Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 50 страниц)
ДЕНЬ ЖЕНЩИНЫ
Ах, этот весенний праздник!
С утра все кинулись покупать цветы, и продавщицы замучились дружелюбно спрашивать: «Вам для жены или подороже?». Состоятельные брали розы, зажиточные останавливали взгляд на гвоздиках, пролетарии хватали тюльпаны, научные сотрудники и учителя, вздыхая, просили завернуть им мимозы.
Но это было, что называется, прелюдией, хотя она и считается законченным музыкальным произведением. Основные события произошли в этот день после вручения подарков и после того, как мужья сновали между кухней и праздничным столом, пытаясь приготовить что-то более изящное, чем обычная яичница или сосиски с гречневой кашей.
Тем не менее, гвоздем праздничного стола являлось не неуклюжее и кособокое подобие торта, не пережженное мясо, и даже не салаты из зеленого горошка с кукурузой и недоваренными яйцами. Основным украшением российского праздничного стола является бутылка. А поскольку водка на наших праздниках – основное блюдо, то бутылки с ней покупают не в единичном экземпляре, водку всегда берут в количестве, которое радует глаз.
Вот странно – считается Международный женский день, а кажется, что отмечают его одни мужики. Достаточно на следующий день прийти на работу и увидеть их мужские страдальческие лица, как сразу поймешь, что праздник им дался тяжело, где-то на пределе сил и возможностей. В этот весенний день они торопятся выпить как можно больше, оправдываясь тем, что пили за своих женщин. Но ведь врут, негодяи!
Трудно представить себе, что их жены смотрят на это спокойно. Для чего, спрашивается, они гоняют мужей круглый год, воспитывая трезвое отношение к жизни скалками и утюгами? Неужели для того, чтобы в тот самый день, когда хочется отдохнуть, а главное, для этого есть все возможности, женщины так непродуманны? Ведь вся их годовая воспитательная работа идет насмарку!
Все объясняется просто: сами женщины в этот день стараются не отстать от мужчин. Вечером восьмого марта я видел, как стадесятикилограммовая и все-таки прекрасная женщина, изрядно приняв, задорно кричала «Я – ласточка! Я – птичка!», пытаясь броситься на руки своему сорокавосьмикилограммовому мужу. Слава богу, что она все время промахивалась. А если бы и в самом деле упала ему на руки? Оставила бы его калекой на всю жизнь. Если бы он, конечно, выжил. А так обошлось. И мужик живым остался, и она не особенно пострадала. Пальто, конечно, придется покупать новое, а синяки... Да какое они имеют значение, если женщина отвела душу. Тем более что синяки в основном на таких местах, которые посторонним не видны.
Еще две женщины среднего возраста на остановке приставали к мужчинам. Ну, и правильно. Не все же мужикам к ним приставать! Женщины стояли на остановке, хватали представителя противоположного пола за руки и кокетливо спрашивали: «Муж-щина! Мы вам нр-равимся?» Некоторые говорили, что не нравятся. Зря они это говорили! Но это их собственные проблемы, попробуй рассказать дома, что тебя на остановке две вполне интеллигентные женщины бросили в лужу, ведь не поверит, ни в жизнь не поверит! А ты думай, что говоришь, где говоришь и главное – кому говоришь!
Ехал домой в маршрутном такси. Одна девица, сидя впереди, начала приставать к водителю. А к кому ей еще приставать? Натурально, она требовала, чтобы он бросил руль и немедленно обнял ее, поскольку он ей понравился с первого взгляда. Хорошо, что российские водители чувствуют ответственность за своих пассажиров! В противном случае мы бы приехали точнехонько в приемный покой. В этом случае успокаивает, что больницы, в морге было бы совсем неуютно.
Девица, устав бороться с водителем, потребовала, чтобы он отгадал загадку и сказал ей, кто такой, который может, но не хочет. Водитель сидел белый, как сволочь, ответ был у всех на устах, но пассажиры молчали. Они устали от праздника, они хотели домой. Они уже напелись, напились, накуражились, они мечтали об одном – о постели с мягкой подушкой.
Радиостанции наперебой советовали пропустить соточку-другую за дам. По телевизору показывали наших эстрадных див. Сразу всем было понятно, что одной соточкой они не обошлись. Ни мужчины, ни женщины. Все пили, как гусары. Мужчины пили за женщин, женщины – за мужчин, только Борис Моисеев ходил трезвый в обнимку с Трубачем и всем таинственно говорил, что сегодня не их день. Видимо поэтому они были единственными певшими без фонограммы, остальные не могли попасть в тональность, а некоторые не то, чтобы спеть, не смогли бы произнести ногу «до».
Еще по телевизору показывали Жириновского. Это естественно. Если ни один праздник без него не обходился раньше, как обойдется этот? Сын юриста желал женщинам простого женского счастья и обещал, что в год, когда он станет президентом, каждая из них получит по мужику, как бы этот мужик не брыкался. «Я им покажу гей-клубы! – кипел негодованием Владимир Вольфович. – Всех в семью! Всех в одну большую семью! Уж лучше быть свингером, чем геем!»
Сосед с нижнего этажа каждые полчаса интересовался у жены, правда ли, что девятое марта нерабочий день. Получив утвердительный ответ, он счастливо смеялся и кричал на весь подъезд: «Ну, если на работу не идти, так я приму еще стопочку?» Потом жене это надоело. Похоже, она заменила мужа за столом, потому что в два часа ночи послышался ее зычный возглас: «А что, Ген, завтра и в самом деле на работу не идти?» Поздно она это спросила, следующий день как раз был рабочим днем, ведь вопрос свой она задала уже девятого марта.
На первом этаже и в четыре утра слышался звон рюмок и молодецкие выкрики: «Предлагаю поднять! Мужчины пьют стоя, женщины – сидя! Я сказал сидя, а не лежа!»
По ночному заледенелому двору ходили одинокие женщины и громко распевали: «Мужчины, мужчины, мужчины! Вы слышите песню мою?», – задорно швыряя ледышками в окна квартир.
К утру все стихло. И я подумал, что все-таки здорово, что День женщины мы отмечаем один раз в году, а не как проклятые капиталисты, которые все триста шестьдесят пять дней считают женским днем. Наша страна этого бы не перенесла. Ведь это единственный день, когда все – и мужчины, и женщины, отбросив ложные предрассудки, бросаются на борьбу с зеленым змием. Успехи женщин в этот день неоспоримы. А мужчины готовы на подвиг каждый день. Нам уже мало одного дня праздников, мы радуемся, когда праздники длятся три или четыре дня, в идеале нам хочется, чтобы праздник длился круглый год. Мы уже привыкли к праздникам, мы не можем без них, в поисках праздников мы заглядываем в календари, записываем дни рождения знакомых, интересуемся на предмет праздников святцами, благо у церкви праздников много, очень много, церковь постаралась, отметив своих мучеников и святых.
Успехи на лицах. На наших послепраздничных лицах. Эти успехи мы прячем в мешках, это те самые мешки под глазами, в которые мы складываем нашу зарплату. И тут женщинам легче – у них есть косметика. Мужики косметикой не пользуются. По крайней мере, большинство мужчин.
Поэтому, когда после Международного женского дня россияне выходят на работу, кажется, что праздновали этот день одни мужики. Вглядываясь в страдальческие лица, видишь, что праздник дался им нелегко, на пределе человеческих возможностей.
Но мужикам к трудностям не привыкать. Придя на работу, они озабоченно листают численник, пытаясь узнать, что ждет их в ближайшем будущем, какие праздники?
Хотелось бы, хотелось бы узнать, что завтра нам безумное готовит?
Царицын, март 2003 года.
ЗВЕЗДНАЯ ДОРОГА
Президент строго оглядел собравшихся в кабинете людей. В кабинете сидели солидные и много повидавшие люди. В кабинете сидели асы.
Перед президентом сидели генералы армии и производства.
– Вопрос в целом серьезный, – сказал президент. – Он касается приоритетов нашей политики и экономики. И, если хотите, нашего международного престижа. В космос мы совсем перестали летать. Спрашивается, почему? Уже не можем или еще не хотим?
Ответом ему было дружное молчание. Никто не хотел вызывать огонь на себя, но каждый понимал, что кому-то это сделать придется.
Наконец один из генералов производства робко пошевелился и кашлянул.
– Вопрос надо ставить – почем? – стеснительно сказал он. – Дорого, господин президент. Ракеты ведь не в копеечки обходятся, в миллионы. И не рубликов, а долларов. Не по карману нам нынче космос.
Окружающие смотрели на говорящего, словно перед ними сидел самоубийца с наганом и прикидывал, куда ему выстрелить – в грудь или голову.
– Космонавтам тоже платить надо, – осторожно вклинился в разговор командующий Военно-космическими силами. – А то про них и так на телевидении смеются, опять, говорят, подарков им от «Билайна» не досталось. А космонавты народ ранимый, у них души чувствительные, вот и не пускаем их в космос, чтобы с обиды чем-то сугубо военным по Останкино не шарахнули.
– А могут? – косо глянул президент.
– Теоретически могут, – признался командующий. – Мы, правда, и станцию «Мир» со всеми ее военными причиндалами утопили, и при стартах все вплоть до скафандров обыскиваем, так ведь техника на месте не стоит.
– Тут еще одна проблема, – вздохнул начальник ФСБ. – Зарплаты у наших космонавтов маленькие, есть серьезные опасения, что приземлятся они не на свой космодром, а... – не договорив, он выразительно кивнул головой на запад. – Сдадут наше «ноу-хау» кому ни попади.
– Ну, это вы зря, – пробасил представитель «Росвооружения». – Все, что можно, мы и сами уже продали. И не только, что можно, а и то, что нельзя.
– А где же валюта? – оживился президент.
Представитель «Росвооружения» вздохнул и начал смотреть куда-то в сторону. По всему было видно, что вопрос президента ему крайне не понравился. Где, где... Но сказать откровенно он так и не решился. Береженого Бог бережет. Как известно, все крупные состояния создаются людьми, которые крайне бережливо относятся к бережливо сбереженному. А ракеты – что? Ну, запустят опять кого-то в космос, а на кой это надо? Только деньги истратятся. От этого космоса в карманах не прибудет.
– Мне что, Счетную палату к вам присылать? – строго спросил президент.
Представитель «Росвооружения» уже клял себя в душе за неосторожное слово. Вот так оно и бывает – ни одно доброе начинание не оказывается безнаказанным. Сначала Счетную палату пришлют, а там и прокуроры появятся! Надо было молчать, словно ты на допросе в гестапо. Стиснуть зубы и молчать, не раскрывая секретов ведомства.
– Так, – президент прошелся по кабинету, время от времени останавливаясь за креслом кого-нибудь из своего окружения. – А что наши ученые?
– Да нет наших ученых, – развел руками президент Академии наук. – Кто в Германии, кто в Штатах. Самые отчаянные в Израиль уехали. Все за длинным рублем подались. Вернее, за длинным долларом. Уж больно мы им мало платили, только на веревку и хватало, чтобы удавиться. Да и то лишь на пеньковую, отечественную. Импортные им не по карману.
Президент повернулся к начальнику отряда космонавтов.
– А космонавты? Космонавты у нас еще есть?
– Есть. – Грустно вздохнул тот. – Но все старше сорока. Молодежь в космос не рвется, молодежь рвется в банки. А те, кто банкирами стать не мечтают, вообще никуда не рвутся. Уколются или нанюхаются – и летают. Силой воображения в такие дали уносятся, что голова кружится. А остальные пьют.
– И что же получается? – президент вернулся на свое место и строго оглядел присутствующих в кабинете. – Опять отстаем? Правильно нас называют Бангладешом с ракетами?
Присутствующие опечалились или сделали вид, что опечалились.
– Денег нет, – вздохнул кто-то из присутствующих.
– Денег ни у кого нет, – отрезал президент. – Если так, то нам вообще жить не надо. И потом, что значит – нет денег? Где они? – и строго глянул на угол стола, где сидели министр финансов и директор фабрики Гознака
Гознаковец развел руками.
– Мы печатаем, – почти весело сказал он. – Сколько говорят, столько и печатаем. Недавно подготовили пятитысячную купюру. И расцветка веселенькая, и защита такая, что евро и доллару вместе взятым с ними не сравниться. – После этих слов он выразительно покосился на министра финансов.
Тот поежился и смущенно развел руками.
– Деньги известно где, – вмешался директор Центра космических исследований. – Деньги у олигархов. А они, за исключением Батурина, в космос лететь не хотят. Разве Абрамовича в космос загонишь? Или, скажем, Березовского? Борис Абрамович дальше Лондона ни ногой, даже в Америку ехать не желает, а Абрамовичу милее всякого космоса Чукотка. Я, говорит, на Чукотке, как американские космонавты на Луне. Каждый шаг – первый, и везде под ногами полезные ископаемые валяются.
– Каждый должен делать то, что требует от него Родина, – сказал президент. – Один нефть качает, другой шпионов ловит, третий государством руководит.
Он строго посмотрел на председателя ФСБ.
– Космонавты будут, – председатель ФСБ сделал торопливую пометку в блокноте.
Через два месяца после этого совещания на космодроме «Плесецк» стартовала ракета.
Она долго пыхтела на старте, выпуская клубы дыма и пара, наконец двигатели взревели, и ракета нехотя, словно не желая покидать твердь, начала набирать высоту.
– Тридцать секунд – полет нормальный... – докладывали руководителю полета. – Сорок секунд – полет нормальный... Пятьдесят пять секунд – полет нормальный...
– «Беринг», как меня слышите? – склонился к микрофону руководителю полета. – Как самочувствие, «Беринг»?
– Слышу вас хорошо, – донесся сквозь хрипы и свист эфира голос космонавта. – Самочувствие паршивое!
– Доложите причины, – встревожено попросил руководитель полета.
– Да что тут докладывать, – устало и раздраженно сказал Абрамович. – С одной стороны Гусинский лягается, с другой – Березовский матом кроет.
В северном чистом небе горела звезда.
Руководитель полета поднял трубку правительственной связи.
– Ракета стартовала, господин президент, – сообщил он. – Космонавты уже на орбите. С полгодика покрутятся, им это привычно, а потом мы их вернем домой. Как будем их сажать – по системе мягкой посадки?
Президент задумался и осторожно посмотрел на сидящего рядом генерального прокурора.
– Система мягкой посадки – это хорошо, – благодушно сказал тот. – Пожизненный срок или двадцать пять лет сможем давать условно. Это перспективно. Это интересно. Это надо внедрять.
– Да нельзя нам их сажать! – нервно сказал президент. – Все-таки они теперь национальные герои.
И, подумав немного, объявил:
– Сажать мы их не будем. Объявим героями, вручим посмертно ордена... И им приятно, и в России спокойнее станет.
А главное – может, в стране деньги появятся?
Царицын, апрель 2003 года.
АВТОБУС
Ехал по шоссе автобус.
Водитель деловито курил и крутил баранку. За спиной сидело несколько скучающих граждан.
– Ты смотри, – сказал он. – Все время по правой стороне едет. А ведь левша!
– Мужик, – искательно сказал другой. – Дай порулить! Ну, дай порулить! Ты вон сколько уже за рулем – столько не живут. Тебе на пенсию давно пора. Дай!
– Не дам, – огрызнулся водитель. – Машину разобьешь!
– Велика наука, – сплюнул настойчивый пассажир. – Не боги горшки обжигают! Дай порулить!
К месту водителя протиснулся невысокий лысоватый мужчина с родимым пятном надо лбом.
– Я директор вашего автобусного парка, – веско сказал он. – Дайте товарищу порулить! Видите, он просит!
Севший за руль человек, сразу заерзал и прибавил газу.
– Не гони, – мрачно сказал водитель. – Там, внизу, тормоза есть. Педалька такая.
– Какие тормоза, братан? – развязно сказал получивший доступ к управлению. – Отвали, не мешай ехать!
Автобус тряхнуло. Потом тряхнуло еще один раз.
– Я, пожалуй, на заднем сиденье посижу, – побледнев, сказал директор автобусного парка.
Он ушел и зашептался с сидящими позади мужиками. Те закивали, встали и пошли вперед.
– Тормози! Боря, тормози! – сказал один из них. – Ты ездить не умеешь. Остановись, пока народ не угробил!
– Кто, я не умею? – не оборачиваясь, сказал тот, кто был теперь за рулем. – Отвали! Не мешай ехать!
– Так ты же назад едешь! – сказал мужик в синем «Адидасе». – А нам вперед надо!
– Вы сами еще не знаете, куда вам надо, – сказал новоявленный водитель.
– В Ново-Огарево нам надо! – крикнул сзади лысоватый пассажир.
– А мы поедем в Беловежскую пущу, – возразил водитель, еще крепче сжимая руль. – Я «Песняров» послушать хочу! И вообще – кто-нибудь там, выведите этих недовольных!
После короткой остановки автобус двинулся дальше.
– Народное – значит, мое, – гордо сказал человек за рулем.
– Значит, и наше, – согласились с ним пассажиры.
Дележка была короткой – руль пока остался у водителя, двигатель достался какому-то настырному азербайджанцу, а может, грузину. На бензобак претендовали сразу несколько человек, которые тут же принялись создавать акционерную компанию. Генератором и фарами завладел нахальный рыжеволосый человек с наглым взглядом.
– Погаси свет! – потребовал он. – Ишь, нашел лампочку Ильича! Не баре, и в темноте прокатитесь!
На правых сиденьях делили колеса.
На корпус пока никто не претендовал – все еще надеялись доехать до светлого будущего. Тем более что ехать приходилось в совершенной темноте.
– Вот доедем, – мечтал кто-то в середине салона, – там и корпус можно будет делить. Я себе ветровое стекло возьму – очень из него прекрасный вид открывается.
На ближайшей остановке вышли размяться.
Владельцы бака тут же достали резиновую трубку, сунули её в горловину и принялись заправлять остановившуюся иномарку. Еще один торопливо продавал запасное колесо. Рыжеволосый тип бережливо выкручивал лампочки из фар. Еще пара нетерпеливых пассажиров снимали одно из боковых стекол.
– Окно в Европу рубим, – объяснили они.
– Так ведь простынем! – всхлипнула миловидная пассажирка. – И, может, даже умрем!
– Не без этого, – согласились с ней. – Зато в салоне просторнее будет!
Двое пассажиров ехать дальше отказались.
– Мне еще жить охота, – объяснил свое решение один из них. – Вот и поживу где-нибудь в Израиле или Франции.
– А мы поехали дальше, – упрямо сказал водитель. – Володя, подменишь?
Автобус тронулся.
Один из оставшихся поднял руку и перекрестил исчезающий автобус.
– Может, еще доедут, – подавленно сказал он.
– Вряд ли, – вздохнул второй. – Я эту дорогу знаю, там впереди горный перевал. Даже если его не заминировали, все равно с управлением не справятся.
Поскрипывая, постанывая, автобус медленно исчез в темноте.
Оставшиеся на дороге люди посмотрели друг на друга.
– Ну, что? Пора искать кассу Аэрофлота?
Второй почесал затылок.
– Пошли, – согласился он. – Только вдруг и там уже все поделили?
Царицын, 7 августа 2003 года.
ОСНОВНОЙ ВОПРОС
Солнце встанет, а нас не станет,
впрочем, ему-то, что за дело
До поля, украшенного крестами,
До лиц, испачканных смертным мелом,
До наших душ, что возносятся в небо,
До наших тел в рыжей глине потерь,
Ему все равно – был ты, не был,
И где окажешься ты теперь.
Бог круто замесит ржавую глину,
Ком подбросит в своей руке.
И будет медведь ломать малину.
И будет рыба играть в реке.
А мы поплывем над бывшим домом,
Медленно тая, как соль земли.
Живя, мы сделали, что смогли –
Небесной глины мы стали комом.
ПОТОК
Умирать не страшно.
Тонкая полоска, отделяющая однажды случившуюся жизнь от смерти, похожа на сон.
Да, она похожа на сон, в который погружаешься, не испытывая боли и сожалений. Медленно и тепло приближающаяся тьма захватывает тебя, баюкает на мягких невидимых лапах, и ты уплываешь в сладкую пустоту. Смерть человека ничего не значит, это состояние, к которому однажды приходит каждый. В факте смерти, как бы она не настигла тебя, нет ничего страшного, весь ужас заключается в обстоятельствах смерти, но это уже совсем иное.
Гораздо страшнее восставать из мертвых.
Особенно если восстаешь ты по ту сторону начавшегося однажды сна.
Даниил не верил в жизнь после смерти. При жизни это казалось ему обычной сказкой, призванной успокоить людей. Вечно жить нельзя, так? А он был материалистом. Даже попы не особенно верят в загробную жизнь, хотя и успокаивают молитвами усопших рабов божьих, но еще больше – пока еще живых, чтобы не боялись неотвратимости, которая однажды каждого из нас ожидает впереди. Поэтому надвигающуюся тьму он встретил с некоторым любопытством – кажется, у него появилась возможность, наконец, узнать, правду говорят попы или все-таки всего лишь успокаивают? И только где-то в самой глубине души его жил ужас – неужели все кончается. Странное дело, человек чаще всего умирает именно тогда, когда он становится наиболее приспособленным к жизни – и житейского опыта набирается, и мужает. Только бы жить и жить, а тут – на тебе! – приходит безносая с косой и негромко говорит: пошли, родимый, ты и так уже лишнее время траву топчешь.
Даниил болел долго, болезнь его изжевала, измучила, поэтому он даже испытал некоторое облегчение оттого, что вокруг все начало темнеть, голоса окружающих стали тише, неразборчивее, кажется, вскрикнула жена, что-то успокаивающе ей сказал врач, а потом все вдруг оборвалось, словно в кинопроекторе оборвалась пленка.
И наступила тишина.
Она длилась недолго – какие-то мгновения, потом вдруг прорвался звук. Словно где-то неподалеку журчала вода. Вначале даже Даниил с огорчением и тоской подумал, что и умереть-то ему не дадут спокойно, опять какими-то сильнодействующими уколами вытягивают его с того света. И понял, что ошибается.
Смерти не было. Его ожидало продолжение, и Даниил еще не знал, каким оно будет – радоваться ему, что загробный мир все-таки существует, или огорчаться, что он в него попал. Нет, сами понимаете, праведников в нашем мире нет, каждый грешен в меру своей испорченности, поэтому легко себе представить, что испытал умерший Даниил, когда понял, что смерти нет. Конечно, в ад верилось с трудом, но все-таки, все-таки... Тут и в самом деле с унынием все свои грехи припомнишь и, как уголовник на скамье подсудимых, невольно подумаешь, что тебе за эти грехи дадут.
Мир постепенно наливался светом, словно откуда-то к Даниилу приближалась толпа с горящими факелами в руках.
Все тело начало покалывать. Поначалу Даниил не понял, что с ним происходит, даже когда стало светло вокруг, он себя не увидел. Ему казалось, что он висит в пустоте, а вокруг клубится белесый туман, в котором бриллиантово вспыхивали искры. Искорок этих становилось все больше и больше, они превратились в светящийся поток, который медленно превратился во вращающуюся трубу. Его подхватило и понесло куда-то, и только оказавшись в самой гуще бешеного потока, он понял, что тела у него нет, он сам стал маленькой алмазно вспыхивающей на свету частицей.
И еще он понял, что все эти искорки и есть люди, покинувшие прежний мир. На людей они, конечно, похожи не были, а назвать эти частицы душами у Даниила язык не поворачивался. Впрочем, он и сказать что-то, наверное, не сумел бы. Только подумать.
И тут он увидел Землю со стороны.
Огромная, ленивая, сшитая из разноцветных лоскутов, окутанная голубоватой дымкой, она неторопливо удалялась от Даниила, но скорее это он сам уносился куда-то в пространство, подхваченный сверкающим вихрем. Сожалений не было. Даниил чувствовал лишь любопытство и жадное нетерпение узнать, что последует дальше. Вглядываясь в Землю, он угадывал голубые жилы рек и пятна озер, ему казалось, что он видит деревья. Но это было всего лишь игрой воображения, с такого расстояния рассмотреть что-либо было просто невозможно.
Поток, уносивший Даниила, просочился сквозь обшивку уродливой каракатицы, плывущей вокруг планеты. Растопырив лапы антенн с солнечных батарей, над Землей кружила международная орбитальная станция. Проносясь через ее внутреннее пространство, Даниил мельком увидел испуганные застывшие лица космонавтов, ему захотелось задержаться, но светящая стремительная волна вновь подхватила его и понесла дальше. Жадная, волнующаяся, она словно боялась предоставить Даниилу свободу.
На мгновение мелькнул серп Луны, на котором выделялись цепочки кратеров, но Луна осталась где-то в стороне, а слепящие искрящиеся частицы увлекали Даниила дальше, дальше, только вот куда и зачем он никак не мог понять.
Ощущения, связанные со смертью, начали тускнеть. Смерть оказалась порогом, за которым открывалось что-то новое, еще не совсем понятное и потому тревожное, но не очень – успокаивало само существование.
Даниил с нетерпеливым ожиданием вглядывался в окружающие его сверкающие частицы. Ведь если представить себе, что они тоже являли вместилище чужого духа, немедленно хотелось начать с ними какой-то диалог. Только как это можно сделать, Даниил решительно не представлял. И от этого нарастающее постепенно чувство одиночества становилось совсем нестерпимым. Это было как соль – сначала солоно, потом нестерпимо солоно, а потом эта солоность вдруг оборачивалась горечью. Человек – существо общественное, если он жив, ему обязательно надо общаться с себе подобными, чтобы не одичать и не перестать мыслить.
Пространство впереди было угольно-серебристым...
Жизнь обычна и обыденна, пока не начинаешь о ней задумываться.
Изо дня в день ходишь на работу, споришь с друзьями, по вечерам сидишь с ними на тесной накуренной кухне, продолжая дневные споры, и тебе кажется, что все это в порядке вещей – она именно такова, твоя жизнь, она подчинена странному распорядку, который диктует работа.
И только когда становится видна последняя черта, за которой неизвестно что – то ли печальное окончание пути, то ли вечное продолжение дороги, ты начинаешь понимать, что все в жизни было неправильным. Ты жил не так. Человек создан для полноценной жизни, она не должна запираться в четырех стенах, все, в чем ты сознательно отказывал себе, и составляет ее истинную суть. Но поздно, поздно мы спохватываемся. Жизнь прожита именно так, как мы ее прожили, и обратно ее уже не переиграешь. К сожалению, не переиграешь.
Полет казался вечным.
Впрочем, ощущения времени не было – оно всегда присутствует, если есть смена дня и ночи, но отними у человека свет и тьму, ощущение времени исчезнет, особенно если невозможно сориентироваться в пространстве. А с Даниилом дело обстояло именно так – пространство вокруг было бесконечным, и трудно было понять, куда и с какой скоростью несется этот странный поток, увлекающий Даниила в бесконечность.
Частицы, из которых состоял поток, находились в постоянном хаотическом состоянии, они парили, словно пылинки в световом столбе посредине темной комнаты. Даниил не ощущал своего нового тела, оно казалось ему лишенным веса, оно парило в этом невероятном потоке, летящим неизвестно куда и неизвестно зачем.
В этой ситуации, когда было невозможно что-то понять и предположить, Даниилу оставались лишь воспоминания. Именно они помогали сохранить хоть какое-то присутствие духа, не растеряться и не потерять себя в этом движении никуда.
Лететь – и вспоминать.
Иногда мимо потока, увлекающего Даниила, проплывали странные ледяные образования, в полупрозрачных телах их поблескивали металлические искры, на их матово отблескивающей поверхности виднелись оспины и щербины, полученные в вековых скитаниях среди звезд. Даниил не мог понять, каким образом он все это видит, но отсутствие глаз не сказывалось на зрении, словно сама поверхность его нового тела впитывала в себя все окружающее, давая простор фантазии и воображению. Пространство казалось фантастическим...
Итак, жизнь продолжалась.
Существование и в самом деле оказывалось вечным, пусть даже физические условия его стали совершенно невероятными. Можно представить себя в теле собаки, даже ощутить себя мысленно могучим деревом, которое берет жизненные силы из почвы, все это было вполне представимо и могло показаться удивительным – не более. Однако быть странной частицей, по воле Вселенной летящей неведомо куда, – это представить было невозможно, это нужно было ощутить.
Посмотрите на звездное небо.
Только представьте себе, что яркие точки, что светят нам с небес, отделены друг от друга неизмеримой бездной пространства, по которому даже луч света путешествует десятки тысяч лет. Десятки и даже сотни тысяч лет! От этой мысли становится не по себе. Путешествуя за орбитой Сатурна, земная межпланетная станция «Галилео Галилей» приняла радиосигналы, которые вырвались за пределы родной планеты в начале XX века. Странно представить себе, что не станет Земли, превратится в пыль Солнечная система, а сигналы будут уходить все дальше и дальше, возможно, будут пойманы приемником неведомой цивилизации, пытливо исследующей небо. Никто из жителей другой звездной системы даже не догадается, что полученные ими радиоизлучения принадлежали разумным существам, чья цивилизация обратилась в прах.
А теперь представьте себе состояние человека, который прожил свою короткую земную жизнь и, ступив на неведомый загадочный порог, вдруг обнаружил, что его существование продолжается. В юности мы не задумываемся, для чего появились на свет, мы просто живем. Задумываться мы начинаем с возрастом. Сколько томов исписано в тщетных попытках обнаружить и понять смысл нашей жизни! Все заглядывали в свое настоящее, и никто не решался заглянуть в будущее – все потому, что любое будущее человеческого существа заканчивается его смертью, означающей прекращение существования в видимой и известной, а потому не страшной Вселенной.
Жизнь завершилась, но существование продолжалось. Знать бы только для чего?
Даниилу было страшно.
СФЕРЫ
Лететь и вспоминать – что за тоскливое занятие?
Воспоминания казались случайными и хаотичными, они приходили как сон – неожиданно врываясь, воспоминания заставляли тосковать, они были напоминанием о недавнем прошлом, заполненном движением и свободой. Свободу лучше всего понимает тот, кого заставляют идти в строю, само ограничение движения во все стороны, кроме движения вперед, подчинение командам, наполняет сознание человека унынием. Желающие могут вспомнить свое состояние в толпе, когда тебя сдавливают сразу со всех сторон и увлекают туда, куда совсем не нужно. Ты ощущаешь ненависть и внутреннее сопротивление, которые, впрочем, бессильны: толпа – это некий сверхорганизм, который не считается с твоими мыслями и желаниями. Проходит время, и ты подчиняешься происходящему – бессильный хотя бы что-то изменить, ты начинаешь пользоваться старым принципом, рекомендуемым в случае насилия, – расслабиться и получить удовольствие.
Даниил летел в потоке частиц и вспоминал.
Вспоминалось почему-то все второстепенное, то, что раньше казалось не главным: рыбалка на Оке, воровство арбузов с колхозной бахчи, дождливые вечера у натопленной печи, когда старый журнал «Вокруг света» казался единственно необходимым для того, чтобы скоротать время. Вспоминались поездки на велосипеде на ближайший пруд, который почему-то называли «американским». Там, на толстом суку ветлы, болтались качели, с которых было так здорово прыгать в воду. Вспоминались раки, вытряхнутые из бредня и ползающие в траве – усатые, черные, угрожающие, покрытые коркой ила. И еще вспоминались родители. При жизни Даниил их совершенно забыл, но теперь, оказавшись перед жуткой дверью, он вспоминал их постоянно, он видел их так, словно они были реально существующими и находились где-то неподалеку от него. Вспоминались стыдные моменты, которые при жизни Даниил загонял глубоко в подсознание, чтобы они не портили жизнь, ведь любой человек, совершив что-то постыдное и глупое, старается не вспоминать того, что произошло, мысленно уверяя себя, что этого никогда не было.
