Текст книги "Каникулы падающей звезды"

Автор книги: Сергей Синякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 50 страниц)

Злобич шел молча, тепло в организме берег.

А Неберущий, которому тоже разговаривать на морозе не хотелось, взял и пнул сторожа сапогом пониже спины.

– Чего уж там, – сказал сторож Петро, останавливаясь. – Пришли уже!

Где-то на околице проснулся и принялся будить окружающих истошным криком петух.

Здание бывшего уездного дворянского собрания, в котором располагался райком, белело колоннами на входе и слепо разглядывало пришельцев темными глазницами окон. Тихо застонало дерево у входа, поддаваясь морозу.

– Ну, – открыл рот сержант Злобич. – Показывай своего призрака!

– Да какой он мой, – возразил сдавленно сторож, возясь с навесным замком. – Никакой он не мой, а вообще – райкомовский!

В вестибюле было темно, пахло бумагами и свежей краской.

Неберущий налетел в темноте на фикус в пузатой кадушке и высказался со всей пролетарской прямотой.

– Сейчас, сейчас, – заторопился сторож и в углу затеплился робкий огонек, превратившийся в лампу, которая озарила помещение бледным рассеянным светом.

– Ну и где призрак? – Злобич подозрительно глянул па сторожа.

– А я что, его расписание знаю? – огрызнулся сторож, развязывая тесемки треуха. – Он человек свободный, когда захочет, тогда и показывается. Вот здесь на углу я его последний раз видел. Помнится, еще часы в кабинете у первого секретаря двенадцать раз пробили.

– Двенадцать, говоришь! – процедил Неберущий. – Это интересно...

– Чайку, товарищи чекисты? – услужливо предложил сторож Петро. – Я как раз чайку нацелился попить, так этот призрак, будь он неладен, всю обедню испортил!

Дрова в круглой железной печи, расположенной в углу, чтобы обогревать сразу несколько помещений, уже прогорели, сторож бросил березовых полешков на сизые и уже подернутые пеплом угли, и некоторое время все сидели молча, за столом, удовлетворенно прислушиваясь к треску медленно разгорающихся дров.

На околице снова прокричал петух.

– К утру, – радостно сказал сторож. – Меняться скоро.

Ожил и тоненько засипел чайник на плите.

– Значит, двенадцать пробило? – спросил Неберущий.

– Натурально, ровно двенадцать отбомкало, – оживился сторож. – И тут эти шаги...

Он поежился, сбросил овчинный полушубок, полез в стол, доставая зеленоватые стаканы, развязал мешочек с заваркой и заветную коробочку с сахаром.

– Темнишь ты, дед, – подозрительно пробормотал Неберущий.

И тут в коридоре послышались тяжелые шаги.

– Во, во, – поднял палец сторож Петро. – Я же говорил! Опять без чая оставил!

Браунинги уже чернели в руках чекистов. На лицах уполномоченных проступил хищный азарт, к которому, впрочем, примешивались некоторый испуг и смятение – призраков чекистам ловить еще не доводилось.

Шаги меж тем приближались.

Неберущий жестом показал товарищу, чтобы тот сменил позицию. Злобич оскалился и взмахнул браунингом, показывая, что он-то не оплошает, когда дойдет до настоящего дела.

Идущий по коридору остановился.

– И опять я таки угадал, – негромко и рассудительно, словно самому себе, сказал неизвестный. – Командно-распределительная экономика ведет к бюрократизации общества. Что мы и наблюдаем на примере этого глуповатого сельского района.

Неберущий меж тем с ловкостью зверя сместился к углу коридора, кошкой прыгнул за угол, держа браунинг обеими руками, и громко крикнул:

– Стоять! ГПУ!

И в это время, окончательно проснувшись в темном курятнике, в третий раз заполошенно и обреченно прокричал петух, не желающий просыпаться в хмурый зимний день.

Неберущий опустил браунинг, повернул к товарищу смятенное лицо с обвисшими усами.

– Никого, – сообщил он.

2

– Значит, упустили, – констатировал начальник районного ГПУ. – Эх, зря я тебя, Неберущий, на задержание отправил! Не та фамилия. Вот, скажем, Волкодралов, тот не оплошал бы! Или, скажем, Хваткий... Ладно, сиди, герой, не вставай!

И без того смуглое лицо оперуполномоченного окончательно почернело, усы печально висели вниз, ноздри раздувались, словно оперативник хотел высказать начальству все, что он думает, только вот субординация не дает.

Старший лейтенант госбезопасности Кацнельбаум несколько раз заставил подчиненных повторить слово в слово то, что сказал неизвестный.

– Нет, это не урядник, – сказал он, проанализировав внешний вид и слова призрака. – Эго жид какой-то!

– А цепи? – возразил Злобич.

– Чего только призраки не таскают, – философски сказал начальник. – Может, на продажу?

– Ты жидами-то осторожнее бросайся, – мрачно посоветовал Изахметьев, который был младше по званию. – Про Москву слышал?

– Да что нам Москва, – легкомысленно отозвался начальник ГПУ. – Сами с усами! Я кто по паспорту?

– Усы ведь и сбрить могут, – сказал начальник сексотов. – В Москве в двадцатом году милиционеры задержали Сольца, главную партийную совесть, за проезд без билета на трамвае. Ну, конечно, по национальности при задержании прошлись, чего уж там! Так Дзержинский лично приехал, милиционеров на мороз выгнал, а двери в здание досками заколотил. Не будет, говорит, в Москве такого отделения. Столько человек без места кормления остались...

– А чего ж он без билета ехал? – поинтересовался начальник и тронул усы, словно удостовериться хотел, что они на месте. – Сэкономить решил?

– Да мандат он дома забыл, – вздохнул Изахметьев. – Такие, брат, дела!

Розыск, проведенный по горячим следам, дал поразительные результаты. Выходило, что неизвестный вторую неделю бродил по всяким присутственным местам в ночное время. Видели его в прокуратуре, женсовете, обществе старых революционеров, районном профсоюзе, в милиции пытались организовать его задержание, да безуспешно – ушел гад заговоренный, только кукиши милиционерам показал.

По свидетельству очевидцев, в милиции неизвестный выразился так:

– Поскольку всякое государство есть аппарат угнетения, неудивительно, что оно постоянно совершенствует и развивает свой репрессивный аппарат. В этом могут крыться опасные тенденции – репрессивный аппарат подомнет под себя все остальные ветви власти, что приведет к диктатуре одного человека, своего рода Термидору...

– Философ, падла, – заметил Кацнельбаум. – Ментор! Выблядок говорливый! Он тут такого наговорит, потом два года расхлебывать будем!

– Если бы два, – осторожно заметил Перфилий Семенович. – А то ведь на десяточку и пятерку по рогам получить можно!

– Ты не пугай, – поднял на него хмурый взгляд начальник.– Самому страшно! Ну, что, будем готовить спецдонесение в область? Тут ведь какое дело – ты не сообщишь, так на тебя донос напишут. И неизвестно, что хуже – самому голову под топор положить или дождаться, когда тебя заложат.

– Я вот что думаю, – сказал Перфилий. – Если он везде уже побывал, значит, скоро и к нам явится. Ох, не нравятся мне эти посещения!

– Я от них в восторге, – буркнул Кацнельбаум. – А спецдонесение напиши. Пусть в области знают!

В это же время в соседнем кабинете беседовали сержанты госбезопасности Злобич и Неберущий.

– Припозорили меня, Ванька, – вздохнул Неберущий. – Начальство говорит, что мы с тобой мышей не ловим. И фамилия у меня такая, и руки не так приставлены, и глаз орлиную зоркость потерял...

Он печально махнул рукой и оскоромил глотку ядреным напитком, с большим умением приготовленным солдаткой Авдотьей Буцаевой из отборной пшеницы, дрожжей и сахара.

Напиток был проверенный, изгонял душевные хвори раз и навсегда, а при проверке горел синим пламенем. Но и на организм влиял – вызывал тошноту при неумеренном потреблении и дрожь в конечностях, а поутру заставлял людей страдать от головной боли.

– К попам надо идти, – стукнул пустым стаканом о стол Неберущий. – Они знают, как с этими призраками обращаться. Слова нужные, или крестики особые, на худой конец – пули серебряные...

– Окстись, Лева, – печально отозвался сержант Злобич. – Не оборотня ловим, не вурдалака какого. Нормальный призрак, бродит себе, никого не трогает...

– А меня? – цыгански сверкнул глазами товарищ. – Меня-то он опустил! Не та фамилия, – передразнил он начальство. – Посмотрим! Ты еще Неберущего по знаешь!

– Ты, главное, Лева, спокойнее, не у Махно, – осадил его Иван. – Призраком больше, призраком меньше...

– Ох, не был ты у Махно, – сжал железной лапой стакан Неберущий и уставился мечтательным взглядом куда-то за спину Злобима. – Батько в фаэтоне, черные знамена, матросики, опоясанные пулеметными лентами, их охраняют – на две версты конный строй и тачанки с льюэсистами... Картина, я тебе скажу!

– Может, и хорошо, что не был, – задумчиво отозвался Злобич и почесал спину через гимнастерку дулом браунинга. – Помнится, досталось вам от Котовского да Буденного, еле ноги за Днестр унесли. Сам-то под амнистию попал?

3

Областное ГПУ на спецдонесение из Вшивлянска никак не отреагировало – там как раз шли аресты заговорщиков из Южного центра партизан-радикалов, и каждый сотрудник был на счету. Видимо, посчитали, что районные ребята от безделья бесятся, придумали себе охоту на призраков.

Отреагировал областной комитет партии, прислав в район своего инструктора.

Розалия Антоновна Птица была женщиной сложной, если не сказать легендарной, судьбы. В девятнадцатом году восемнадцатилетнюю Розалию направили комиссарить в сводный отряд моряков. Появление юной и стройной комиссарши вызвало брожение в революционной среде моряков, и Розалии пришлось даже пристрелить двух наиболее домогавшихся. Неизвестно, было ли это следствием красоты юного политработника или морячкам надоели тяготы гражданской войны, но на задорный и риторичный вопрос «Кто еще хочет комиссарского тела?» поднялось столько рук, что Розалия поняла – патронов в маузере не хватит. Естественно, даром это никому не прошло, и, естественно, отряд не заметил потери бойцов, но Птицу с фронта убрали и после некоторых размышлений направили инструктором Агитпропа в Лукоморскую область.

Здесь Розалия проявила себя умелым и беспощадным организатором и проводником коммунистических идей. Приезжая в тот или иной район, она тотчас принималась испытывать нравственную стойкость и моральные принципы местных руководителей, отчего среди районных товарищей даже появилось проклятие «Розалии на тебя нет!», а жены ответработников запугивали Розалией своих мужей.

Розалии исполнилось двадцать восемь лет, но стройности фигуры она не потеряла, внешняя привлекательность по-прежнему оставалась на высоте, к людям она относилась со скрытой доброжелательностью, только вот моряков терпеть не могла.

Розалия приехала не одна.

Вслед за ней на санях доставили целый воз агитационной литературы – были здесь теоретические труды Маркса и Ленина, Энгельса и Плеханова, экономические труды Смита и фантастические романы Кампанеллы, Томаса Мора и Беллами, задорные стихи Владимира Маяковского и Александра Блока. В книжных россыпях можно было найти книгу о военном искусстве чукчей, брошюры, посвященные половому воздержанию и теории «стакана воды», процесс над «чубаровцами» в документах и протоколах. Все это богатство было немедленно перенесено к избачу, а Розалия принялась изучать вопрос, который ее привел во Вшивлянск.

Когда она вызвала Неберущего в четвертый раз, тот не знал, чего ему говорить.

Розалия положила нежную ручку на его дынеобразный кулак и с легкой улыбкой спросила:

– Вас как зовут?

– Лев Николаевич, – застенчиво отозвался Неберущий.

– Лева... – задумчиво произнесла Розалия. – А приходите Лева сегодня вечером в гостиницу. Мы с вами «Капитал» почитаем...

Неберущий посопел задумчиво.

– Не знаю, – с сомнением сказал он. – Не было у нас на Балтийском флоте привычки в номерах книги по политэкономии читать...

Упоминание о флоте заставило Розалию вскочить.

– Вон! Вон! Вон!

– Слышь, Перфилий Семенович, – лениво сказал в соседнем кабинете Злобич. – А ты заметил, как она на Леву кричит? В ритме вальса – вон! Вон! Вон!

– Бывает, – равнодушно отозвался лейтенант. – Значит, музыкальный слух имеет.

Послушал, как яростно вышагивает по коридору Неберущий.

Хлопнула входная дверь.

– А куда товарищ намылился? – поинтересовался лейтенант.

– В потребкооперацию пошел. Рассказывают, там прошлую ночь призрак объявлялся. Удачи свободным кооператорам пожелал...

– Больше ничего?

– Сказал, что власть пролетариата тогда сильна, когда она опирается на смычку с крестьянством, а экономика основана на свободной кооперации всех производительных сил.

– Слишком много он говорит, – заметил Изахметьев. – На пятьдесят восьмую со значком десять точно наговорил. Какие мысли, сержант?

Злобич криво усмехнулся.

– Мыслить нам не по чину, – сказал он. – На то вышестоящие головы есть.

4

Вышестоящая голова появилась в здании районного ГПУ во второй половине дня. Был товарищ Кацнельбаум в приподнятом настроении, что можно было понять – хороший обед из запеченного молочного поросенка, салат из свежих овощей, да все это сдобренное приличной порцией горилки, не может не способствовать благодушному настроению. Он даже мурлыкал себе под нос неувядаемые «Кирпичики». На лысине все еще блестели капельки пота, свидетельствующие о том, что обед был затяжным и обильным.

Изахметьев вскочил.

– За время вашего отсутствия... при нашем присутствии... – начал и сбился он.

Старший лейтенант махнул рукой.

– Вольно, – скомандовал он и поинтересовался: – А где дамочка из обкома?

– А она в гостиницу с курьером нашим пошла. Энгельса читать, – доложил Изахметьев.

– Так мальчишке всего шестнадцать! – ахнул Кацнельбаум.

Изахметьев мудро улыбнулся.

– Ничего, – сказал он. – В этом возрасте «Происхождение семьи» ребятня хорошо усваивает! Он и тебе книжку оставила, – Изахметьев небрежно бросил перед начальником тонкую брошюру.

– Не до чтения мне, – отмахнулся от подарка старший лейтенант. – А что делать посоветовала?

– Не препятствовать, – озадаченно усмехнулся Изахметьев. – Обеспечить ему доступ во все присутственные места. Препятствий не чинить. И еще она сказала, что классиков читать надо, тогда и мыслить будешь политически правильно.

– Будет меня всякая ... уму разуму учить, – грубо сказал старший лейтенант.

Сел за стол, оглядел его, зачем-то переставил пресс-папье.

– А где наши орлы?

Разумеется, он имел в виду Злобича и Неберущего.

– Работают, – неопределенно сказал Изахметьев.

Сказать конкретно, в чем заключается работа сержантов, лейтенант не сумел бы при всем желании. Но, положа руку на сердце, чем еще могли заниматься подчиненные, как не работой, если рабочий день еще не кончился, а по меркам ГПУ только начинался?

– Как появятся – ко мне! – приказал Кацнельбаум.

Снова переложил пресс-папье, задумчиво глянул на начальника секретной части.

– Я так думаю, – скучным голосом произнес он, – хлопот нам этот призрак еще доставит.

– Все может быть, – уклончиво согласился Изахметьев.

– В колхозном правлении он был, – объяснил начальник ГПУ. – Отметился, значит. И знаешь, что он там сказал?

– Я мысли не читаю, – сухо отозвался лейтенант.

– И зря, – вздохнул Кацнельбаум. – Там он заметил, что крестьянство есть та самая социальная среда, где велико мелкобуржуазное влияние, и оттого наблюдаются разные мистические и религиозные тенденции. Преодолеть природную тягу к Богу и одержать победу над религией – значит победить мещанина в себе, что невозможно без действенной поддержки всего репрессивного аппарата государства.

– И тем самым обвинил органы, что мы проводим неправильную политику на местах! – отмстил Изахметьев.

– Ладно, – сытный обед лишал Кацнельбаума политической злости. – Разберемся. Ты, Перфилий, иди, мне еще к докладу в область подготовиться надо.

Дверь за начальником секретной части закрылась, и начальник районного ГПУ остался в одиночестве. Некоторое время он задумчиво играл пресс-папье, потом пожал плечами и потянул к себе оставленную Изахметьевым брошюру.

«Беспощадному чекисту, – размашисто подписала книгу Розалия Птица, – с горячим сердцем, холодным умом, чистыми руками и маленьким либидо».

– Ишь ты! – обидчиво дернул щекой Кацнельбаум. – Другие не жаловались!

И открыл книгу, благо до доклада в область о том, что происходит на боевом посту, времени оставалось немало.

Первые же строки текста заставили старшего лейтенант похолодеть от сладостного чувства прикосновения к тайне.

– Вот оно как! – прошептал Иван Сильверствович, переворачивая страницу. – Кто же знал?

– Коммунизм, – читал он, – ни у кого не отнимает возможности присвоения общественных продуктов, он отнимает лишь возможность посредством этого присвоения порабощать чужой труд...

Он перелистал еще пару страниц и поднял осветившиеся мыслью глаза к портрету Дзержинского.

«Мудро, – подумал Иван Сильверствович. – Надо же, где была сокрыта сокровищница мысли! Вот уж не знаешь, где потеряешь, а где найдешь!»

5

Данная глава должна была рассказывал, о пьяных ночных похождениях двух сержантов госбезопасности и уроке философии, который Розалия Антоновна Птица давала курьеру ГПУ в гостинце. После некоторых размышлений, автор понял, что ничего нового рассказать не может, а посему решил рассказ об этих событиях опустить.

Читателю достаточно вспомнить кое-что из своей жизни и понять, что никакой разницы в описывавшихся мною событиях и эпизодах его собственной судьбы практически нет.

Чего зря бумагу переводить?

Вместе с тем указанная глава в определенной степени важна для развития дальнейшего сюжета, обойти ее автору не удалось.

6

Утром курьер сидел на месте в ожидании указаний. Это был молодой нескладный коротко стриженный паренек, из которого неизвестно что в конце концов вырастет. Гимнастерка ему была велика, и из ворота торчала тонкая шея, за которую хотелось взяться пальцами и спросить:

– Где ж ты, пес блудливый, всю ночь пропадал?

Сейчас вид у него был умиротворенный, и только неугасимый тайный огонек в глазах указывал на то, что позови его сейчас кто-нибудь работы Энгельса изучать, ни секунды бы не задержался и разрешения у начальства не спросил.

– Ну что, Сашок? – с понимающей улыбкой поинтересовался Изахметьев. – До происхождения частной собственности дошли?

Паренек смущенно улыбнулся.

– Пока на семье остановились. Розалия Антоновна сказала, что некоторые вещи кому с утра надо изучать, кому с вечера. Потом она со мной практическими упражнениями занималась.

– Усвоил? – лейтенант хлопнул паренька по плечу.

– Да наука несложная, – пожал плечами шестнадцатилетний курьер. – Только вот Розалия Антоновна – серьезный педагог. Всю ночь пистолетом перед носом махала и кричала: «Не спать! Не спать, Санек! К стенке поставлю!»

– Это она может! – без улыбки согласился Изахметьев и слегка даже покраснел, припоминая предыдущий визит Розалии Птицы в город Вшивлянск. Помнится, это было в летнюю пору, погода стояла великолепная, поэтому в гостиницу они даже не заходили, читали, так сказать, на пленэре, благо лесков вокруг городка хватало. Разгоряченная и раздосадованная в очередной раз бестолковостью нового ученика, Розалия Птица доставала наган и командовала:

– А ну, еще раз с этого же места! Nocheinmal!! И следи за языком, мальчик! Следи за языком, дорогой! Помни, Перфилий, – язык основа любой цивилизации! Donnerwetter! Как я люблю великий и могучий русский язык! Ну, Проша, языком учись владеть! Познай все тонкости владения родным языком! Да! О русский язык! Боже! Еще раз! С этого... С этого места!

Отогнав непрошеные и сладкие воспоминания, Изахметьев с тревогой взглянул на кабинет начальника, откуда слышалось перелистывание страниц и неопределенное мычание, свидетельствующее о том, что начальник ГПУ не просто протирает штаны на своем стуле, а занят важным делом повышения своего идейно-политического уровня.

Это не могло не тревожить.

Ожидание затягивалось, поэтому приход сержантов Изахметьев воспринял с некоторой радостью. Сержанты сразу же наполнили коридор ГПУ шумом жизни.

– А-а, Семеныч! – фамильярно сказал Неберущий. – А мы его все-таки взяли! Мамой клянусь! Раз – и в дамки!

– Вы что, последних указаний не слышали? – скривился Изахметьев, словно доводила его невыносимая зубная боль. – Сказано было: обеспечить доступ во все присутственные места. Не вредить. Не донимать. Дать полную волю.

– Дак начальник сам говорил... – начал было Неберущий.

Изахметьев не успел ему ответить – дверь в кабинет начальника с шумом распахнулась, и на пороге предстал начальник, который в этот момент походил на Моисея, только что получившего от Иеговы заветные скрижали.

– Я понял, – сказал Кацнельбаум. – Сейчас я вам вес растолкую, мужики!

– Поздно, – грустно сказал Изахметьев и кивнул Неберущему. – Докладай, ясный сокол!

7

Рассказ Неберущего был бессвязен и обрывист и полон ненужных деталей.

– Ну, как сказали вы, товарищ старший лейтенант, что фамилия у меня неподходящая, так скулы мои свело от обиды. Значит, подполье брать эсеровское у меня фамилия подходящая была, Сеньку Громилу кто брал? Товарищ Неберущий вот с ним, – сержант ткнул лапой в товарища. – И ничего, фамилия в полном порядке была. Вот я и завелся, товарищ старший лейтенант. А то ведь какие времена пошли? Кругом враги, а тут я подозрительного гада упустил. Опомниться не успеешь, тебе все припомнят. И как у Махно служил, и что за Днестром три года мученически ошивался по лагерям сигуранцы! Так ведь и до политических обвинений недалеко. А тут...

Я понимаю – призрак. Просто так его не возьмешь, не укусишь, не тот фрукт. А стало быть, и подход нужен особенный. Вы, товарищи командиры, извиняйте, но мы со Злобичем как рассуждали? Победителя не судят!

Обратились мы к отцу Михаилу. Вы его помните, товарищ старший лейтенант, на улице соседней вашей живет. Все равно бездельничает, как церковь его закрыли. Я не скажу, что он сразу помочь нам согласился. Покочевряжился, конечно, малость. Но когда я его спросил, куда его лучше службу нести отправить – в республику Коми или на Соловцы, он сразу в нужном направлении думать стал. Отец Михаил много чего про них знает. Нельзя разговаривать с привидением. А так мы и не разговаривали! Спиной к ним нельзя поворачиваться. Но это дело известное, кто же к контре спиной поворачивается? Но кое-что отец Михаил и дельное подсказал. Лучшей защитой от призрака является нательный крест. И еще хорошо верхнюю одежду наизнанку вывернуть и головной убор задом наперед одеть. Ох, мы и помучились, товарищ старший лейтенант пока кожаные пальто наизнанку вывернули! Кожа грубая, не гнется, дыбом стоит... Фуражки звездочками назад надели...

Отец Михаил и говорит, что если хочешь призрака прогнать, надо молитву прочесть, хотя бы «Отче наш», и хлобыстнуть его с правой руки. Ну. за хлобыстнуть дело не станет, а вот молитву мы полночи учили.

И надо же – в этот раз он прямо в церкви и объявился. Расхаживает, цепями гремит. Мне на его цепи – тьфу и растереть! А отец Михаил сомлел. Дрожит весь и шепчет: «Знакомая фигура, хоть и одет по-другому». А призрак расхаживает, церковь разглядывает, руки за спину заложил. А чего смотреть, там колхозники картофелехранилище устроили, запах пьяный стоит! Отец Михаил пал на колени, молитву читает, да и я ему подмогнуть решил. А Злобич, тот молодец! Да! – Неберущий покрутил головой.

– Что молодец, то молодец! Призрак только и успел сказать, мол, религия – опиум для народа...

– Тут я его и хлобыстнул! – вступил Злобич.

– А призрак? – жадно и быстро спросил начальник ГПУ.

– Удивился, – хмыкнул Злобич. – Очень, говорит, даже странно, что вы со мной так обращаетесь. Я, говорит, указал вам путь, а вы меня за это в ухо? И исчез, даже цепей не оставил!

– Борцы с потусторонним, – горько сказал начальник. – Идите в мой кабинет, я тебе, Злобич, покажу, кого ты по уху звезданул!

Подождав, пока подчиненные рассядутся у стола, Кацнельбаум взял в руки подарок Розалии Птицы и тожественно зачитал: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские».

– Не может быть! – растерянно пробормотал Злобич. – Значит, я...

– Погоди, – Кацнельбаум перелистал брошюру. – Тут и про цепи есть! – он нашел место и с выражением зачитал: – Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.

Он захлопнул брошюру и с зоркой хищностью оглядел присутствующих.

– Вот так-то, товарищи! Его там гоняли по всей Европе, вот он к нам и забрел. Здесь-то ему чего бояться? Только зря он так думал, нашлись, – начальник обличительно ткнул рукой в понурившихся сержантов, – нашлись и на него охотники!

Вы хоть понимаете, что натворили?

– На вышку тянет, – пробормотал Злобич. – Если Москва пронюхает, гроша ломаного за наши шкурки не дам!

Неберущий вздохнул.

– Кто же знал, – он поднял на начальника страдальческий взгляд. – Выходит, мы его самого... ну, этого, так?

– Выходит, – передразнил начальник, встал, заправил гимнастерку за тугой ремень. – Значит, так! О призраке забыть. Не было его никогда, а если и был, никто ему пакостей не учинял. Попа срочно на Соловки! Ясно?

– Жалко Мишку! – вздохнул Злобич.

– А себя не жалко? Своя рубаха она завсегда ближе к телу. Оформите так, чтобы срок небольшой получил. Скажем, никакого призрака не было, а поп хулиганил, религиозную заразу в массы нес. Не мне вас учить, сами все знаете! Будем считать, что погулял этот самый призрак у нас и куда-то в другие места отправился. Как говорится, в поисках лучшей доли. Россия велика, на ее просторах не одному призраку хватит места.

– А что делать с товарищем Птицей? – поинтересовался Перфилий Семенович, развратно выпятив губы. – Может, мне ее на себя взять?

– А вот этого не надо, – осадил его начальник. – Товарищ Птица занята воспитанием нового поколения. Не препятствовать. Пусть воспитывает, раз уж так этим делом занята. В конце концов, перед нами открыт путь, по которому идти и идти. Придет время, и молодое поколение на что-то сгодится.

Царицын, 15—25 марта 2013 года.