Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 50 страниц)
Нам дали свободу.
Так говорят, так нас убеждают, так нас стараются заставить поверить. Но это невозможно – как нельзя дать человеку тень, как заставить солнечный зайчик скакать по стеклам в ненастный день, так невозможно сделать человека свободным.
Свободу невозможно дать, она живет внутри человека. Это его естественное состояние – быть свободным. Внешние обстоятельства могут согнуть свободного человека, могут его лишить жизни и ограничить существование рамками тюрьмы и немоты, но не могут лишить главного – той независимости от окружающего мира, которую он себе позволил. Свобода – это решимость быть собой.
Иоганн Вольфганг Гете разделял два вида свобод – свободу физическую и свободу идеальную. Несомненно, следует говорить о свободе идеальной – свободе духа, физическая свобода есть всего лишь приложение к ней.
Гнуться и вставать на колени – удел слабого духом человека.
Быть пленником еще не означает то, что человек несвободен, это доказал Спартак и тысячи его товарищей, выбравших смерть и свободу и ушедших из гладиаторских школ на просторы оливковых рощ и виноградников, чтобы умереть, но остаться свободными. Свобода жила в душах гладиаторов, в противном случае все они пали бы на ристалищах во славу Цезаря и к восторгу воспаленной кровавым зрелищем толпы. Но они предпочли умереть с мечами в руках и свободными людьми.
Свобода жила в душе Сократа, в противном случае он не выпил бы предложенный ему настой цикуты с полным равнодушием к своей судьбе.
Один французский дворянин, проведший десяток лет в Бастилии, в своих воспоминаниях отмечал: «Находясь в узилище я ни одного дня не чувствовал себя пленником, Бастилия была всего лишь клеткой, в которой жила моя свободная душа. Я всегда бы мог покинуть камеру, в которую меня посадили, если бы не чувствовал всей унизительности возможного самоубийства».
Еще Мишель Монтень заметил, что готовность умереть делает человека свободным от всякого рабства.
Готовность умереть.
Раб остаемся рабом, даже если его сделали вольноотпущенником. Подобно Тримальхиону он будет устраивать пиры для своих бывших господ, но не для бывших собратьев по неволе – общение с ними не для него, он уже избрал свой круг общения и тем самым остался рабом, имеющим всего лишь право идти на все четыре стороны. Но он никуда не пойдет, он будет доживать свою жизнь среди господ, в душе оставаясь все тем же рабом, что жил раньше. По зову души он будет славить тех, кого вчера славил в силу своего духовного ничтожества и страха.
Культ личности нельзя навязать, он обязательно живет в душах тех, кто окружает вождя и заглядывает ему в лицо. Именно они поднимают его на недосягаемую высоту и славят громче всех, и именно они радостно бросаются топтать того, кто не выдержал испытания высотой. Но раб не может долго жить без господина, он вновь и вновь будет создавать себе повелителя и подчиняться тому, кто сильнее.
Мало кто знает, но после Манифеста 1861 года, которым было отменено крепостное право, по России прокатилась волна крестьянских выступлений. Вчерашние крепостные, привыкшие к своему прежнему многовековому существованию, не принимали дарованной свободы, им казалось, что их тем самым лишают прав на поля и луга, остающиеся во владении помещиков. Привыкшие жить под барином, они не представляли себе самостоятельной жизни – она казалась им опасной и полной лишений, поэтому они боролись за свое право оставаться рабами, за привычную им жизнь.
Большинство декабристов, отправляясь на площадь перед Сенатом, не мечтали сбросить самодержавие, они всего лишь хотели договориться с самодержцем о приемлемых правилах политической игры, которая определяла жизнь тогдашней империи.
В восьмидесятые годы, находясь в командировках в Туркмении и Узбекистане, я сам видел, как сгибаются люди в поклонах перед баями от Советской власти, как целуют им полу пиджака или край халата.
Вирус рабства продолжает дремать в любом – даже самом демократическом – обществе. Достаточно небольшого внешнего толчка, чтобы он начал губить человеческие души. В каждом человеке живет выпестованный временем раб, живущий ожиданием возможных неприятностей и боящийся их. Свобода – это стремление загнать раба в подсознание, избавиться от его давления, преодолеть трусость, присущую рабу. Это невозможно сделать никакими указами и декретами, они могут лишь создать внешние предпосылки для внутреннего раскрепощения человека.
Выдавить из себя раба может только сам человек. Или родиться свободным.
Нам подарили не свободу.
Нам подарили возможность безбоязненно чесать языки, обсуждая привычки и поступки сильных мира сего. Раньше это делалось на кухнях, теперь можно говорить везде. Размеры клетки, в которой мы живем, всегда относительны – периметр, в котором мы существуем, ограничен рамками квартиры, города, колючей проволокой зоны, границами страны или атмосферой нашей планеты. Безгранична лишь свобода человеческого духа.
Свобода – это то, что живет внутри человека.
Именно она рождает в человеке желание видеть звезды, а не их отражения в грязной луже. Поднять глаза от земли и увидеть окружающий мир – вот принцип свободного человека. Перед этим желанием бессильны тюрьмы и казематы, перед этим желанием пасуют тираны. Свобода, живущая в человеке, перекраивает империи, рушит тирании, преодолевает океанские пространства и межзвездные пространства. Просыпаясь в человеке, она дает ему силы творить. Свобода – это цена победы, которую мы одерживаем над собой и над окружающим нас миром.
Представьте себе.
Мрачная крепость среди скал.
Башня, в которой отец и сын.
Два пленника безжалостного царя, обрученные кольцом башни со смертью.
Башню тюрьмы облюбовали чайки и бакланы. Им легко пуститься в стремительный полет с отвесных и безнадежных каменных стен.
Пронзительные крики птиц заставляют задохнуться от безысходности.
Старший пленник собирает пух и перья. Каждый день он делает это и ничего не говорит сыну, чтобы не впускать в юную душу преждевременную надежду.
Башня.
Скалы.
Пустынный морской простор.
Меняющиеся стражи.
День за днем все повторяется, как повторяются полеты стремительных и свободных птиц. Птице для неволи нужна клетка. Человеку достаточно запертой и охраняемой башни – он не умеет летать.
– Кто знает, мой сын, – задумчиво жует сухие губы старик. – Разве существует преграда для человеческого духа? Нас попытались сделать рабами, но разве мы похожи на рабов? Мы – пленники, а не рабы.
Знаешь, какая разница между пленником и рабом?
Сын пожимает плечами, тоскливо и задумчиво разглядывая морской простор.
– Пленники умирают свободными людьми, – говорит старый узник. – Рабы остаются рабами, даже обретая свободу.
– Слова, – грустно говорит сын, упираясь горячим лбом в холодный камень стены.
Но время идет, и сроки исполняются.
Отец протягивает сыну два огромных крыла, искусно изготовленных из птичьего пуха и перьев.
– Тебе пора, – говорит он. – Пора обрести свободу.
– Но эти крылья не выдержат меня, – пугается молодой узник. – Я упаду на камни и разобьюсь.
– И все равно ты умрешь свободным, – говорит отец. – Мне не хватило времени для изготовления второй пары крыльев, но это совсем неважно. Важно, что ты обретешь свободу, даже если расчеты не верны, и ты упадешь на скалы.
– Но для этого не нужно крыльев, – сомневается молодой узник. – Достаточно шагнуть в это окно.
– Тогда решат, что ты сошел с ума от отчаяния, – объясняет старик. – Увидев крылья, царь поймет, что ты принял смерть в надежде.
– Прощай, отец! – говорит юноша, закрепляя крылья на плечах.
– Прощай, – говорит старик, помогая ему.
Трудно сделать шаг, если перед тобою бездна. Но еще труднее согласиться с тем, что ты раб. Только обретая уверенность в полете, можно почувствовать себя свободным. Свобода – это возможность ощутить бесконечность небес.
– Ты летишь, Икар! – слышен радостный крик из окна.
– Я лечу! – счастливо отвечает с небес Икар, неуклюжими и пока еще неуверенными взмахами набирая высоту.
– Ты свободен!
Да, свободен. Радость полета, пьянящая легкость глотков воздуха, обретение высоты. И вот уже рядом солнце. Еще немного и до него можно уже дотянуться, еще немного и его можно будет коснуться рукой...
Мало было бежать из тюрьмы. Понадобилось, во что бы то ни стало, дотянуться до солнца.
Достичь невозможного – вот принцип свободного человека. Коснуться солнца и дерзко посмотреть – далеко ли до ближайших звезд?
И все-таки любая свобода относительна.
Этим она и опасна.
Речи Христа не понравились книжникам и фарисеям, за то его и распяли на Голгофе в окружении двух разбойников.
Речи Сократа не пришлись по душе вольнолюбивым жителям Афин, поэтому его и заставили выпить цикуту.
Непонятные разговоры Джордано Бруно о множественности миров испугали священников, оттого-то его и сожгли на костре. Чтобы не пугал мирян возможностью инопланетных агрессий!
Всю свою историю человечество мечтало о свободе внешней, не подозревая, что истинная свобода кроется в его душе.
История человечества – это история его борьбы за свободу.
Возьмите Декларацию независимости США – там все сказано. Борьба велась за независимость и свободу.
Но как только общество начинало провозглашать какие-то свободы, государство сразу же начинало формировать ОМОН или использовать любые иные средства, чтобы не дать своим гражданам этими свободами воспользоваться.
В российскую революцию 1917 года многие буржуа прикалывали к лацкану пиджака красную гвоздику и поздравляли себя с падением самодержавия, не догадываясь, что жить им осталось, пока эта гвоздика завянет.
Крестьяне увлеченно делили помещичью землю, еще не подозревая, что к ним придут продотряды, сформированные из тех, кто не сеет и не пашет, а урожай собирает круглый год.
Русские солдаты втыкали штыки в землю и уходили с фронтов империалистической войны, даже не думая, что совсем скоро правители идейно разделившегося мира пошлют их на куда более страшную и кровавую гражданскую войну.
Бердяев и другие философы спорили о природе коммунизма, еще не зная, что в порту уже стоит пароход, на котором их вместе с вредоносными идеями увезет далеко-далеко от страны, где этот коммунизм собирались построить.
Оппозиция в победившем рабоче-крестьянском государстве яростно спорила со своим Генеральным секретарем, не понимая, что по мнению одной из сторон в споре колымские лагеря – наилучшее средство для исправления неправильных политических взглядов.
В 1962 году известный кукурузовед СССР Никита Сергеевич Хрущев приказал стрелять в голодную демонстрацию рабочих в Новочеркасске и давить их танками.
Так это же в тоталитарные времена! – скажете вы. – Сейчас все изменилось.
И все-таки настоятельно рекомендую: как только где-то заговорят о свободах, осторожно оглядитесь и выясните, где кучкуются бравые ребята в кожанках или черных робах. Если они где-то рядом, а в руках у них рации и дубинки, можете мне поверить – невнимательному и токующему от предвосхищения свобод гражданину мало не покажется!
И это естественно – провозглашаемые свободы часто противоречат этическим, моральным и политическим воззрениям, которые защищает государство.
Наше время не стало исключением из правила.
«Жить не по лжи» – подхватили мы лозунг мудрого и брехливого Исаича. И стали жить, как советовал Солженицын, – не по лжи. Святая простота – он, похоже, верил в то, что говорил.
Стали жить не по лжи?
Как только подходит время свободных выборов, на нас накидывается стая политологов. Нам предлагают голосовать не разумом, но сердцем, кандидатуры зачастую такие, что им не нами руководить, а отбывать наказание в колонии строгого режима. И многие – оболваненные, оглупленные – голосуют именно за них.
Провозглашенная свобода бизнеса у нас обставлена такими рамками, что трудно понять, как предприниматель ухитряется выживать в созданных условиях. Но говорят, что мы создаем все условия для бизнеса.
Цены за квартиры, газ и электричество растут, но нас уверяют, что все это делается исключительно для нашего собственного блага, а то и прямо по нашему волеизъявлению.
Министр финансов Кудрин сказал: рост цен означает то, что люди стали жить лучше и готовы больше платить за поставленный им продукт. Вы когда-нибудь видели дурака, который вместо рубля с готовностью достает из кошелька червонец?
Что нам в свободе митингов и демонстраций, если митинги запрещают, а демонстрации разгоняют лихие ребята в черных масках, с дубинками и электрошокерами в руках? Времена Горбатого моста, где сидели шахтеры с касками в руках, уже прошли. И пустыми кастрюлями, слава Богу, настучались. Сейчас все иначе. Вон, Гарри Каспаров вышел, помитинговал, потом пять суток в камере шахматные задачи в уме решал. А ведь всего-то и хотел – пройти в компании единомышленников по улицам, выкрикивая, что с чем-то не согласный.
Говорят, в камере кричать сподручнее – от стен отражается эхо и создается подобие многоголосия.
Более всего поражает жестокость, с которой митинги и демонстрации разгоняются. Можно подумать, что бойцов ОМОНа воспитывала не мать, а если и мать, то сами знаете чья.
Да что там говорить – на простого неверующего стали смотреть как на исчадие ада, даже бывшие яростные богохульники на вопрос о вероисповедовании стали писать осторожное «агностик», то есть верующий в непознаваемое.
О свободе слова я уже не говорю, в последнее время писать то, что думаешь, стало возможным лишь ночью на заборах, говорить, правда, можно сколько угодно – но дома на кухне, призвав в качестве слушателя жену и детей, в крайнем случае, хорошо подвыпившего собутыльника.
Все чаще стали заговаривать... нет, упаси Боже! не о цензуре, а скажем так, мягком контроле над тем, что говорится и пишется. Ну, скажем, создать общественные комитеты по контролю над телевидением и прессой. Чтоб, значит, не писали или не показывали разной ерунды, не будили в человеке темные и звериные инстинкты. Но мы ведь это уже проходили и не раз. Всякий контроль над деятельностью творца, как бы нежно он не начинался, заканчивается для упомянутого творца в лучшем случае лагерем или ссылкой, а для произведения искусства спецхраном или костром.
В Германии образца 1935 года выбирали костры, у нас в СССР нравы были мягче, только мы до сих пор не все достали из специальных хранилищ, многое там исчезло безвозвратно. Мне возразят, что сейчас это невозможно, не те времена! Ой ли? Много ли времени прошло с тех пор, как молодежные активисты жгли на площади книги писателя Сорокина? И сколько времени надо, чтобы явление из частного случая стало общим правилом?
Цензором у Пушкина был Николай Романов, у Михаила Булгакова и Бориса Пастернака – Иосиф Джугашвили. И что, это им здорово в творчестве помогло? Нравственность – понятие общественное, но у художника и властителя понятия о нравственности, как правило, диаметрально противоположны.
Количество культурного мусора всегда хочется сократить. Только Боже упаси прибегать при этом к государственным методам!
Есть хороший анекдот. Заблудился в лесу мужик и кричит. Появляется медведь. «Чего кричишь?» «Да вот, заблудился». «А кричишь-то чего?» «Ну, может, кто услышит...» «Ну, я тебя услышал. Тебе что, легче стало?» Все правильно. Не дай бог твои сомнения и недовольство услышит государство. Услышит и внимание обратит. Легче от того тебе точно не станет.
Многие до сих пор вздыхают по твердокаменным временам.
Наше государство похоже на ребенка, который дает товарищу поиграть своими игрушками. Однажды, на что-то рассердившись, оно начинает забирать эти игрушки обратно.
Вот уже русских антиглобалистов начинают отлавливать прямо на станциях отправления, рвать их железнодорожные билеты и отбирать документы. И правильно – незачем своим внешним видом вызывать отрицательные эмоции у глав европейских государств! А то, что с антиглобалистами делают в других государствах, и смотреть страшно – дубинки гуляют направо и палево, слезоточивый газ клубится по улицам, участников демонстраций штрафовать не успевают по причине многочисленности.
Закон и порядок!
И ОМОН врывается на предприятие, в котором усмотрели простое нарушение финансовых правил, и лупит нарушителей по головам, спинам и другим уязвимым частям тела.
А чтобы не нарушали!
Все правильно – народ имеет право на свободы, но эти свободы не должны противоречить интересам государства. Свобода – это осознанная необходимость поступать так, как требуют интересы общества. Жаль вот только, что истинные интересы общества известны только тем, кто сидит наверху у руля и кормила. А они живут по Лабрюйеру, который однажды заметил: «Разве может человек считать благом такую свободу, которая чересчур велика, бесполезна и внушает ему лишь желание быть менее свободным?».
Мы в начале долгого пути.
Пока мы лишь провозгласили основные свободы, теперь предстоит сделать их частью своей повседневной жизни. Пока у нас все по Михаилу Пришвину: «Всем научились пользоваться люди, только не научились пользоваться свободой. Может быть, бороться с нуждой и крайней необходимостью легче, чем с несвободой. В нужде люди закаляются и живут мечтой о свободе. Но вот приходит свобода, и люди не знают, что с ней делать».
Воистину так. Мы обрели свободу и не знаем, что делать с ней дальше. Возможно, это потому, что обретение свободы явилось следствием декрета свыше, а не борьбы за нее.
Что ж!
Веру мы уже все-таки обрели, надежда на то, что демократические завоевания сохранятся, еще остается...
Дело за малым – обрести любовь к обретенным свободам и научиться защищать их как собственную жизнь.
Как сказал немецкий писатель Карл Бёрне: «Быть свободным это ничто; стать свободным – это все».
Чувство достоинства – неотъемлемая составляющая настоящего человека.
Человек не рожден быть рабом, как любое живое существо на Земле, он всегда рожден исключительно для свободы. И только он создаст клетки и загоны для сожителей по планете. Рабство придумал именно человек – единственное животное на Земле, обладающее чувством собственного достоинства. Мечтая о свободе, человек соорудил клетку для себе подобных – он искренне полагал, что свобода – это его личное достояние, к которому нельзя прикасаться чужим.
Вся история человечества – это история его борьбы за свою свободу и независимость. Народы, населяющие Россию, несомненно, свободолюбивы, в противном случае они не выстояли бы в тех кровавых вихрях, что кружили над русской землей не один десяток веков, не одолели бы иноземных захватчиков, то и дело вторгающихся в наши владения.
Но, обладая чувством собственного достоинства, готовые отдать за него жизнь, когда дело идет об иноземном нашествии, мы становимся удивительно беззащитными и беспомощными в отношениях между собой.
Мня себя христианами, мы постоянно творим себе кумиров – достаточно вспомнить отношения начальника и подчиненного, когда начальник получает право бесцеремонно «тыкать» стоящему ниже его по служебной лестнице, в то время как тот по традиции должен называть его исключительно во множественном числе с обязательным присовокуплением к имени отчества.
Мы не можем иначе – Азия живет в нас – чинопочитание порой доходит до истерии, до глупости, пока не добирается до своей верхней планки – культа личности.
Если деятель науки или искусства талантлив, мы обязательно поднимем уровни оценки до верхнего уровня и объявим его гениальным, если политик хоть сколько-то прозорлив, мы назовем его мудрым и всезнающим, если человек всего лишь вежлив, мы возведем эту вежливость в подлинное джентльменство. Иначе мы не можем. Называя себя христианами, мы в большей степени остаемся язычниками.
С легкой руки телевизионщиков и журналистов у нас появились странные обозначения – культовый фильм, культовый поп-исполнитель, культовая рок-звезда, культовая книги.
Хорошо, когда культу личности сопутствуем хотя бы личность, хотя, на мой взгляд, в самом понятии «культа» нет ничего хорошего, культ – это совокупность религиозно-магических действий, выполняемых в соответствии с канонами, которые выполняются под контролем определенного общественного института. Если говорить человеческим языком, речь идет о попытке создания и навязывания обществу определенного кумира – предмета бестолковой не рассуждающей любви и слепой привязанности. И вот уже с экрана телевизора важно вещает свое понимание мира вчерашний пэтэушник, который возомнил себя великим артистом и мессией, получившим право поучать остальных.
У нашего общества нет иммунитета к подобному зомбированию. Наоборот – в силу своего менталитета – мы легко воспринимаем навязываемые нам шаблоны. От веры в мудрого и доброго царя мы легко обрели веру в мудрого и доброго партийного босса, сейчас нам навязывают новый стереотип – мудрого и всезнающего Президента.
Нам навязывают фильмы, которые не стоит смотреть, песни, под которые можно дергаться на дискотеке, но невозможно без смеха и содрогания вслушиваться в их безграмотные слова.
Нам навязывают партии, которые чужды нашим интересам. Политиков, которых мы интересуем только в качестве голосующего за них навозного электората. Олигархов, которые тащат из дома и вывозят за рубеж все, что лежит плохо, и даже то, что лежит хорошо.
«Что же делать? – спросите вы. – Как отделить полезное от вредного? Как определить истинную стоимость духовных ценностей, которые нам предлагают?»
Как ни парадоксально, выход из ситуации подсказывает самая культовая организация всех времен – христианская церковь.
Иисус Христос говорит о том, что нельзя творить себе кумиров.
Не стоит полагаться на слова человека. Они могут обманывать. Надо обратиться к его делам.
Не надо кланяться авторитетам, они могут оказаться дутыми.
Собственно творя, речь идет об обретении собственного достоинства. Оно начинается с обретения собственного мнения и самоуважения.
Власть – всего лишь слепок общества. Зеркало, в котором отражается окружающий мир. Культура – в широком смысле этого слова – есть цивилизация, которую мы создаем. А что мы создаем? Куда идет наш мир? Камо грядеши? Качество культуры зависит от уровня образованности его общества. И тут начинаются тревоги и сомнения. Культура – всегда производное человеческой души и прямо пропорциональна величине этой души.
Вчерашний косноязычный троечник никогда не станет сладкоголосым оратором, умеющим излагать свои мысли. В этом мы уже могли неоднократно убедиться на примерах местной и всероссийской элиты. Перлы, которые изрекают они, способны довести до умопомрачения. Сплошное «хотели как лучше, а получилось, как всегда». Телевизор страшно включать, речи дикторов и ведущих страшно далеки от чистоты и прозрачности русского языка, которой восторгался В. Даль. Авторы современных книг не чураются подпустить в текст задорного матерка – так ближе читателю, да и раскованнее, считают авторы. Блатная речь стала литературным языком. Если верить телевидению, наш мир состоит из бандитов, сексуальных маньяков, милиционеров, политиков и частных сыщиков. Ну, еще в нем немного манекенщиц и попсы. Радиоволны доносят до нас раскованные речи ведущих, которые на западный манер именуются «ди-джеями». Пошлая чушь, которую они несут, почитается за хороший тон. Мир эстрады деградировал окончательно: музыка в песне существует отдельно от безграмотного текста, весьма отдаленно напоминающего стихи, которые поэтически безграмотный, но трепетно влюбленный третьеклассник трепетно излагает в школьной записке к даме своего сердца.
Недавно почитал сочинения современных старшеклассников. Пришел в ужас – безграмотность и полное неумение излагать собственные мысли. Присмотревшись, обнаружил, что собственных мыслей как бы и нет – все серо, безлико, похоже, наши школьники пользуются одним и тем же набором шпаргалок. Уже необязательно читать книги авторов, входящих в программу, достаточно прочитать краткое содержание, созданное выросшими троечниками моего времени. Осознав, что они живут в рыночном обществе, они торопятся облегчить жизнь современного школьника, а вместе с этим поправить свое материальное благосостояние. Школьники охотно пользуются их услугами. В результате мы имеем безликие сочинения, даже не сочинения, а изложения, в которых серым языком пересказываются чужие мысли и выводы. Своих мыслей о прочитанном у наших школьников в их подавляющем большинстве нет, им некогда читать. Да и зачем тратить время на чтение того, что коротко и доступно – на уровне комикса – изложено в небольшой брошюре. Вся мировая классика на семнадцати листах! «Война и мир» – в двадцати пяти строках!
Ныне в почете точные науки – надо просчитывать прибыль и убытки. На лирику не остается времени. В погоне за чистоганом мир отбрасывает ненужное, оно остается чудакам, отстающим от ритма бега, которым дышат остальные. Не зря же один из постоянно меняющихся министров образования сказал: «Нам творцы не нужны. Нам нужны потребители». Вот так. Нехрен смотреть на звезды в небесах. Держи рыло в корыте. Словами министра нам указали наше место в грядущем буржуазном светлом будущем.
Мы стареем. Наши дети взрослеют. Наступит время, и они все возьмут в свои руки. В том числе и власть. Боюсь, что рядом с ними Жириновский покажется мудрым государственным мужем, сродни Макиавелли, а Черномырдин сладкоречивым оратором, не уступающим Цицерону. А если кто-то вдруг заговорит грамотно и внятно, знайте – это говорящий попугай, повторяющий слова и мысли своих спичрайтеров. Их косноязычие и безграмотность выправлены компьютерным стилистом, созданным в более грамотные времена.
Кажется, мы потихоньку приближаемся к временам, когда человек, читавший Пушкина и Достоевского, станет общественной достопримечательностью, вызывающей почтение и страх, смешанный с состраданием и жалостью – надо же, на что потратил свое время этот удивительный и странный человек!
Прислушайтесь к разговору рядом. «Он старуху – бум! Старуха крякнула, а студент сгреб бабки и смылся...» Это один ученик пересказывает другому бессмертного Федора Михайловича. Будущее идет. Оно решительно наступает. Оно уже совсем близко.
При желании его уже можно коснуться рукой.
Хорошо, что скоро все кончится. Ведь это не мое будущее. Мне хотелось жить в мире, где нет дураков и любителей колбасы. А для строительства такого мира в качестве фундамента должна быть высокая культура. Обществу требуется новая эпоха Возрождения.
Министр – идиот. Совокупность потребителей рано или поздно приводит к войне. Когда ешь свое, чужое кажется гораздо вкуснее. Мне надоело жить в мире, где кусок колбасы или новая тряпка человеку дороже микробов, привезенных с Марса. Такой мир обречен.
Отец бы меня понял.
Я рад, что прожил жизнь свою свободным человеком.
Не знаю, каким будет мой конец – буду ли я в самом конце жизни лежать больным и беззащитным, или смерть настигнет меня неожиданно – в дороге ли, в поцелуе с женщиной, в написании книги, в чтении нового романа или рытье колодца, который в конце жизни захочется мне выкопать. Бессмертных людей не бывает, рано или поздно всему придет свое время – время собирать когда-то разбросанные камни
Что я оставил за своей спиной?
Ветер и свободу лететь по ветру. Каждый с детства умел летать, но едва ли это возможно. И все-таки каждый ребенок умеет летать, хотя бы во сне. Люди, обладающие воображением, ковыряют дырку в парусиновых облаках сцены сегодняшнего дня, им не интересно окружающее, им хочется заглянуть за небесную кулису – а что там, и зачем оно доступно человеку?
Отсюда – вера в загробную жизнь.
Но милый мой алкаш, проживший жизнь от бутылки до бутылки. Скажи – на что она тебе, вечная жизнь? Жить но-прежнему? Ведь больше ты ничего не умеешь! Я понимаю астронома или астрофизика, который при жизни не разгадал тайн Вселенной, чтобы постичь их ему потребуется вечность. Но тебе, рядовому обывателю, дано лишь слоняться от хрустальной распивочной до алмазной закусочной. Тебе-то это зачем? Что ты станешь делать с внезапно обретенной вечностью? Рай неизбежно обернется для тебя Адом. Или ты потребуешь установить в Раю привычные и милые взору распивочные и закусочные. И унитазы из золота.
Нет, совсем не зря в человеке накапливается усталость. Есть понятие – усталость металла, когда сталь достигает предела, она взрывается тысячью осколков. Когда достигает предела человеческая душа, она тоже рвется, оставляя тысячи осколков прошлого, живущих в потомках. Душа – это то, что остается от человека в памяти других.
Вот мы живем, живем, и не понимаем, что жизнь проходит.
Нет, мы догадываемся, что дни, которые мы прожили, уже не вернутся. И все-таки подспудно в нас живет вера в собственное бессмертие. Понимая, что мы однажды умрем, как умерли все живущие до нас, мы отдаляем этот крайне неприятный для нас момент на потом – уж если кто-то прожил шестьдесят лет, так мы обязательно доживем до семидесяти, да что там говорить – имярек дожил до восьмидесяти пяти, так мы точно перешагнем вековой рубеж.
Мы так думаем, и нас ожидает неприятное разочарование.
Бессмертия нет, а жизнь наша была настолько неправильной, что конец оказывается ближе, чем мы полагали. Ну, и слава богу, в противном случае нас ожидала перспектива дожить до склероза, слабоумия и прочих прелестей, о которых читали в книгах, наивно полагая, что нас это не коснется. А, собственно, почему?
Самое обидное заключаемся в том, что все неприятности начинаются с того момента, когда мы оказываемся наиболее подготовленными к жизни – и знания есть, и опыт, и ощущение собственной значимости постепенно сходит на «нет», и эмоции постепенно угасают, давая разуму оценить все надлежащим образом.
Зачем мы всю жизнь учились?
Чтобы лечь в землю?
Нас учат – индивид обеспечивает будущее роду, род дает возможность выжить виду, виды обеспечивают существование жизни на Земле. А как же «мыслящий тростник»? Неужели мы ничем не отличаемся от насекомых, от животных и рыб? Неужели, несмотря на наш разум, мы существуем, чтобы обеспечить дальнейшее существование вида «человек».
Вот говорят, разум есть приспособление природы, для того, чтобы та познавала себя. Если это действительно так, зачем человек конечен – ведь со смертью каждого человеческого существа теряется что-то в этом самом познании, теряется безвозвратно.
Зачем существует смерть?
Нет, душа не принимает этого, но постепенно устающее с годами тело заставляет человека смириться с покоем. Усталость всегда чревата взрывом. Взрыв души называется смертью.
Страх смерти присущ не только человеку.
Я видел, как плакали коровы, когда их привозили на мясокомбинат. Запах смерти, царящий там, заставлял животных плакать. Крупные слезы катились из глаз коров, когда их гнали на электрическую бойню.
