Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 50 страниц)
– Игорек, помоги, – сказал он.
Они поколдовали над черепом клоуна несколько минут, Борис отошел и над помойным ведром полил на полотенце какую-то жидкость из флакона. По комнате разнесся запах канифоли и спирта. Смоченное полотенце он набросил на голову клоуна.
– Посиди спокойно, – сказал он, достал из полиэтиленовой ленты два чипа и протянул их клоуну. – Глотай! Восстанавливайся!
Клоун безропотно проглотил чипы. Лицо его ничего не выражало.
– Это хороню, что вы их привезли, – сказал Борис Милованов.
Я кивнул.
– А дальше что? – нарушил молчание Стукалов.
И я подумал – действительно, что?
17
В город мы вернулись поздно вечером.
Отпустив машину, я позвонил директору цирка.
– Ну, что там у вас? – в голосе директор цирка было нетерпение и жадное желание узнать подробности.
– Завтра расскажу, – сказал я. – Завтра, Сергей Аркадьевич.
Еще в деревне мы решили, что Валентину Милованову надо возвращаться в цирк.
– Я в форме, – сказал клоун. Лицо его налилось упругостью, морщины разгладились. – Придумал одну репризу. Будет смешно. И что удивительно – ровно на пять гигабайтов.
Я покосился на него, но промолчал. Никак я не мог привыкнуть к мысли, что передо мной совершенная машина, выполняющая функции человека. Слишком натурально он смотрелся – серый незаметный потрепанный жизнью мужичок. И говорил он все правильно, при желании можно было даже усмотреть в его голосе определенные интонации.
– Можешь вспомнить, что с тобой произошло? – спросил я.
– Сам не сможет, – объяснил Борис Милованов. – Помочь надо. У меня в ноутбуке маска его личности. Сейчас подключимся, прозвоним цепь, может и вытянем что.
– Это реально?
– Ряд событий откладывается одновременно в ближней и долгосрочной памяти. Особенно если это событие угрожает существованию носителя.
– К черту заумные слова, – кивнул я. – Делайте что-нибудь!
– Да делаем, делаем, – пробормотал Стукалов, открывая ноутбук. – Давай, Валя, что ты как неродной...
– Сейчас, папа, – послушно отозвался Валентин Милованов. – Контакты выдвинуть надо.
Рука его легла рядом с ноутбуком, на экране которого уже светилась совершенно незнакомая мне программа, указательный и средний палец клоуна коснулись USB-входа ноутбука, изображение на мониторе потемнело, в верхней части экрана показалась непонятная диаграмма, забегали шустрые циферки. Не скажу, что я в компьютерах полный дурак, играли мы и в игры и в базах данных УВД научились поиск вести, но здесь было что-то совершенно иное, и я, разинув рот, наблюдал за мельтешением цифр на мониторе и длинными худыми пальцами Стукалова, бегающими по клавиатуре.
– Я вспомнил, – неожиданно сказал клоун.
Почему я его так называю? Ну, не походил он на робота, совершенно не походил. Все его разговоры были естественны. А как я себе робота представлял? Неуклюжее существо и размеренными движениями и механическим голосом, произносящим простейшие фразы. Во! Голос с механическим акцентом! Так будет правильнее. А тут разговаривает точно обычный человек, встреть я такого в пивной, никакого отличия от обычных людей не заметил бы.
– Что ты вспомнил? – жадно спросил Стукалов.
– Меня пытались дефункционировать, – сказал тот, кого звали Валентином Миловановым. – Говоря проще, лишить жизни.
– Ты знаешь кто?
– Да.
– За что?
– Вопрос неточен. Правильнее будет спросить – почему?
– Господи, – проворчал Стукалов. – Опять он углубляется в понятия. Это недостаток программирования, как ты думаешь, Борис?
– Потом, потом, – нетерпеливо сказал я. – Давай, Валентин Анатольевич, рассказывай, как дело было!
– Валентин Анатольевич, – хмыкнул у меня за спиной участковый Челышев.
– Могу выдать оцифрованное видеоотображение, – предложил клоун. – Вы все увидите сами. Борис, ты же сам ставил мне панорамное зрение.
И мы увидели.
Честное слово, картинка стоила того, чтобы ее посмотрели!
– Мать твою... – растерянно сказал Анатолий Сергеевич Милованов. – Это сколько же дряни они там прячут? Откуда столько?
– С душанбинского, – сказал я. – Он только к нам ходит. А отсюда все поедет в клетке в Москву. Удобно: никто не полезет – лев охраняет! Да и кому в голову мысль придет, что у клетки второе дно?
Стукалов облизал губы.
– Вот сволочи! – глухо сказал он. – И что вы будете делать, Игорь Николаевич?
А что я должен был делать? У меня был только один вариант ответа – брать сволочей с поличным. И клоун Валентин Анатольевич Милованов, возвратившийся после некоторого отсутствия в родимый цирк, должен был мне в этом помочь.
18
Генерал выслушал меня очень внимательно.
– Да ну? – недоверчиво сказал он. – Жив-здоров, говоришь? А как же могилка на Адамовом бугре?
– Ошибся, – покаялся я. – Испугался он очень, товарищ генерал! Его понять можно, простой российский гражданин с организованной преступностью не каждый день сталкивается. Ну, я его успокоил, сегодня клоун Милованов возвращается в цирк.
– Дело можно считать закрытым? – спросил Провоторов.
– Почти, – согласился я. – Есть одна интересная деталь...
Следующую часть моего доклада он слушал еще внимательнее, даже глаза прикрыл, чтобы ничего не отвлекало.
– А вот это кстати, – сказал он. – Вот это очень кстати. Ну, Игорь Николаевич, если все будет так, носить тебе капитанские погоны досрочно. Да что капитана, майора досрочно дадим!
– Не за чины служим, – скромно сказал я.
– Поезжай! – повелел генерал. – И держи меня в курсе происходящего. Если чего, так прямо на сотовый звони, понял?
– Так нет у меня номера вашего «сотика», – сказал я. – Не по чину!
– По чину, по чину, – успокоил он меня. – Запиши, пока время есть. И крепко запомни – я неудачников не люблю. Запорешь дело, куковать тебе до пенсии участковым в Нечайке.
Нечайка была самым дальним и глухим районом Царицынской области, туда ссылали на исправление. Перспективы выбраться из Нечайки обратно в город практически не было, разве что длинным и окружным путем – переводами из одного райотдела в другой. И при условии, что генерал сменил гнев на милость.
– Порадовали вы меня, товарищ генерал, – вздохнул я. – Всю жизнь мечтал быть подальше от начальства и поближе к дояркам.
– Погубит тебя твой язык, – уже серьезно сказал генерал. – У тебя за ним мозги не поспевают. Ну, топай, орел, проявляй инициативу.
В цирке с утра было тихо.
В конюшне заржала лошадь, пронзительно принялись переругиваться две макаки, которые участвовали в аттракционе Рудольфа Сланского. Директор встретил меня у лестницы на второй этаж.
– Ну как? – вместо приветствия спросил он. – Нашли?
Молодец водитель, ничего шефу не сказал! Да собственно и рассказывать ему особо нечего было. Из Паньшино мы уезжали порознь: стукаловская компания на своей машине, а я – на директорской. Видеть клоуна водитель не мог, он к дому не подъезжал, в стороне, у магазина, стоял. И все-таки я нервничал. С нашего генерала всякого статься может – возьмет и отправит в Нечайку. В назидание другим. Чтобы, значит, не обещали невозможного и к генеральским секретаршам не подкатывали.
– Вы людей собрали? – спросил я в ответ.
– А как же, – горячо сказал Сергей Аркадьевич, вытягивая из пиджака длинную морщинистую шею. Ну, словно черепаха голову из панциря вытягивала. – Все как вы сказали.
– Сланский и его люди тоже там?
– Да, – кивнул директор. – Я лично проверил. А чем дело-то?
– Сейчас узнаете, – сказал я.
В зале было шумно, особенно усердствовали блондинки из аттракциона иллюзиониста. Когда мы с директором вошли, в зале наступила тишина. Все уставились на меня, словно я был фокусник и на глазах у всех готовился вытащить кролика из форменной фуражки. Как раз это я и собирался проделать. С клоуном и его создателями у меня была договоренность, поэтому я посмотрел на часы. Ребята из наркоконтроля должны были уже занять позиции, да и остальные вот-вот должны были подтянуться.
– Ну что, – с насмешливой снисходительностью поинтересовался администратор. – Нашли Милованова?
Вот сукин сын! Ну, я тебя!
– Нашел, Илья Осипович, – сказал я.
В это время дверь в зал открылась, и на пороге появился клоун Милованов. Нет, эффектного появления я не готовил, случайно все полупилось.
– Там и нашел, Илья Осипович, – в наступившей тишине сказал я. – Прямо там, где вы его прикопали!
Администратор вскочил, побагровел, но тут он взглянул на вошедшего клоуна и возмущенный румянец на его морде поблек. Илья Осипович шумно икнул и опустился на стул. Поза его мне крайне не понравилась.
В задних рядах поднялся ассистент дрессировщика Сланского и стал пробираться к выходу.
– А вы куда, Андрей Геннадиевич? – поинтересовался я.
– Зверей надо кормить, – нервно сказал ассистент.
– Это хорошо, что вы такой заботливый, – не удержался я. – У нас в колониях подсобные хозяйства имеются, будет, где заботу о братьях наших меньших проявить.
В зале появились два крепеньких парнишки из наркоконтроля и под локотки вывели ассистента из недоуменно шумящего зала.
– Ну что, Рудольф Николаевич, – сказал я Сланскому. – Пора и нам. Сами покажете, где наркотики лежат?
Сланский только согнулся, отчего стал похож на вопросительный знак, собирающийся пойти на пенсию.
– Как вы догадались? – хрипло спросил он.
– Да зачем мне догадываться, – удивился я ею непонятливости. – Мне все Валентин Анатольевич рассказал. Не рассчитал твой ассистент, обухом противопожарного топора его ударил. Надо проверять, как твои подчиненные сработали. А вы голову тряпкой обмотали, а под тряпку никто заглянуть не удосужился.
И повернулся к сидящему администратору.
– И вы собирайтесь, Илья Осипович. Пора.
Администратор продолжал сидеть.
Директор цирка склонился над ним, потом выпрямился, растерянно улыбаясь, пожал плечами и поставил диагноз:
– Инсульт!
– Вызовите «скорую», – сказал я. – А мы с Рудольфом Николаевичем пока льва проведаем. И не вздумайте, Рудольф Николаевич, зверя возбуждать, я ведь, когда что-то не так, тоже нервным бываю.
Артисты цирка обступили Валентина Милованова, дергали его за рукава, что-то спрашивали, тот что-то отвечал. Все было нормально, артист вернулся в родной коллектив, где никто даже не подозревал, кем он был на самом деле.
Из тайника, устроенного в клетке льва, мы извлекли несколько объемистых пакетов, наполненных белым порошком. Ребята из наркоконтроля не стали его пробовать на язык, как в фильмах показывают, и правильно – от таких проб запросто можно копыта отбросить. Они просто в присутствии понятых проверили пакеты на наличие отпечатков пальцев, сняли отпечатки, а пакеты опечатали и сразу же отправили их на экспертизу.
Факт покушения на убийство клоуна Милованова мы документировать не стали – при внимательном медицинском осмотре всплыли бы детали, которые хотелось бы скрыть не только мне. И вряд ли кто-то из преступников захотел бы вспомнить, как они убивали Милованова, срубив ему половину черепа, а потом замотали голову тряпкой, ночью вывезли его в овраг, где прикопали. А если бы дело дошло бы до обвинения, что бы мы им предъявили? Покушение на «негодный объект»? Пусть они и не знали, что на робота топор поднимают. Кто бы им членовредительство вменил? Да над нами бы все суды потешались. Нет, убийство или покушение на убийство им доказать никогда не удастся. Нет в кодексе статьи, чтобы за членовредительство машине отвечать. Ну, и не надо. Мы ведь изъяли почти пятнадцать килограммов афганского героина, его вполне хватало на четвертак, причем не в общей колонии, особый режим светил мальчикам. А пальчики, чувствуя безнаказанность, они по жадности своей на всех пакетах оставили.
Закончив формальности, я отзвонился генералу.
– Молодец, – сказал Провоторов. – Считай, искупил ты, Кольпинский, ошибки прошлого. Зайди в Военторг, прикинь, пойдут тебе майорские погоны или ты и в них охламоном будешь выглядеть.
Директор цирка, после того как на «скорой» увезли администратора и ребята с наркоконтроля увели дрессировщика с ассистентом. как-то приободрился, даже вроде в плечах пошире стал. Однако, посмотрев на клетку со львом, снова понурился:
– Это что же теперь? Как же? Это ж дрессировщика из Москвы вызывать надо. И в Госцирк обязательно придется сообщать. Надо же какое невезение...
Длинноногая Светочка подошла и поцеловала меня в щеку.
– Спасибо, – сказала она громко. – От всего нашего коллектива спасибо, а от меня лично... – и она шепнула мне на ухо такое, что я едва не покраснел. Скрывая смущение, я торопливо обратился к директору цирка.
– Сергей Аркадьевич, как вы думаете, на бесплатное посещение цирка я уже заработал?
– Конечно, конечно, – заторопился он. – Пойдемте ко мне, я вам контрамарочки выделю.
Ко мне подошли Стукалов и Миловановы – оба, и настоящий и искусственный.
– Спасибо, – сказал Стукалов. – Даже не знаю, как вас благодарить...
– Половину «нобелевки» отдашь, когда получишь, – засмеялся я. – Спасибо вам, Валентин Анатольевич, благодаря нашему сотрудничеству я опять на коне.
– Да, да, – сказал клоун, и лицо у него было странно виноватым, словно и в самом деле оно могло обретать выражения в зависимости от чувств, которые клоун испытывает. Нет, ребята, я и в самом деле не воспринимал его, как искусственное создание, то, что я о клоуне узнал в процессе розыска, мешало мне относиться к нему, как к бездушной железке. Нормальный мужик, пусть со странностями и медом вместо горячей крови.
На виду у циркового коллектива я пожал его жесткую и холодную руку и заторопился к директору в кабинет за контрамарками.
19
Не сговариваясь, мы с Аллой следили за выступающим клоуном.
Да, это был не коверный Костин с его плоскими шуточками, картинными падениями и подзатыльниками, которые он получал от рабочих сцены на прошлом выступлении. Вышло его выступление смешным и трогательным одновременно.
Клоун был в зеленой потрепанной шляпе, в полосатой футболке, в широких коричневых штанах и ботинках с излишне широкими носами. Лицо его было лишь слегка тронуто гримом.
Вот он вышел, присел на барьер, достал из кармана штанов дудочку и заиграл. Мелодия была чиста и печальна. Из корзины, оставленной униформистами, вылезла змея. Некоторое время она раскачивалась перед клоуном, потом, завороженная мелодией, переползала на барьер, осторожно клала голову на плечо клоуну, и они так и сидели, слегка покачиваясь в такт друг другу. Клоун закончил играть, но змее это не понравилось. Овившись вокруг руки клоуна, она пыталась удержать его рядом. Клоун пытался встать. Наконец, змея овивалась вокруг шеи клоуна, тот обреченно махал рукой, садился на барьер и вновь принимался наигрывать печальную мелодию. Змея тут же пристраивалась у него на плече. Так продолжалось несколько раз. Клоун смотрел на часы и печально разводил руками, показывая зрителям, что торопится. Наконец, он подзывал к себе униформиста и просил того сыграть на дудочке. Униформист начинал играть, Милованов вскакивал и пытался убежать, но змея вновь овивалась вокруг его шеи. Наконец, Милованов что-то говорил униформисту, тот кивал и они вставали. Впереди шел униформист и играл на дудочке, за ним клоун со змеей, прикорнувшей на его плече. Публика смеялась.
– Знаешь, – вдруг сказала Алла, – смешно и одновременно хочется плакать. Как он это делает?
Откуда я знал? Мне казалось, Милованов вообще не мог подобного. Если у машины нет своей души, как она может трогать чужие? И все-таки у Милованова это получалось.
В следующий выход, он вышел на арену с сигаретой. Инспектор манежа отнял у него горящую сигарету и сказал, что в цирке курить нельзя. И началось – клоун достает сигарету, инспектор ее отнимает. Клоун доставал сигареты отовсюду – из кармана, из шляпы, из ботинка, просил у кого-то из зрителей. Но едва он закуривал, инспектор манежа отнимал сигарету. Милованов обижался, передразнивал инспектора, пародировал его походку, мучительно думал, где ему раздобыть следующую, он даже доставал сигареты из пожарного ведра на щите, из каски пожарного, но все было бесполезно – инспектор манежа был неумолим. С каждым разом сигареты, которые закуривал клоун, были все больше, потом становились совсем маленькими, наконец, клоун брал сигарету и клал ее в рот. Инспектор манежа подходил к нему и спрашивал: «Опять куришь?» Клоун отрицательно мотал головой и в это время дым кольцами начинал идти у него из ушей.
Казалось, что Милованов не играет, а живет на манеже. Он заводил публику так, что ему начинали сочувствовать, дети предупреждали его о приближении инспектора, мужики подзывали, чтобы дать новую сигарету. Клоун издевался над инспектором, пряча сигарету в карман, который потом демонстративно выворачивал, показывая инспектору и зрителям, что в кармане ничего нет, в то время как дым начинал идти из другого кармана, потом из-под шляпы, и в конце концов из кармана самого инспектора манежа. Тот в испуге хватался за карман, грозил клоуну, а тот радостно убегал с манежа.
– Ты знаешь, – сказала Алла, – а он настоящий артист!
Знала бы она, о ком говорит эти слова! Мне кажется, искусственный Милованов понимал в природе смеха больше любого человека.
– Где ты его нашел? – спросила Алла.
– У отца, – легко солгал я. – Он был там вместе с братом.
И вдруг понял, что это никакая не ложь, я сказал правду. Все так и было – Милованов с братом ездили к отцу. Какая разница, из чего Валентин был сделан? Гораздо важнее, как он думал, и еще важнее – что он заставлял чувствовать других людей.
– А мой с хозяином на рыбалку уехал, – неожиданно сказала Алла. – Кольпинский, чаем даму напоишь?
Откровенно говоря, мне понравилось, как она это сказала!
И странное дело – при любом упоминании об ее муже я чувствовал раздражение. Словно эти упоминания отнимали у меня что-то.
После цирка мы поехали ко мне домой.
Мы пили вино, Алла сидела на кровати в моей рубашке, которая на ней выглядела домашним халатом. Я смотрел на нее, чувствуя нетерпеливое желание. Такое со мной было впервые.
– Кольпинский, – тихо сказала Алла. – Ты так смотришь...
Я увлек ее на подушку и замер, чувствуя, как совсем рядом нетерпеливо бьется ее сердце.
– О чем ты думаешь? – тихо спросила Алла.
Может это кому-нибудь покажется странным, но я думал о том, как коротка наша жизнь. Кажется, генерал был прав, и в самом деле мне пора определяться. Вот мы с Аллой постареем, потом настанет время уходить, а вечный клоун будет разыгрывать на арене цирка все новые и новые репризы. Новые зрители будут смеяться над его пантомимами, он будет жить на сцене, постепенно все больше и больше превращаясь в человека. Поймет ли он когда-нибудь невыносимую тяжесть своего бытия?
И я задавал себе вопрос, на который у меня не было ответа.
Каково ему, единственно нормальному, хоть и искусственному, человеку, среди нашего разношерстного стада, именующего себя людьми?
Царицын, май 2009 года.
СМЕРТЬ В ТИХОМ ПАРКЕ
1
Вечером, возвратившись с работы, он уходил гулять в парк.
Шорох влажной зеленой листвы успокаивал, в воздухе пахло пряными травами, сквозь заросли пробивались испуганные огоньки оленьих глаз. Иногда на тропинку перед идущим Измайловым выбегал пыхтящий ежик, деловито заготовляющий грибы и ягоды для будущей зимовки. Поначалу еж, сталкиваясь с человеком, пугался, сворачивался в круглый колючий шарик, но постепенно начал понимать, что неторопливо идущий человек с тросточкой в руках не представляет для него никакой опасности. Теперь они просто обходили друг друга – ежик шел своей дорогой, а человек – своей.
Более всего Измайлов любил гулять по парку после дождя, когда обострялись все лесные запахи. В воздухе сладко пахло прелой листвой, нарождающимися грибами, лесными цветами, и в эти ароматы вплетался запах сырости, скрытого в деревьях болотного озерца, где среди ряски и широких глянцевых листьев кувшинок плавали забавные лягушки, топырящие в стороны перепончатые лапки и нагло разглядывающие человека черными бусинками глаз.
Посидев на скамье около заросшего озерца, Измайлов отправлялся в сосновую рощу кормить беспокойно цокающих белок, которые стремительно носились по рыжим чешуйчатым стволам. Белки к лакомствам привыкли быстро – заметив Андрея, они принимались забавно верещать на разные голоса, спускались ниже, выхватывая из рук очищенные орехи и черные сухарики, а некоторые, самые отважные, садились к нему на плечи, зорко следя за тем, чтобы подруги не перехватили угощение, которое они считали своей собственностью.
Завершив прогулку, Измайлов отправлялся спать. Без этих прогулок он просто не выдержал бы ритма жизни. Прогулки давали ему заряд на весь следующий день. А силы, особенно душевные, Измайлову были необходимы. Ему исполнилось шестьдесят лет, и он был основателем империи «Трикстер», которая изготавливала и продавала разнообразные детские игрушки, начиная от примитивных пластмассовых кубиков, из которых самые маленькие потребители его продукции собирали изображения животных и птиц, и заканчивая сложнейшими многобайтовыми компьютерными игрушками. В империю Измайлова входило мощное конструкторское бюро, которое разрабатывало новые игрушки, компьютерный центр, осуществляющий сложнейшие расчеты по многомерной графике, десятки фабрик по всему миру, где изготавливались игрушки, и склады во всех столицах мира, позволяющие вести ежедневную оптовую торговлю. Содержание империи требовало значительных расходов, но прибыль была еще большей. Не такая большая, как у потомков Билла Гейтса, – те могли покупать пассажирский «Боинг» каждые сорок семь минут, но все же вызывающая уважение – сам Измайлов мог бы позволить себе покупать «Боинг» каждые пять часов, но он не тратил деньги, потому что не занимался пассажирскими перевозками. А для чего иного были нужны огромные аэробусы?
Несмотря на финансовое благополучие, Андрей Измайлов не был счастлив.
Семья у него не сложилась, два предыдущих брака оказались неудачными, а когда он все-таки нашел свою половину, заводить детей было поздно и для него и для нее. Возраст неумолимо давил на них. При мысли о том, что его империя достанется каким-то дальним родственникам, которые не приложили к ее финансовому благополучию ни малейшего усилия, настроение Андрея портилось. Он навел справки: основным его наследником был племянник Вячеслав, неудачник по жизни, дважды уже отсидевший в тюрьме за какие-то кражи, но так ничего и не понявший. Сам Измайлов полагал, что воровать может только конченый неудачник, который не имеет ни воли, ни мозгов, а потому не способный чего-то добиться в жизни.
В числе возможных наследников его состояния была также двоюродная сестра Ангелина. Она была моложе Измайлова на двадцать пять лет и производила впечатление расчетливой хищницы, способной на все ради того, чтобы упрочить собственное благополучие. Два раза Ангелина обращалась к Андрею за помощью и просила у него денег. Измайлов ей не отказывал, памятуя о том, что слово «нет« чаще плодит врагов, чем согласие. Да и суммы, которые просила Ангелина, были незначительными. В браке Ангелина тоже не была удачливой. Первый муж – русский – ее нещадно бил, второй – англичанин – оказался пресным и скучным, третий – хитроумный и бессовестный араб из Сирии – ободрал ее как липку, даже все вещи вывез из квартиры, которую Измайлов им купил. С арабом Измайлов, конечно, разобрался – дал команду своей службе безопасности, там были спецы, которые к нарушителю брачных соглашений приложили руку, не до смерти, конечно, а так, чтобы уже никогда не смог к чужому лап загребущих протянуть. А все украденное арабом оставили ему в качестве компенсации за увечье. Тяжело ведь безруким на свете жить!
И все-таки не были эти двое настоящими наследниками, при них империя Измайлова неизбежно бы пошла в распыл, а это Андрея бесило и раздражало больше всего.
Некоторые надежды он возлагал на двоюродного племянника Александра, который закончил Пермский университет, работал там же инженером на одной из многочисленных российских фабрик металлоигрушек, входящих в империю «Трикстер» и, если судить по докладам начальника службы безопасности Нефедова, зарекомендовал себя крепким хозяйственником и неплохим конструктором. По крайней мере, «Блуждающий пес» был разработан именно по его идее и принес Измайлову солидную прибыль.
И все-таки старик колебался.
Впрочем, почему старик? Человеку именно столько лет, на сколько он себя чувствует. А самочувствие Измайлова позволяло ему лично руководить империей, держать в кулаке Совет директоров и шустрых реализаторов. И благодарить за хорошее самочувствие надо было именно парк.
Вот и сегодня он шел по одной из заветных тропинок парка, с наслаждением вдыхая густой свежий воздух и вслушиваясь в щебетание птиц, облюбовавших деревья. Земля пружинила под ногами, среди зеленой травы проглядывали бледно-розовые цветы земляники. А кое-где уже показывали красно-белые бока медленно вызревающие ягоды. Слева от тропинки высился конической грудой огромный муравейник. Иногда Измайлов любил останавливаться около него, совать длинную травину в глубину муравейника и ждать, когда ее обкусают муравьи. У муравьиной кислоты был запах детства
Он вышел к пруду.
На той стороне бродила в поисках лягушек огромная цапля. Заметив человека, она замерла на месте, стоя на одной ноге, потом, сообразив, что человек не улетит, собралась сама – взмахнула огромными крыльями, тяжело поднялась в воздух и плавно заскользила над окружающими пруд кустами.
Измайлов сел на скамейку.
Сбоку от него по длинной тонкой ветке куста ползла улитка. Некоторое время Андрей наблюдал за ней. Улитка останавливалась, словно собиралась с силами, и продолжала путь, оставляя на коричневой кожице ветки влажный след. «Упрямая», – одобрительно подумал Измайлов. Вся его длинная дорога к успеху была похожа на пройденный улиткой путь. Всю жизнь он полз подобно этой улитке навстречу успеху, довольствуясь малым и ожидая большого. И вот когда он достиг вершин, оказалось, что усилия потрачены напрасно. Никому, кроме него самого, пройденный путь не был нужен. Да, он на вершине. А вокруг толпятся шакалы, желающие отхватить малый кусочек от достигнутого, которым, в общем-то, наплевать на все, чего он достиг, и которым нужны лишь деньги. Ради этого они, не задумываясь, разрушат все, что он создавал долгие годы.
– Надо поговорить с Александром, – подумал старик. – И не стоит затягивать с этим. Время не ждет.
Таким было прозвище героя его любимого романа Джека Лондона. Вообще-то его звали Эламом Харнишем, а кличку он заработал за то, что спешил жить. Измайлову очень хотелось походить на Харниша, но по жизни получилось наоборот – не надо было рисковать жизнью, не надо было обмораживать щеки и душу, следовало неторопливо идти от покупки одного предприятия к другому, поштучно подбирать специалистов, закладывая основы будущей империи. Если и приходилось чем рисковать, так это деньгами.
И мечты о кругосветном путешествии остались лишь мечтами.
Когда-то Измайлов мечтал, что станет богатым и объедет весь мир. Потом, когда он стал богат, оказалось, что ехать некуда – мир везде был похож на Сходню: многоэтажки офисов и жилых домов, купола и прямоугольники промышленных предприятии, закольцованные в бетонные туннели реки с многочисленными очистными сооружениями, призванными избавить речные воды от промышленных ядов, которыми их отравил человек. И свалки, свалки, свалки... Не зря кто-то сказал, что мир – это большая помойка. Слава богу, к тому времени Измайлов уже был достаточно богат, чтобы позволить себе этот парк...
От подобных мыслей настроение Измайлова испортилось. Да и без того надо было идти – на западе небо потемнело от низко нависающих туч, блеснули молнии, и ветер принес раскатистые трески громов. Попасть под дождь не хотелось. И он заторопился.
Возвращался он все по той же тропе. Остановившись у муравейника, он некоторое время с улыбкой смотрел, как муравьи суетятся, торопливо закрывая входы и готовясь к дождю.
Он был слишком увлечен трудолюбивыми насекомыми, чей труд так напоминал человеческий, поэтому не сразу заметил вдавленности в травянистом грунте на тропе, а когда заметил, даже надел очки, чтобы внимательнее разглядеть странный след.
След был крупным и отчетливым.
Измайлов почти ничего не знал о повадках крупных животных. Откуда? Последний зоопарк исчез еще до того, как он стал подростком. Обрывочные знания, полученные из книг, не давали возможности сделать окончательный вывод, но, судя по отпечатку в траве, след принадлежал большой кошке. В первый раз Измайлов пожалел, что привык полагаться на специалистов.
2
– Не может быть, босс! – сказал инженер МакКрейн. – Все делалось по вашему проекту. Кто бы позволил добавить в ваши задумки что-то свое, не согласовав предварительно с вами. Вам показалось, я в этом ручаюсь. И потом – кто мог позволить себе такое? Вы же знаете, Парк дорогое удовольствие.
Некоторое время Измайлов внимательно смотрел ему в лицо, постукивая карандашом по столу.
Лицо МакКрейна было спокойным.
– И все-таки, – сказал Измайлов. – Я хочу, чтобы ты еще раз просмотрел всю документацию на Парк. Мне не нужны сюрпризы.
– Я могу считать это отдельным заданием? – спросил инженер.
Измайлов усмехнулся
– Задание, – сказал он. – Причем срочное и хорошо оплачиваемое. Брось все и займись этим немедленно. Скажешь Зотову, что это мое указание.
МакКрейн был хорошим инженером, Измайлов сам нашел его в Ирландии во время Второй европейской депрессии, когда многие хорошие специалисты потеряли работу. Ее просто не было, поэтому МакКрейн был готов поехать к черту на рога, а не в жиреющую на глазах Россию, которую многие недолюбливали, потому что не понимали. А что еще оставалось делать ирландцу, обремененному многодетной семьей? Но в России ирландец, к своему удивлению, быстро прижился и теперь, пожалуй, если бы предложили перебраться в Страсбург или Марсель, ему бы пришлось крепко подумать. Измайлов за светлую голову платил ему щедро – хватало и на содержание семьи в Голуэе, и на девочек в Москве. Подобное отношение к людям было принципом Измайлова: человек, который добросовестно работает на империю, должен получать в соответствии с вложенным трудом. Как говорили раньше: от каждого по способностям, но каждому по труду.
Проводив инженера взглядом, Измайлов вызвал секретаршу.
Он уже вышел из того возраста, когда в помощницы берут длинноногую красотку с коровьими глазами и чувственным ртом. Секретарше было около сорока, но в ней чувствовался стиль: костюм от Абрамова, по которому сходила с ума Европа, чулки из Макао, прическа модельного агентства «Дидилай», и соответствующая косметика – неяркая, но дорогая и качественная, такая продается лишь в фирменных японских бутиках и стоит не одну сотню долларов. «Интересно, сколько я ей плачу? – неожиданно для себя подумал Измайлов. – Неужели ей хватает на все это барахло? Или бабонька подрабатывает? Надо бы поинтересоваться, что она у меня получает, и сказать Нефедову, чтобы посмотрели на нее внимательнее».
