованные надежды на то, что кто-то сделает мир лучше, надо только подождать...
