Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 50 страниц)
Мы можем оправдаться перед людьми, но никогда не станем этого делать. А все потому, что суд собственный более беспощаден. Здесь мы не можем рассчитывать на понимание и жалость.
Что слова сочувствия и оправдания для того, кто сам осудил себя беспощадно и неотвратимо?
– Смешанный экипаж, – сказал доктор. – Семнадцать мужчин и одиннадцать женщин.
– Интересно, куда они летели? – спросил Велек.
– Дорога в никуда, – сказал Адамович. – Им предстояло вечно нестись через Галактику, от звезды к звезде, от мира к миру, пока не кончится горючее или не произойдет столкновение с каким-нибудь небесным телом.
– Философия для живых, – сказал Велек. – Мертвым она уже не нужна.
– Мы не узнаем, как они жили, – задумчиво вздохнул Адамович. – Впрочем, как они погибли, мы тоже никогда не узнаем. Нам осталось всего двадцать семь часов.
– Я и так тороплюсь, – возразил Свантессен. – Мне нужны добровольцы. Надо еще три трупа доставить в операционную. Кто-нибудь мне поможет?
– Я помогу, – сказал я.
– И я, – вызвался Велек.
– Мы управимся с Абрамовым, – сказал Свантессен. – Это несложно погрузить несколько трупов на платформу. Ты можешь спокойно заниматься своими делами...
– Интересно, – сказал Свантессен. – Полость легкого у них сплошная. Смотри, Стас. А сердце расположено по центру грудной клетки.
Голос его из-под пластика маски звучал глухо. Доктор работал точно и уверенно. Словно вскрывал знакомое ему существо.
– Они только похожи на людей. Совокупляются они иначе, и беременность у женских особей протекает интересно. Похоже, что зародыш первоначально вынашивается в маточном кармане... Любопытно!..
– Неприятно, – признался я.
– Это с непривычки, – успокоил доктор. – Удивительно, тела совершенно не потеряли упругости, а кровотечения не наблюдается. И знаешь – почему? Не знаешь? А ларчик открывается просто. Глицерин у них в крови вместо воды, Стас. Хитра природа? Впрочем, эти штучки нам еще на Земле известны были...
– Слушай, док, – не выдержал я. – Мне кажется, ты и сам здесь все прекрасно закончишь.
– Иди, – пробурчал он. – Ты свое дело сделал... Да, рационально устроен их организм. Очень рационально. Скелет у них не трубчатый, а из костных пластин. И органы пищеварения упрощены... Нам бы с такими не выжить...
Я вышел из операционной. Свантессен был прав, с непривычка меня мутило. Оказавшись вне операционной, я сорвал маску и долго с наслаждением дышал пресным и стерильным воздухом корабля...
Мы приближаемся к Земле. Место нашего преступления удаляется все дальше.
Пещеры Эфеса... На поверхности черно-оранжевого шара обнаружились неожиданные проплешины. Словно кто-то припалил его факелом. Доктор продолжал свои исследования. Он был один, когда медкомп вскрыл черепную коробку существа и на дисплее прибора вдруг вспыхнула немыслимая синусоида.
Глицерин! Он помогал некоторым земноводным впадать в спячку и пережидать в своеобразном анабиозе неблагоприятные жизненные условия. Глицерин! И полное отсутствие признаков обезвоживания найденных тел. И эта невероятная синусоида, невозможная для мертвого тела! Пещеры Эфеса. Юноши, проспавшие триста лет и оставшиеся молодыми...
Проверка догадки не заняла много времени. Из операционной Свантессен вышел спокойный и опустошенный.
– Я мог бы догадаться сразу, – спило выдавил он. – Это не смерть, это анабиоз, ребята! Я должен был догадаться, должен. Но вместо этого я резал их, резал по живому. Резал и убивал!..
Как нам всем мечталось о Первоконтакте!
Были скептики и были оптимисты, были смелые мечтатели и унылые прагматики, были созданы десятки тысяч моделей Первоконтакта, поражавшие своей невероятностью.
А такою вы ждали?
Мы возвращаемся, лишенные прежнего спокойствия и безмятежности.
Они удаляются в созданную нами черную пустоту.
Что мы можем сказать их народу при встрече?
Что мы были неосторожны по неведению своему?
Что мы еще дети, только ступившие на звездный путь?
Загадочный геоид продолжает свой путь к неведомому конечному пункту, унося в своих недрах следы нашего преступления. Мы тайно покинули его. Мы убегаем, но бег наш – бег обреченных.
Мы возвращаемся.
Возвращается Абрамов, споря с собственной совестью в медицинском отсеке корабля.
Возвращается страшный в своем счастливом неведении Велек. Возвращается весь экипаж, кроме превратившихся в звездные лучи Свантессена и Адамовича. Их больше нет, но возвращается с нами на Землю их горькая совесть.
Мы возвращаемся.
Что-то безвозвратно теряется с каждым мегаметром нашего приближения к Земле.
Царицын, 1998 год.
МУСОРНЫЙ КОРОЛЬ
Илья Самойлович оделся, посмел реи на себя в зеркало и остался доволен своим внешним видом. Из венецианского стекла глянул на него прибитый невзгодами морщинистый пенсионер. Старенькие вытертые джинсы, затертая болоньевая куртка болотного цвета, растрепанная и местами вытертая шапка из кролика, черная клеенчатая сумка в руках подчеркивали принадлежность их владельца к представителям городского дна. Нечего было даже опасаться, что в таком виде его узнает кто-нибудь из знакомых; люди его круга на таких изгоев внимания не обращали, они даже брезговали разглядывать подобных уличных босяков.
Осторожно он приоткрыл дверь и выглянул на лестничную площадку. В коридоре никого не было. Илья Самойлович выскользнул из квартиры, быстро закрыл дверь на все три замка и бочком проскочил по лестнице к выходу. Во дворе дома было пустынно, белело сохнущее на веревках белье, но на скамеечках еще никого не было, и Илья Самойлович порадовался своей предусмотрительности: старушки еще не заняли своих наблюдательных постов. А то ведь эти бдительные дворовые стражи могли и милицию вызвать, заметив близ бельевых веревок босяка, способного стянуть что-либо из вывешенного для просушки.
Три остановки на троллейбусе – и он оказался уже в соседнем микрорайоне, где риск встретиться лицом к лицу со знакомым был настолько минимальным, что им можно было пренебречь.
Илья Самойлович внимательно осмотрелся и, не торопясь, направился к мусорным контейнерам. Он заранее вооружился палкой, которой было удобно ворошить мусор в контейнерах. На неприятный тошнотворный запах он уже научился не обращать внимания, как не обращает внимания хирург на кровь, вытекающую из тела пациента, что лежит перед ним на операционном столе.
Ага! Наклонившись, он выхватил из мусорного бака почти целую буханку черствого хлеба. Ага! – похоже, что люди, выбрасывавшие мусор, к хлебу относились не рачительно, – вторая буханка хлеба была вообще целая, только слетка тронутая зеленовато-белесыми пятнами плесени но бокам.
Вторая буханка перекочевала в клеенчатую черную сумку Ильи Самойловича.
– Ты что ж это, сука, по чужой территории шастаешь? – с хриплой угрозой сказал кто-то у него за спиной.
Илья Самойлович обернулся.
В двух шагах позади него стоял небритый мужик, возраст которого было трудно определить из-за седоватой щетины, густо покрывающей щеки и подбородок незнакомца. На первый взгляд хозяин мусорки мог показаться копией Ильи Самойловича – он был одет в такие же рваные джинсы и замусоленную болоньевую куртку болотного цвета. Только на голове у него была черная, потерявшая форму велюровая шляпа. В руках у бродяги была объемистая сумка из светло-коричневого дерматина.
– А по рылу не хочешь? – хмуро поинтересовался бродяга. – Ты откуда такой взялся, сучара? Это мои баки, понял? Вали отсюда!
Илья Самойлович снял шапку.
– Извините великодушно, – сказал он. – Но посмотрите, сколько здесь контейнеров! Хватит и вам, и мне.
Бродяга шагнул вперед и весомо ткнул в плечо неожиданного соперника немытой красной лапой.
– А я сказал, вали отсюда! – угрожающе рявкнул он. – Я тут второй год чалюсь, а тебя, паразита залетного, первый раз вижу!
– Я заплачу! – сказал Илья Самойлович.
– Он заплатит! – немытая и заросшая харя хозяина мусорки сморщилась в ухмылке. – Он заплатит! Нет, вы посмотрите на него– он мне заплатит! Вшами что ли ты мне платить собрался, задрыга подзаборная?
– Сколько вы хотите? – Илья Самойлович нервно огляделся но сторонам. Вопли бродяги могли привлечь к ним внимание, а этого Илье Самойловичу ужасно не хотелось. Не нужна ему была ссора с этим питекантропом, претендовавшим на единоличное владение помойкой. Даже на расстоянии от бродяги исходил такой дух, что чесалось тело и хотелось принять душ
– Во козел! – изумился бродяга, призывая в свидетели мусорные контейнеры. – Сколько мне надо! Тоже мне Гусинский нашелся! Гони, сучок, чирик и работай на здоровье.
Илья Самойлович для вида порылся в карманах куртки. Выходя из дома, он заранее распихал по всем карманам мелкие купюры на предмет разрешения таких вот случайных конфликтов.
– Возьмите, – протянул он бродяге свернутую в квадратик десятитысячную купюру.
Тот вырвал купюру из рук соперника, развернул ее, осмотрел, и рыло бродяги отразило всю гамму переживаемых им чувств: от пренебрежительного сарказма и презрения до крайнего удивления, переходящего в недоуменное недоверие. Даже Иннокентий Смоктуновский, которого Илья Самойлович глубоко уважал, как актера и человека, не смог бы сыграть эту сцену лучше. Хозяин помойки буквально обнюхал купюру, помял ее корявыми, давно немытыми пальцами и пришел к выводу, что купюра настоящая. Но из этого вытекало, что человек, роющийся в мусоре и оплачивающий право на это деньгами, явно не дружит с головой.
Купюра исчезла в кармане бродяги.
– Ладно, дед, – сделал тот одолжение. – Можешь вскрывать эти сейфы. Только вон в тот, красный, ты не лезь, это мой, понял? Туда барыги со второго подъезда мусор выбрасывают.
По своему опыту Илья Самойлович знал, что хлеба в таких мусорных баках не найдешь. Полупустые банки сгущенки, куски сырокопченой колбасы и сервелата, ломти подсохшего сыра, балыка – это пожалуйста, но хлеб в такие баки выбрасывают редко, состоятельные люди хлеба покупают мало, экономят они, наверное, на хлебе. Такие мусорные контейнеры Илье Самойловичу были без интереса.
– Договорились, – сказал он. – Я могу продолжать, коллега?
Соперник с легким сожалением оглядел чокнутого пенсионера и направился к своему контейнеру, от которого вскоре послышались довольные восклицания. Судя по быстро распухающей сумке обладателя заросшего рыла, у кого-то из богатых жильцов второго подъезда были именины или какой другой банкет, и удача явно светила своей щербатой улыбкой хозяину мусорки.
Ага! На этот раз Илье Самойловичу попался почти целый батон. Видно было, что сбоку его кусал ребенок, много не съел, а брезгливая мамаша обрезать ничего не стала, просто выбросила булку в помойное ведро.
– Дед, – мохнатое рыло ковыляло к Илье Самойловичу с черной пузатой бутылкой в руке. – Вмазать не хочешь? Тут больше чем полбутылки осталось. Живут же, суки! Тебя, отец, как зовут?
– Дядя Миша, – солгал Илья Самойлович, внимательно обшаривая следующий контейнер. Хлеба в нем, похоже, не было.
– А меня Леха, – призналось небритое рыло. – Пить будешь, дядя Миша?
– Не пью я, – сказал Илья Самойлович. – Нельзя мне, Алексей, у меня печень больная.
Бродяга ухмыльнулся, приподнял бутылку и забулькал прямо из горла. Оторвавшись от горлышка, он тыльной стороной ладони вытер мокрую щетину.
– Мне больше достанется, – довольно сказал он.
– Слышь, дядя Миша, – хозяин мусорки следовал за Ильей Самойловичем, перешедшим к следующему контейнеру. – А на хрена тебе в мусорке рыться, если у тебя бабки водятся?
– Собак кормить, – сказал Илья Самойлович, пряча в сумку очередную горбушку хлеба. – Я на стоянке работаю, у нас собак много, а жратвы им не хватает.
– Ну, – недоверчиво протянул Леха. – Для собак кости собирают, а ты – хлеб.
Он снова приложился к бутылке, порылся в сумке и с хрустом зажевал чем-то выпитое.
Иван Самойлович понял, что осмотрел все мусорные контейнеры.
– Ладно, Алексей, – сказал он. – Пошел я.
– Ага, – согласился бродяга. – Ты, это, дядь Миш, если надо будет – приходи в любое время. Куда мне одному столько? Ты без стеснения по утряночке подгребай, лады?
Он по-хозяйски и дружелюбно сунул Илье Самойловичу темную немытую лапу и Илья Самойлович, превозмогая брезгливость, пожал ее.
– В шестой квартал не ходи, – предупредил Леха. – Там мусорками Сява заведует, он, блин, с головой не дружит. Кидается, сволочь, драться и имени не спрашивает!
Видно было, что мрачное утреннее настроение Лехи прошло. Сизое мурло его даже мягче стало, и складки на нем как-то разгладились, да что говорить – щетина, и та, вроде, короче стала. Хотелось Лехе общаться, пусть даже с таким никчемным человечишкой, каким он считал сегодняшнего посетителя мусорки. А у Ильи Самойловича времени на разговоры не было, ему еще в квартал на Двинской идти надо было, пока машина из спецавтохозяйства по уборке города за контейнерами не приехала. И места в черной клеенчатой сумке было еще достаточно. А что тяжело, так народная мудрость гласит – своя ноша не тянет.
Леха то ли понял, что собеседника из Ильи Самойловича не получится, то ли разморило его встающее солнышко, но он присел с бутылкой на скамеечке, глядя вслед забавному пенсионеру, что за счастье порыться в мусорных баках чирика не пожалел, и все рылся в своей сумке в поисках нужной закуси к содержимому пузатой и кажущейся бездонной бутылки. Счастливый выдался денек, халявного спиртного пока хватало, а, значит, чирик, полученный от пенсионера, можно было заначить.
На Двинской Илью Самойловича ждала удача. Ханыг у мусорных контейнеров не было: или взяли они уже свое, или милиция ночью подвалы почистила; никакого дела до того Илье Самойловичу не было, важным было то, что сумка, наконец, раздулась до максимально возможной полноты, и впору было следить, чтобы ручки не оторвались.
Было уже ближе к полудню, когда Илья Самойлович выбрался к синагоге на улице Порт-Саида, красно раскорячившейся напротив областной библиотеки. Торопиться было некуда, маскарадно затрапезный вид Ильи Самойловича любого бы соседа смутил, а уж среди вечных дворовых старух осуждающего шамканья было бы – не приведи, Господи!
Солнце пригревало.
По ветвям голубых елей сноровисто прыгали невзрачные серые воробьи, стремительно планировали вниз, шустро склевывая с асфальта невидимые глазом зернышки и крошки. «Всякая тварь место под солнцем ищет, – философски подумал Илья Самойлович. – Всякая тварь дневное пропитание добывает».
Он снял куртку и шапку и остался в свитере. Свитер был хорошим, новым, и со сменой одежды Илью Самойловича словно преобразило. Он даже моложе стал и не смотрелся уже стариком, а выглядел крепким еще мужчиной пожилого возраста, подтянутый и жилистый, как отставной офицер или моряк дальнего плавания. Засунув куртку и шапку в сумку поверх собранного за утро богатства, Илья Самойлович неторопливо прогулялся до ближайшего киоска, в котором взял объемистую шаурму и зеленую жестянку «Спрайта».
Он уже приканчивал шаурму, когда к скамейке, мелко семеня, подошел невысокий худенький старичок в темной тройке, при тросточке и в белой сорочке, на которой выделялась черная бабочка.
Старичок аккуратно кушал мороженое и одновременно опирался в движении на свою тросточку. Добравшись до скамьи, он аккуратно сел на краешек и по-птичьи внимательно посмотрел на Илью Самойловича. Чем-то старичок походил на серых воробьев, снующих среди парящих лужиц на асфальте.
– Добрый день, – высоким голосом сказал старичок. – Я вам не помешаю?
– Ради Бога, – сказал Илья Самойлович с некоторой растерянностью. Он словно увидел себя глазами этого аккуратного старичка, и ему стало неловко за свои потертые джинсы, недоеденную шаурму и бедность жестянки со «Спрайтом».
– Денек сегодня отменный, – традиционно начал старичок.
– Да, неплохой денек, – согласился с очевидным Илья Самойлович.
– Вы ешьте, ешьте, – заботливо сказал старичок. – Остынет ведь! А я скоро уйду. Ноги плохо ходят, отдыха требуют. А вы, наверное, приезжий?
Илья Самойлович улыбнулся.
– Это вы из-за сумки? – понял он. – Да нет, это я с дачи кое-какие вещи забрал. В зиму дело идет, оставишь – разворуют за холода.
Старичок мелко покивал, словно вместе с воробьями клевал невидимые зерна.
– Беспокойное время, – сказал он. – Простите меня, молодой человек, ради Бога, простите меня, вы, очевидно, живете неподалеку?
Нельзя сказать, что обращение «молодой человек» польстило пятидесятидвухлетнему Илье Самойловичу, но и особой обиды он не ощутил.
– Да. – усмехнулся он. – Я здесь родился.
– Я тоже родился в Волгограде, – сказал старичок. – Тогда его еще именовали Сталинградом. Тем не менее... – он слегка привстал со скамьи, – потомственный иудей Моисей Соломонович Гриц. Впрочем, сейчас все перепуталось и по паспорту я Михаил Семенович, сами знаете, разные были времена... – он выжидательно посмотрел на собеседника.
– Горышев Илья Самойлович, – представился тот.
– Самойлович? – брови старичка радостно шевельнулись. – Видимо, вы уже на пенсии?
– Второй год, – признался Илья Самойлович.
– А до выхода на пенсию чем занимались? – поинтересовался старичок. Аккуратно доев мороженое, он достал большой носовой платок, развернул его, аккуратно промакнул губы и, не менее аккуратно свернув платок, спрятал его в карман. – Извините великодушно, может, я излишне настойчив...
– Что вы, – сказал Илья Самойлович, которому вдруг захотелось выговориться. – До пенсии я на заводе «Баррикады» работал. В конструкторском бюро. Теперь завод, увы, влачит жалкое существование.
– Ох, уж эта перестройка, – недовольно сказал Гриц. – Погорячился Михаил Сергеевич, родимец ему в голову! Всю страну на дыбки поднял! Какой завод был! Какой завод!
– Завод у нас был прекрасный, – согласился Илья Самойлович. – На оборонку, сами понимаете, работали.
– И как на пенсии? – тонко усмехнулся старичок.
– А как может быть на пенсии? – пожал плечами Илья Самойлович. – Что в наши дни пенсия, когда цены вверх ползут, как ртуть в термометре в июльскую жару?
– Да, – осторожно сказал Моисей Соломонович – Нашему брату, пенсионеру, достается.
Илья Самойлович вновь ощутил желание выговориться. Когда человека что-то гнетет или тайна распирает его изнутри, всегда хочется с кем-то поделиться своими проблемами. Незнакомый человек для этого подходит как нельзя более. Облегчишь душу и расстанешься с ним навсегда. Ни у тебя, ни у него никаких проблем.
Поэтому люди порой так откровенны в поездах и в гостиницах. Хочется, как в старой болгарской сказке, крикнуть в яму, что у царя Траяна ослиные уши.
– Моисей Соломонович, – улыбнулся он. – Трудно в жизни бывает дуракам. Умный человек без средств к существованию не останется.
Старичок промолчал, но выразительно окинул взглядом одежду собеседника. Горышев перехватил его взгляд и засмеялся.
– Да не смотрите вы на это барахло, – посоветовал он. – Обычная спецодежда. В конструкторском бюро я носил белый халат, а здесь, вот, таскаю это тряпье.
– Работа требует, – понимающе кивнул Гриц. – Извините за нескромность, но что же это за работа? На паперти стоите?
Горышев слегка обиделся.
– Это вы хватили, – сказал он. – Вы меня обижаете, Михаил Соломонович. На паперти нищие духом стоят, а я все-таки двадцать пять лет в КБ ведущим конструктором просидел. И, смею вас уверить, с пользой для государства.
– Угадайте, – предложил он. – Что у меня в сумке? На пари, а?
– Вы же сами объясняли, – удивился старичок. – Вы же сами говорили, что вещи с дачи везете.
– А вот и нет, – объявил Илья Самойлович. – Там у меня хлеб. Самый разный.
– Хлеб? – удивился пенсионер Гриц. – И какая вам в нем выгода? Я бы еще понял, если бы вы зерном торговали, с такой торговли человеку польза бывает. Но я так понял, что вы на этот хлеб тратитесь. Не вижу выгод, Илья Самойлович, от ваших затрат.
– Ах, Моисей Семенович, – усмехнулся Горышев. – Я же вам говорил, что работал в конструкторском бюро? И не просто специалистом я там был, а ведущим специалистом.
В рабочее время сидишь и придумываешь узлы к ракетам, а после работы? Нежели вы думаете, что привыкший к постоянной работе мозг будет отдыхать после работы? Нет, Моисей Соломонович, мозг будет продолжать думать и в свободное от работы время.
Где-то в начале семидесятых ехал я в электричке и читал книжечку Владимира Григорьева. Он из нашего брата, с инженерных работников, но его в фантастику потянуло. Помню, книжечка была тоненькая, из серии «Библиотека советской фантастики». А рассказик этот был про рог изобилия. Вот я и подумал тогда, а почему это невозможно? Для любого превращения главное что? Главное – энергия. Если мы располагаем необходимой энергией, достичь можно всего, чего захочешь. Вот я и задумался над этим самым рогом изобилия. Полезнейшая вещь. Вы, Моисей Соломонович, только представьте себе, что из разного никому не нужного хлама вдруг получаются вещи, крайне нашему обществу необходимые! Есть смысл? Конечно же есть!
– И вы такой рог изобрели? – недоверчиво пожевал губами старичок.
– С рогом у меня ничего не получилось, – признался Илья Самойлович. – А вот реконструктор я создал. Понимаете?
– Не совсем, – признался Гриц.
– Возился я долго, но что-то у меня не выходило. Может, ошибки в моих расчетах были. Но обращаться к кому-то я не решался. Сами знаете, как это бывает. Сначала тебе помогут с расчетами, потом ты становишься уже одним из соавторов, а еще через некоторое время эти соавторы вдруг понимают, что могут прекрасно обойтись без тебя. Но это долгая история, Михаил Соломонович, я совсем о другом. Короче, методом проб и ошибок я создал реконструктор. Но вот загвоздка, работает этот реконструктор только на хлебе. Теоретически я этого объяснить не могу, но на практике получатся так – закладываешь в мой прибор буханку хлеба и на выходе получаешь слиток в восемь-десять граммов чистого червонного золота. Червонного, Моисей Семенович! Теперь понимаете?
Старичок усмехнулся.
– Искомое сырье, как я понял, в магазинах вы не покупаете?
– Издержки метода, – скривил губы Илья Самойлович. – Зачем тратить деньги на то, что лежит даром?
– И давно ваш прибор действует? – поинтересовался пенсионер Гриц.
– Третий год! – гордо объявил Илья Самойлович. – Третий год. Вы представляете?
– Представляю. – сказал Гриц. – Но что вы делаете в этом... У вас, конечно, уже достаточно средств, чтобы обеспечить себе достойное существование где-нибудь на западе? Вас везде примут с распростертыми объятиями, Илюша! Вы знаете, в любой стране вас встретят, как родного?
Они помолчали. Илья Самойлович внезапно ощутил сожаление.
Зря он разоткровенничался, зря! А если этот старикашка выследит его дом? Что я о нем знаю? – спросил себя Илья Самойлович. – Гриц! Он, может быть, такой же Гриц, как я оперный тенор! Выследит, натравит каких-нибудь узколобых, будешь потом, Илюша, дни свои в чьем-нибудь подвале доживать, сайки хлеба на слитки золотые перерабатывать! Сейчас, при ближайшем рассмотрении, старичок показался Илье Самойловичу не таким уж и безобидным. Руки бы его посмотреть, тосковал Илья Самойлович, он же и мороженое в перчатках ел! Небось, все пальцы в перстнях наколотых! Идиот, разоткровенничался! За язык тебя тянули! Вывалил все, что даже от жены долгие годы берег. И перед кем? Ты же его и знать-то не знаешь. Правильно мне Лидия Константиновна, царствие ей небесное, говорила: погубит тебя, Илюша, невоздержанность твоя!
Он поскучнел, отвернулся от старичка и принялся разглядывать скачущих среди елок воробьев.
– Ну, мне пора, – сказал старичок и поднялся.
Сдвинув край вязаной тонкой перчатки, он посмотрел на часы. – У меня теперь все по расписанию, – объяснил он. – Рад был с вами познакомиться, Илья Самойлович, честное слово, очень рад. Правильно делаете, что не теряете себя в наших ужасных условиях. И фантазия у вас богатая, я вам по-человечески завидую. Сейчас каждому пенсионеру хотелось бы обзавестись таким вот реконструктором. Да и государству бы большое облегчение вышло! Ну, до свидания!
Они попрощались. Пожалуй, Горышев излишне горячо жал руку своего неожиданного собеседника, радуясь, что тем все принято за сказку изголодавшегося пенсионера. Старичок широко улыбнулся, показав розовые протезы с белыми фарфоровыми зубами.
– А то уезжайте. – вдруг сказал он. – Кому вы здесь со своим реконструктором? Не дай Бог, о нем бандиты узнают? Чем тогда все кончится, Илья Самойлович? Об этом вы, наверное, тоже не раз думали, не так ли?
Липкий страх снова охватил Горышева. Ай, да, старичок! Не зря он к этому Грицу сразу ощутил недоверие!
Он долго смотрел в след щуплой фигурке, осторожно идущей по заснеженному и оттого скользкому асфальту аллеи, затем схватил свою сумку и торопливо пошел в противоположную сторону, время от времени поглядывая на старичка и радостью убеждаясь, что тот ни разу не обернулся назад.
Покинув скверик, он долго блуждал по кварталам, стоял в подъездах, пытаясь определить, не следят ли за ним. Несмотря на все ухищрения, слежки за собой Илья Самойлович не обнаружил. Тем не менее, домой он отправился уже в сумерки, шарахаясь в стороны от редких прохожих и случайных милиционеров. Добирался он кружным путем через проходные дворы и подъезды. К его облегчению во дворе никого не было, и он проскользнул в подъезд незамеченным.
Торопливо открыв замки двери, он ввалился в квартиру, захлопнул дверь за собой и прижался к ней спиной, чувствуя, как лихорадочно колотится сердце. Дома! – думал он. – Слава Богу, я – дома!
Постепенно к нему возвратилась способность размышлять здраво.
Илья Самойлович торопливо освободился от потных рваных тряпок, брезгливо набив ими полиэтиленовый кулек, и устремится в ванную комнату. Лежа в черной широкой ванне и ощущая горячесть душистой воды, Илья Самойлович прикрыл глаза. Некоторое время он корил себя за дневную болтливость, но постепенно чувство опасности ушло, и Горышев погрузился в сладкую мечтательную дрему. Вода остывала. Илья Самойлович выбрался из душа, растерся махровым, похожим на простыню, полотенцем, надел чистое белье и спортивный костюм. В столовой он неторопливо приготовил себе ужин, нарезав салями и итальянского сыра, разогрел в микроволновке телячью отбивную и также неторопливо поужинал, запив все стаканом превосходного «Кьянти». Что не говори, а старый еврей был прав. В этой стране Илье Самойловичу делать было больше нечего. Уродливая, как раздавленная консервная банка, эта страна не внушала никому в мире ни страха, ни уважения. А что? Было бы великолепно, если бы я выехал, скажем, в Вену. Или в Милан. Побывать в вечном городе Риме, посетить Париж, прогуляться по Монмартру, полюбоваться картинами Лувра, чтобы уже на следующий день бродить по лондонскому Тауэру, а еще через день отправиться в Мадрид, чтобы осмотреть Прадо, а потом отправиться за океан, попутешествовать по Мексике, отдохнуть на Гренаде... Черт возьми, заманчиво все это было, весьма заманчиво! И что самое интересное – вполне реально. Слава Богу, железного занавеса больше нет, не сталинские времена.
Илья Самойлович постоял немного у окна, разглядывая обшарпанный двор, на котором в грязном песке песочницы в дневное время играла детвора, поставил стул и, взобравшись на него, начал стягивать с антресоли тяжелые дипломаты. Раскрыв дипломаты, он принялся любоваться своим богатством, перебарывая желание пересчитать слитки. Считать их было незачем, он великолепно помнил, что слитков было четыре тысячи шестьдесят две штуки. Желтые, без малейших следов окисла или примесей, слегка ноздреватые, консистенцией своей и формой напоминающие буханки и куски хлеба, из которого их трансмутировал реконструктор. Вес их Илья Самойлович мог назвать, не задумываясь, в любое время дня и ночи. Двадцать восемь килограммов сто сорок два грамма у него было золота! «Мало, – неожиданно подумал Илья Самойлович. – Этого, пожалуй, не хватит, чтобы сделать реальными мои желания и капризы!»
Он сбросил покрывало, открывая реконструктор. Конструкцией своей реконструктор напоминал телевизор, только без экрана и с отверстием входной камеры на верхней панели. Он включил реконструктор, с удовлетворением наблюдая, как по контрольной панели бегают разноцветные огоньки. Наконец, огоньки погасли, и загорелся зеленый сигнал, показывающий, что реконструктор готов к работе.
Илья Самойлович прошел на кухню, натянул на руки тонкие резиновые перчатки для хозяйственных работ, и, кряхтя, приволок в комнату сумку со своей добычей. Открыв сумку, он принялся загружать входную камеру. Хлеба сегодня было много, поэтому камеру пришлось загружать трижды. Разглядывая новорожденные, тускло и маслянист желтеющие слиточки, Илья Самойлович вновь испытал чувство восторга. Никому это не удавалось. Никому, кроме него. Ильи Самойловича Горышева, бывшего ведущего констриктора, бывшего оборонного завода бывшего Союза. Все было в прошлом, но в настоящем было это рукотворное золото, обещающее Илье Самойловичу великолепное будущее. Сегодня из собранного на помойке хлеба получилось тридцать пять слиточков. Илья Самойлович придирчиво взвесил их на фармацевтических весах. Общий вес слиточков был сто двадцать семь с половиной граммов. Неплохо!
Закончив работу и выключив реконструктор, Горышев некоторое время игрался слиточками. По их внешнему виду он угадывал собранные им куски хлеба и мог даже вспомнить, как золотоискатель, где и какой кусок он когда-то нашел.
«Да ну все к черту! – неожиданно подумал Горышев. – Хватит. Нельзя же всю жизнь по помойкам лазить! Хватит пока и этого. А за границей я на свои деньги больше куплю, да в золото превращу! Надо договориться с зубниками, скинуть им все оптом, и дергать из этой страны в цивилизованный мир...»
Он уложил слитки по дипломатам, запихал дипломаты на антресоли, накрыл реконструктор покрывалом и отправился на кухню. Есть не хотелось. Илья Самойлович сделал себе бутерброд с икрой, открыл свежую коробку шоколадных конфет и налил себе большую рюмку настоящего грузинского «Варцихэ». Коньяк приятно ожег желудок.
Илья Самойлович еще немного посидел за столом, утверждаясь в необходимости отъезда из России. Немного было жалко квартиру, привык он к ней, да многое в квартире было сделано его собственными руками, но Илья Самойлович утешал себя, что на за бугром у него квартира будет не хуже, а много лучше нынешней, а что касается продуктов и разносолов, то две трети продуктов в российских магазинах тоже были из-за бугра.
«С девочками можно будет в Таиланде покувыркаться, с японскими достижениями в электронике воочию ознакомиться, – подумал Илья Самойлович. – А надоест все, буду, как негр из анекдота, под пальмами сидеть и ничего не делать».
«Мало, – возразил внутренний голос. – На Таиланд и девочек накопленного, может, и хватит, а на все остальное нет.»
