Текст книги "Каникулы падающей звезды"

Автор книги: Сергей Синякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 50 страниц)

КРЕМЛЕВСКИЕ СКАЗКИ

ТРИ ГОЛОВЫ ДРАКОНА

Дракону было...

Да не в возрасте же дело. С одной стороны, ему и столетия не миновало, можно сказать – юнец, а с другой стороны, достиг он почтенного возраста, не каждому долгожителю такой возраст подсилен, и, таким образом, мог даже считаться старцем. Не надо недоверчиво кривиться, в жизни так бывает – с виду мальчик, а по духу старик. И, наоборот – в старческой душе живет юный задор, который удивляет окружающих. Вы таких разве не встречали? Наш дракон был именно таким.

В жизни он повидал многое, особенно за последнее столетие. Но не будем забегать вперед.

Наш дракон был, разумеется, трехголов. От всех остальных драконов его отличало пристрастие к шарфикам, с которыми дракон не расставался. Но поскольку каждая голова мыслила самостоятельно, то каждая из них для шарфика предпочитала собственный цвет. У левой головы шарфик был красного цвета, правая голова предпочитала белый цвет, а средняя носила синий шарфик. Особой беды в том не было, мало ли кто из нас чего носит?

По причине самостоятельности мышления каждая голова к одним и тем же событиям относилась по-разному. Особой непримиримостью во взглядах отличались крайние головы, средняя же считала себя за руководителя, поэтому в дрязги не влезала и в разногласия товарок вникала с большой неохотой, а если и вникала, то обязательно старалась крайние головы помирить. Ей хотелось подремать, потому что выспаться никогда не удавалось.

Стоило средней голове сунуться под крыло, как через некоторое время ее будил яростный лязг клыков и непримиримые возгласы. Приходилось вылезать, разводить товарок в стороны. Выдыхая копотное пламя, крайние головы гордо высились на шипастых шеях и друг на друга старались не смотреть. Вот и на этот раз – не успела средняя голова зеленые веки сомкнуть, как послышалась грызня.

– Ну, кто на этот раз начал? – устало спросила средняя голова.

Разумеется, головы принялись указывать друг на друга, а поскольку лап было всего две, устоять в такой позе, конечно, невозможно, и средней голове пришлось взять инициативу по управлению телом в свои лапы. Воображаемые, конечно.

– Что на этот раз не поделили? – поинтересовалась средняя голова.

– Я... этой... никогда! Не забуду! – отчеканила правая голова. – В начале века, какое царство развалила! Только отвлеклась на Европы, она опять за свое – замок разрушила, короля в холодную темницу заключила, да что там, – принцесс, принцесс! прямо на развалинах замка валяла. Все хорошее порушила, подлая, – и голова ненавистно зашипела, вытягивая тонкие губы трубочкой. – И что теперь? Какие мужики были! Какие мужики! И ловить особенно не приходилось. Выйдешь на поле, хапнешь парочку – и на крыло. Где они, мужики? Где!

– Зажралась, – ответно прошипела левая голова. – А того, блин, не понимаешь, что мужик, блин, тоже существо разумное, его нельзя на харч употреблять. Охота должна быть, блин, охотой. Хочешь есть – в лес отправляйся, по морю глазами пошарь. Мужик – это уже на крайний случай, когда вообще брюхо с голодухи сведет.

– Ах, какая разумная, – с издевкой закивала правая голова. – За мужиков радетельница. Мужиков она пожалела! А это не ты самых полных, самых вкусных за один день подъела? Как ты тогда кричала? Куда всех звала? Не ты к рыцаризации и металлизации всего королевства призывала?

– Тихо-тихо, – принялась успокаивать средняя голова. – Без ссор, товарки, без ссор! Я, как говорится, гарант всего организма. Я за демократизацию всей душой, только головы должны жить в мире. Личные мнения высказывайте, но уши друг другу не кусайте. На вас и так страшно смотреть. Одна вся покусана, другая вообще без ушей, и обе страшно далеки от организма. Вы к желудку прислушайтесь, к стуку своего сердца, вы спросите, чего оно хочет.

– Я знаю, чего организм хочет, но в мире я с ней жить не буду, – огрызнулась правая голова. – Из-за этой дуры в обществе появиться нельзя, скомпрометировала она нас перед всем миром. Какая уж тут может быть дружба?

– Сама-то, сама! – вскинулась левая голова. – На себя посмотри: из-за тебя в каменном веке живем. Факелы пожрала, нефть цистернами пьешь, народ в последнее время от тебя по всему миру разбегаться стал, с драконами Поднебесной империи вконец разругались. Думаешь, я не вижу, как ты тайком с западными троллями да гномами якшаешься?

– Тихо, тихо, – призвала к порядку средняя голова.

– Да что тихо! – вздыбилась левая голова. – Ты посмотри, что она в горах натворила! Мы теперь в этих горах триста лет порядка не наведем, даже если в три пасти работать будем. Там ведь не один год всех подряд есть придется, прежде чем мы порядок наведем! И королевство... Кто его разрушил – я или она? Папаша наш столько лет земли под крыло собирал, а она – нате вам, приходите, люди добрые, берите, что хотите, пользуйтесь! Все орала – выбирай не умом, а сердцем! И что теперь? Такой ли мы жизни хотели?

– Жизни мы, конечно, хотели не такой, – рассудительно сказала средняя голова, – но ведь и в ней свои прелести имеются. Помните, на днях рыцарь приезжал, все на битву вызывал? А ведь вкусный оказался. И конь хороший, не жилистый.

– Так мы ж его и увидеть не успели! – возмущенно завопили крайние головы. – Ты ж сразу заорала: мочить, мочить, а даже до воды этого рыцаря не донесла, заглотила вместе с коньком, а потом два дня доспехами отплевывалась! Нет, я понимаю, ты у нас за начальника, тут все правильно, сами избирали, но ведь делиться надо!

Некоторое время сварливая перебранка продолжается, но голод не тетка, надо и по сторонам посмотреть. Что там скачет по полю с штандартами и знаменами? Еще один рыцарь-освободитель со своей свитой? Или посол с инвестициями? Хороший денек. Даже лететь никуда не пришлось, похарчились на месте. В сытости уже не до споров, истома одолевает, и подремать охота.

Левая голова сонно суется под левое крыло, правая голова непримиримо укрывается под противоположным. И только средняя голова некоторое время борется со сном и оглядывает пространство, высоко вытягиваясь на шипастой шее.

Но сон постепенно одолевает и ее.

Двум головам сон снится одинаковый. Про футбол, до которого они большие охотницы. Снится им, что сидит дракон на трибуне, машет крыльями и свистит во все три головы – даже пальцев на лапах не хватает. Мужики на поле бегают не за совесть, а за страх, пинают мячик что есть мочи, знают, что проигрывать им нельзя. Тут уж разногласий у голов нет: спортивная честь драконьего королевства прежде всего, не будут мужики на поле стараться – найдется им всем другое применение – гастрономическое.

Средняя голова видит во сне совсем иное – она же гарант всего организма, ей думать за все тело приходится. И снится средней голове, что все три шарфика повязаны на его шее и образуют трехцветное полотно, на манер знамени. Идет дракон, все три головы вперед вытянуты, все три смотрят в светлое будущее. И хоть нелегко идти, глядя вперед в шесть глаз и перебирая всего двумя лапами, будущее потихонечку приближается – хорошее, упитанное будущее, которого без ссор хватит в аккурат на всех троих.

Царицын, 1 ноября 2002 года.

ИСЧАДЬЕ

В Кремле, под самым носом Президента и прочих правительственных чинов, объявилось что-то страшное и ужасное. Поселилось это страшное и ужасное прямо под Царь-колоколом, рыло в дырку высовывает, разглядывает всех хищно. Пройти страшно. По виду мохнатое, мяконькое, но – зубы! Но пасть! Чиновникам кремлевским боязно, они даже ходить мимо не спешат – а ну как сожрёт? И ведь сожрёт, что и говорить, достаточно на зубы посмотреть.

Слухи нехорошие стали среди кремлевских обитателей гулять. Одни утверждали, что хозяин колокольной берлоги не кто иной, как Иосиф Виссарионович Сталин, в дореволюционном девичестве Джугашвили. Другие до хрипоты возражали – никакой это не Сталин, и даже не призрак, вернее призрак, но совсем не вождя, а тот самый, знаменитый, о котором Карл Маркс и Фридрих Энгельс писали. Набродился бедняга по Европам – вот и решил немножечко оседлым образом пожить под колоколом, который от любой непогоды спасает и даже от атомной бомбы среднего размера убережет. Третьи с ними не соглашались. «Сорняк коммунизма мы еще в девяностые выпололи, радостно докладывали они. – Никакой это не коммунизм, это просто зажравшийся житель Рублевки в людоеда решил поиграть. Слыхали, два чиновника из хозяйственного управления пропали? Его работа!» «Не говорите ерунды, – отмахивались четвертые. Простой бомж, его милиция со дня на день изловит и выселит за пределы Кремля. И вообще, не стоит внимания этот самый житель Подколоколья! Обыкновенный мракобес, их у нас и в более приличных помещениях хватает. Хватит глупостями заниматься. Что у нас более важных проблем не хватает? Два кредита Международного валютного фонда надо срочно распилить, да и по мелочам работы по горло!»

Доложили Кому надо.

«Безобразие, – сказал тот. – Немедленно убрать!»

А как убирать? С Божьей помощью, разумеется.

Как водится, пригласили православного попа. А что? Профессионал, к тому же всегда под рукой святую воду имеет, а это, братцы, такая страшная вещь, от нее у оборотней из МВД шкура слезает, чиновники из министерства финансов каются и уворованные деньги в бюджет сдают, сотрудники Генеральной прокуратуры схиму принимают и в отшельники уходят, да что там говорить, сколько самих священнослужителей под воздействием святой воды из голубых в розовые обратились!

Православный поп к делу подошел обстоятельно. Два дня пророка Илию читал, проклинал обитателя Подколоколья всеми проклятиями, что в библии обнаружил. Ничего не помогало. Когда он исчадье анафеме предавал, оно только в пролом зубы скалило, хихикало и глазами сверкало. Поп ладан курил, три бутылки со святой водой в пролом швырнул. Но делу это не слишком помогло – когда поп слишком близко к Царь-колоколу подошел, это самое мохнатое и зубастенькое выскочило, бутылку, на лету пойманную, в три глотка опорожнило, а потом на попа бросилось, саккос с несчастного сорвало и золотого нагрудного распятия лишило.

Тут священнослужитель и разрыдался. Не могу, говорит, совладать с этой бестией, неподвластно оно Законам Божьим. Все дело, говорит, в неверии. Вот если бы Закон Божий в школах преподавали, тогда другое дело мы бы его силой гнева народного да всеобщей верой в бегство обратили. И то сказать, сразу видно, что с исчадием Ада дело имеем, с подкидышем Адским. Пропала Русь святая! Беда пришла, русский народ!

Увезли ею бьющегося и рыдающего, а на место его муллу привезли, может этот справится?

Мулла за дело взялся рьяно, две недели нараспев молитвы читал, Азраила призвал, на авторитеты арабских богословов ссылался, только после этого времени вздохнул и Коран в сторону отложил. Не могу, говорит, даже не представляю, с какого боку к этому исчадию подступиться. Все дело в колоколе. Надо его с территории Кремля вывезти, тогда и нечисть сгинет. Ишь чего захотел! Народное достояние за пределы Кремля увезти! А того ведь голова в зеленой чалме не понимает, что многие этого только и ждут – ведь если Царь-колокол на металлолом сдать, это ведь не в один дом достаток пустить можно! Нет, не оправдал себя мулла, не оправдал!

Потом приехал из Израиля важный раввин. Понаблюдал за тем, кто в колоколе обитает, и авторитетно заявил, что это Голем четвертого поколения, поселился он в Кремле, потому что его обитатели плохо к государству Израиль относятся и тайно арабских террористов поддерживают, а потому сам он что-то сделать не в силах. «Вот изменится ваше отношение к нам, – сказал раввин, – тогда оно все само и образуется!»

Жди, когда оно все это случится!

Тогда губернатор Чукотки своего кандидата предложил. Есть, говорит, у меня шаман, сильнее его я и не знаю – тюленей к берегу приманивает, белых медведей отгоняет, да что там говорить, благодаря ему во вверенные мне владения даже Счетная палата дорогу забыла. Он одному чукче гнилой зуб заговорил, так что выдумаете, все зубы у того чукчи выпали, а гнилушка так и торчит, два зубных врача ее пытались вырвать, да надорвались от непосильного напряжения.

Согласились на шамана.

Приехал шаман – толстый, важный, лицо от рыбьего жира блестит, сам в дохе из шкуры голубого оленя, на шее ожерелье из громадных кривых клыков неведомого зверя, а в руках бубен с серебряными колокольчиками и плеть из сыромятных ремешков, и каждый конец ремешка украшен черепом рыбы ледянки. Рядом с Царь-колоколом шаман сразу же большой костер развел, бросил в огонь тайные травки, потом заставил всех членов кремлевской администрации в огонь плюнуть, а потом сказал, что для завершения обряда через костер сам Президент должен прыгнуть. «Ну, уж дудки! – возмутился Президент. – Не царское это дело низы на костре припаливать!» Тем дело и кончилось. Может, помог бы шаман со своим костром, только вот прыгать через огонь Президента так и не убедили.

Опечалились обитатели Кремля, слухи поползли снова – один страшнее другого. Кто-то уже утверждать стал, что сидит под колоколом Враг всему, а иные даже дальше шли и поправляли оппонентов, мол, не Враг всему под колоколом обитает, а тот кого называют Песец всему. Пока он там, под колоколом, просто подрастает да аппетит нагуливает, а как выберется наружу; так этот самый Песец всему и наступит.

А кому этого хочется?

Опечалился Президент, вся президентская рать головы повесила, да делать нечего.

Там, где вера бессильна, надо науку призывать.

«Звать?» – спросила президентская рать.

«А что же делать? – вздохнул президент. – Не ждать же, когда и в самом деле П. всему придет!»

И позвали они Атеиста.

Надо сказать, что страшное это существо, оно даже с Богами справляется, да что там говорить, нечистую силу заставляет на благо людей работать. Никто атеистов не любит, а все потому, что в свои собственные гипотезы они не верят, ошибки в них ищут, а главное – утверждают, что мир познаваем и рано или поздно все объяснится. Но кто же будет любить того, кто кумирам не поклоняется, авторитетов не признает? Его всегда в крайнем случае приглашали – атомную бомбу изобрести, корабль на Марс отправить, или свет остановить и в покое удержать. Пришел Атеист, администрация кремлевская издали смотрит, крестится кто двумя перстами, кто тремя, а некоторые всей щепотью. А обитатель Подколоколья в пролом смотрит, зубки скалит да похохатывает.

Посмотрел на него Атеист, да и говорит: «Ба! Вот он где прячется! А мы уже весь институт Курчатова обыскали, Дубненский синхрофазотрон на ремонт поставили. Это же наш пи-мезон, из металла технеций выделенный. Надо же где прибежище нашел!»

Стеганул он этот самый пи-мезон кнутом быстронейтронным, побежал пи-мезон по кремлевским аллеям, да так прямиком в институт Курчатова и прибежал, кинулся в реактор, цепную реакцию вызвал, воду нагрел, металл расплавил, турбину повращал, ток электрический добывая, а сам смотрит на Атеиста – правильно ли делаю?

На радостях Президент осмелел и приказал, чтобы молебны справили и в православной церкви, и в католической, и в синагоге, и в мусульманской мечети за избавление от страшилки научной, и шамана обязали костер развести и самому через него прыгать, злых духов от государства Рассейского отгонять.

Ведь главное что? Главное – вера, а в неверии счастья быть не может, от неверия один грех и несчастия разные, и замолить бы грехи, только много их, и Апокалипсис приближается, а это тебе не пи-мезон, под Царь-колоколом обитающий, от него даже атеист никакой не спасет.

Ибо сказано было однажды: «Страшно это – попасть в руки живого Бога».

Декабрь 2007 года.

НЕЗЫБЛЕМЫЕ ЗАКОНЫ СТАИ

В зале стояла напряженная тишина. Было слышно, как шумно дышит простуженный Молотов. Берия сосредоточенно протирал стекла пенсне, словно готовился разглядеть что-то далекое и пока еще невидимое. Маленков приподнялся, сделал несколько осторожных шагов и заглянул в соседнюю комнату, где на диване лежал вождь, накрытый пледом.

Заглянул, по-птичьи отскочил и бесшумными шагами вернулся и а моего.

– Дышит, – с неопределенной интонацией сказал он.

– Умных слушать надо, – угрюмо сказал Хрущев, нервно поводя шеей, которой была велика украинская рубаха с расписным воротом. – Я правильно говорю, Лаврентий?

Берия зорко глянул па него через пенсне.

– Ты, Никита, всегда правильно говоришь, – сказал он. – Тебе бы еще думать соответственно, цены бы такому политику не было.

Маленков снова осторожно заглянул в комнату, отдернул шею. Кадык на шее оживленно дернулся, словно он глотал что-то невкусное, но полезное.

– Дышит, – пробормотал он. – Нет, чтобы товарищей по партии порадовать...

И затоптался нетерпеливо у дивана со стаканом чая в руках.

Распахнулась входная дверь дачи, и в зал, топая сапогами, торопливо влетел грузный Каганович.

– Как он? – поинтересовался вошедший.

– Лазарь, восстань! – с нескрываемым отвращением пробормотал Берия.

– Дышит, – сказал Маленков.

– Дышит, – вздохнул Каганович. – А надежды, надежды?

– Ну, что ты, как филин, разухался? Надежды, надежды, – передразнил Берия. – Жди как все. Третий час здесь сидим.

– Соколенка не вызывали? – не унимался Каганович.

– Ваську-то? – удивился Хрущев. – Нашел, понимаешь, сталинского сокола. В полете он, понял? В смысле – в запое. В «Арагви» сидит.

– Сидим, сидим, – проворчал Маленков. – Все ждем чего-то. Лаврентий, а нельзя это дело как-то ускорить?

– Как это? – поднял голову Молотов.

Маленков закрутился на месте, поперхнувшись горячим чаем.

– Ну, я не знаю, – нервно сказал он. – Страдает вожак. Надо бы как-то эти страдания облегчить. Что гласит закон стаи?

– Да, – с вызовом сказал Хрущев. – А что он гласит?

– Ослабевшего стая не ждет. Дальше лететь надо. Нам еще коммунизм на одной шестой част суши строить надо!

– Закон, конечно, хороший, – задумчиво сказал Хрущев – Подушкой, там, голову прижать, за пищик надежно взяться. Ты сможешь, Георгий?

Маленков нервно закрутился на месте,

– Я? – переспросил он. – А почему я? Один я, что ли, падаль люблю?

– Я же вижу, что ты в следующие вожаки нацелился, – Хрущев потопал мягким сапожком по толстому ковру. – Мысленно уже стаю на крыло поднимаешь. Тебе и карты в руки!

– Лаврентий это лучше сделает, – сказал Маленков. – У него опыт большой. А что я? Так себе, администратор средней руки.

– Ты не прибедняйся, – сказал Берия. – Как ленинградских лебедей душить, так у тебя опыт был. Даже не посоветовался. Иди за пуховой подушкой! Не видишь, вожак мучается.

– А если он встанет? – страдальчески сказал Маленков.

– Тогда стая дальше полетит без нас, – рассудительно сказал до того молчавший Ворошилов. – Вслед за вожаком.

– Просто у вас получается, – покрутил бритой головой Хрущев. – Снялись, полетели...

– Это не у нас просто получается, – вытер мокрое лицо носовым платком Маленков. – Это у него так получается. Ты его шесть правил помнишь?

– Ты меня еще по «Вопросам языкознания» погоняй! – огрызнулся Хрущев. – Надо решать. Дыхание дыханием, а другого такого повода не будет.

Все замолчали.

Одно дело после вожака на падаль спланировать, вторым или третьим общие списки подписывать легче. А тут самим приходится действовать, без особых совещаний, без Маго с Блохиным, а главное – в отношении Самого.

– Ты, Никита, на язык острый, тебе и карты в руки, – Маленков склонил голову и начал искать под мышкой.

– У Лаврентия опыт больше, – возразил Хрущев.

– Привыкли все на Лаврентия валить, – проворчал Берия. – Подведете вы меня однажды под вышку, посчитаете марсианским шпионом!

– Здесь все шпионы, – мелко и быстро, словно дятел, покивал Молотов. – Только пока еще никто не знает, на какую разведку работает. Так ты берешься, Лаврентий?

– Нет, – сказал Берия. – Не могу я. Мы с ним под одним небом летать учились – он в Гори, а я в Кутаиси. Брат он мне. На одной ветке сидели.

Сварливые пререкания их напоминали карканье.

В зал заглянул встревоженный охранник. Увидев собравшихся, охранник побелел и торопливо прикрыл за собою дверь.

– Дожили, – с отвращением сказал Ворошилов и, скрипнув стулом, потянулся за стаканом в тяжелом серебряном подстаканнике. – Охрана и та шарахается, как от вурдалаков!

– А ты перестань коньяк хлестать, – не поворачиваясь, заметил Хрущев. – Думаешь, не вижу, что тебе вместо чаю наливают? Запах на всю дачу. А коньяк-то грузинский, «Варцихэ».

– А может, он сам? – задумчиво произнес Молотов. – Все-таки старик уже, пера не держит.

– Жди, – вздохнул Берия. – Он ведь последние годы женьшень килограммами жрал, ему из уссурийской тайги самолетами доставляли.

– Водку на женьшене настаивать хорошо, – отметил Ворошилов, ставя на стол пустой стакан. – Сразу два дела делаешь: и выпиваешь вроде, и простатит лечишь. От этого женьшеня такой столбняк, думаете, почему китайцы так плодятся? – он поднял указательный палец. – Женьшень!

– Вздор, вздор! – нетерпеливо сказал Хрущев и досадливо шлепнул себя по ляжке мясистой ладонью. – Жора, глянь, как он там?

Маленков на цыпочках подобрался к двери, заглянул в спальню. Вернулся белый и смятенный.

– Спит, – сказал он. – А сам во сне кукиш показывает!

– Кому? – хором вскричали товарищи по стае.

– Кому, кому, – недовольно дернул щекой Маленков. – Я что, спрашивал? Нам, наверное.

– Кукиш – это плохо, – с расстановкой заметил  Берия. – Кукиш – это очень плохо!

– Да уж, чего хорошего, – согласился Маленков.

– Товарищи, товарищи, – Хрущев вновь беспокойно вспорхнул со своего места, – Вопрос на повестке дня остается прежний. У нас здесь активная часть Политбюро. Так неужели мы не можем принять ответственное решение?

– Ты, Никита, не мельтеши, – твердо сказал Микоян. – Решение мы принять можем, давить вожака некому. Один труслив, у другого руки дрожат, у третьего, – Микоян бросил многообещающий взгляд на Берия, – принципы непонятные.

Ворошилов вызвал официанта.

– Чаю! – с интонационным нажимом приказал он. – Полный стакан, понял?

– Будет сделано, – официант исчез и вновь появился с подносом, на котором темнел содержимым стакан в подстаканнике.

Ворошилов в три глотка опустошил стакан, покачиваясь, прошелся про залу. Остальные наблюдали за ним. Ворошилов сел на диван, страдальчески сморщился. На глазах выступили слезы. Первый офицер страдал.

– Слизняк! – презрительно сказал Берия.

– На себя посмотри! – Хрущев снова пробежался по залу. – Ну, ставим мое предложение на голосование?

– Чего там голосовать? – пробормотал Молотов. – Все – за. Только исполнителя нет. Это вам не запросы по первой категории подписывать!

– Господи! – брезгливо скривил пухлое лицо Маленков. – Неужели ты не слышишь, господи?

Некоторое время все успокаивали его.

Берия спохватился первым.

– А где наш краском? – гортанно осведомился он.

Ворошилова на диване не было. Дверь в спальню вожака была приоткрыта.

– От так, – каркнул Хрущев. – Я так и знал! Заложит он нас всех!

Из спальни показался Ворошилов. В руках у него была подушка.

– Поправить хотел, – жалко улыбаясь, сказал первый офицер. – Смотрю, неудобно ему, вожачку нашему. Дай, думаю, подушку поправлю. А она скользкая, шелковая... И пух куриный...

– Ну? – хищно глянул Берия. – Не мямли, не на заседании. Говори толком!

– Поправить хотел, – всхлипнул Ворошилов. – Скользкая она...

Берия стремительно порхнул к двери, заглянул в спальню. Постоял немного, потом повернулся к товарищам.

– Шляпы снимите, – сказал он просто. – Грядет новая эпоха. Кончился наш вожачок!

Вышел на крыльцо.

Слышно было, как он зычным и сильным голосом крикнул:

– Хрусталев! Крылья! Орлиные!

– Надо же – орлом себя почувствовал, – удивился Маленков.

– Пусть попарит, – сказал Хрущев. – Рано или поздно все равно придется на грешную землю спуститься.

С уважением оглядел плачущего Ворошилова.

– Молодец! – неопределенно сказал он.

– Подушку поправить хотел, – всхлипнул тот. – Неудобно ему было, вот и хрипел сильно. Кто ж знал?

– Противно на вас смотреть, – с неожиданным презрением сказал Маленков. – Один всю жизнь филином притворялся, другой в вороньи перья рядился, третий вообще из себя беркута изображал. Грифы мы. Грифы!

– Ты, Жора, не ори, – посоветовал Хрущев. – Ясное дело, грифы мы. Теперь никому притворяться не надо. Будем собою. А кто в орлы или кондоры рваться станет...

Он встал, покрутил выбритой головой в вышитом вороте украинской рубахи и неторопливо, переваливаясь и играя мускулистыми ляжками, отправился к вождю. Пора и можно уже было клевать стремительно холодеющее тело. В этом он знал толк, как каждый гриф из кремлевской стаи.

Царицын, 16 июля 2005 года.