Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 50 страниц)
РЕПРИЗА В ПЯТЬ ГИГАБАЙТ
Памяти Юрия Нладимировича Никулина,
человека и клоуна
1
Директор цирка печально сказал:
– Вообще-то Милованов – клоун от бога. Ему все удавалось шутя. Есть такие люди: за что они ни берутся, все у них получается, все горит в руках. Сборы он обеспечивал. Клоун для цирка значит многое, хороший клоун – все. Возьмем, к примеру, Енгибарова – вроде все печально, но светло. Такая, знаете ли, печальная усмешка. А люди шли. Да как шли! Я уже не говорю о Карандаше, или, скажем, Никулине с Шуйдиным...
Мы сидели в его кабинете, стены кабинета украшали многочисленные постеры с цирковыми артистами и рекламные афиши, на столе перед директором лежал ворох документов, рядом с черной от времени пепельницей желтела пузом статуэтка Будды.
– А он перед исчезновением ничего не говорил? – поинтересовался я.
Директор взглянул на меня с тоскливым недоумением. Был он стар, серая морщинистая кожа свисала со щек и шеи складками, отчего директор был похож на черепаху Тортилу, какой я ее представлял.
– Уходить он не собирался, – пожал он плечами. – Что он мог говорить?
– А враги у него были? – настойчиво продолжал я расспросы.
Директор подумал.
– Нет, – твердо сказал он. – В цирке, конечно, как в каждом коллективе, есть свои завистники, но Милованов... Близко к себе он никого не подпускал, даже запрещал в гримерную входить без разрешения. Иногда случались у нас... – директор замялся, пытаясь подобрать нужное слово, – скажем, празднования. Но Милованов и здесь старался держаться в стороне. В коллективных мероприятиях он участия не принимал. А знаете, – он вдруг оживился и поднял голову. Взгляд у него был печальным и светлым, как у человека, который в жизни достаточно видел и испытал, но только сейчас сделал какое-то открытие. – Я только сейчас подумал... Я никогда не видел его пьяным. Даже выпившим. Наши артисты и клоуны в частности грешат горячительными напитками, но к Милованову это не относится. И потом... – Директор поднял голову. – Цирк это особый организм. У нас принято радоваться успеху товарища. Это пошло еще с давних пор, цирк, а значит и зарплата артиста, зависит от сборов.
– Жил он где? – поинтересовался я.
– Сами понимаете. – директор выразительно вздохнул. – Это не советское время, сейчас и к работникам цирка отношение несерьезное... Эмилю, правда, номер в «Интуристе» дали, еще кое-кому повезло, но большинство живет на съемных квартирах. Некоторые из них подыскало руководство местного цирка, но Милованов нашел квартиру сам. Впрочем, – встрепенулся он, – я сейчас вызову администратора, у него наверняка будет адрес. Только что он вам даст? Администратор туда наверняка уже ездил и не раз...
Администратор подтвердил:
– Был несколько раз. Однокомнатная квартира, хозяйка сдавала ее в наем, а сама жила у сожителя. Только у меня создалось впечатление. что Милованов там совсем не жил, просто адрес свой обозначил. Все его вещи были в гримерной, а как это – жить на квартире совсем без вещей? Я себе просто не представляю такого!
Судя по ухоженному внешнему виду администратора, ему действительно трудно было представить такое. Он сидел в хорошем костюме темно-синей шерсти, прекрасных полуботинках, да и рубашку носил явно не из тех, что продаются на рыночных лотках. От него несло хорошим парфюмом, я в запахах не особо разбираюсь, но, кажется, одеколончик был «Фаренгейт» или «Ван Мен». Породистое лицо его портили только обвисшие щеки, придающие администратору вид обиженного мопса.
– А что говорит хозяйка квартиры?
– А что она может сказать? – пожал плечами администратор. – Деньги она получила, жилец был тихий, оргий на квартире не устраивал, костров на лоджии не палил... Она-то и видела его два раза. Первый раз – когда договаривались, второй – когда деньги получала. Договор подписали, ключи Милованов получил, деньги ей отдал, а дальше ей какое до него дело? Нет, конечно, лестно, что у тебя в квартире известный артист живет, пусть и клоун...
– Илья Осипович! – укоризненно сказал директор цирка и так вздохнул, что администратор поспешил исправиться.
– Нет, конечно, в смысле сборов с Миловановым редкий коверный мог бы сравниться. Люди на него шли.
– Да что говорить, – уныло сказал директор. – Подпортил он нам выступление. Сорвал два дня, потом мы вызвали Костина из Куйбышева, но разве Костин мог заменить Валентина?
– А с людьми разговаривали? Может, он кому-нибудь что-то говорил?
– Никому он ничего не говорил! – чуть визгливо сказал администратор, и щеки его гневно затряслись. – Бросил все и исчез. А все потому, – обратился он к директору цирка, – что в руках их надо держать и чуть что контрактом по морде бить! Жестче надо с ними, Сергей Аркадьевич, жестче!
Директор только поежился, но ничего не сказал. Похоже, что подобные разговоры велись у них не первый день. Лично мне они ничего не давали, поэтому я поднялся со стула и кивнул директору.
– Будем искать, Сергей Аркадьевич.
– Да уж, – нервно сказал директор. – Вы постарайтесь, все-таки не рядовой униформист пропал, Милованов в цирковом мире величина известная.
Сам я не видел разницы между униформистом и клоуном, пусть даже знаменитым. Обоих я искал бы с одинаковым усердием.
– С вашего разрешения, – сказал я, – пройдусь по цирку, с людьми побеседую. Ведь не может так быть, чтобы никто ничего не знал.
– Если бы знали, – хмыкнул администратор, – то уж нам бы обязательно сказали!
– Может, он еще даст о себе знать, – без особой уверенности сказал я. – Вы уж, пожалуйста, держите меня в курсе происходящего.
– А как же! – жарко выдохнул администратор и директор поддержал его всем своим видом – можете не сомневаться, если Милованов даст о себе знать, сообщим непременно.
Только вот особой уверенности в том, что пропавший клоун даст о себе знать, я в их лицах не увидел.
2
Как вы уже поняли, я работаю в розыске.
Старший лейтенант милиции Кольпинский Игорь Николаевич. Собственно, не обо мне речь. Заявление о пропаже клоуна Милованова поступило в горотдел день назад, я его только утром получил. Начальник розыска сказал – вот разберешься с последним делом и пиши заявление на отпуск. Добрая душа наш Сан Саныч, пропавшего можно всю жизнь искать и не найти. Так что с отпуском у меня была полная неопределенность. Настроения это, разумеется, не прибавляло.
В первый же день я пробил Милованова по изолятору временного содержания, административно задержанным, больницам, моргам и в бюро несчастных случаев по неопознанным трупам и лицам, потерявшим память. Всяко бывает. Разумеется, Милованова там не было, разве что другой фамилией назвался. Только на кой черт ему это надо было? И только выполнив обязательные мероприятия, я поехал в цирк.
В недрах цирка пахло потом, зверями и свежими опилками.
На арене проводили утреннюю тренировку воздушные гимнасты. Сейчас они были не в блистающих костюмах для выступлений, а в рабочих трико. У одной из гимнасток не получалось что-то на трапеции, раз за разом она допускала невидимые моему глазу ошибки. Руководитель труппы, с которым я вел разговор, не выдержал, торопливо извинился и полез в поднебесье, ловко перебирая мускулистыми обнаженными до коленей ногами. Впрочем, ничего нового он мне не сообщил, с таким же успехом я мог поговорить, к примеру, со львом, который лениво дремал в вольере.
Лев зевнул и неторопливо оглядел меня немигающим глазом, словно оценивал на пригодность к столу. И отвернулся с недовольным видом. Не показался я ему.
– Можно еще с униформой поговорить, – подсказал администратор. – Дрессировщики свободны, иллюзиониста, правда, нет, но из его труппы несколько человек я минут пятнадцать назад в буфете видел...
– Хорошо, – согласился я на все сразу.
Администратор убежал куда-то, а вернулся с человеком в синей спецовке. Сослался на занятость и снова убежал, пообещав вернуться к концу нашего разговора.
– Ишь, шарик, – сказал униформист, глядя ему вслед. – А вы к нам по какому вопросу?
– По заявлению о пропаже Милованова, – объяснил я. – Что-нибудь о нем можете рассказать?
– Уважительный мужик, – сказал униформист и вздохнул. У него было вытянутое и изрезанное морщинами лицо, на котором выделялись глаза – потухшие, ничего не выражающие, но иногда вспыхивающие насмешливым светом и вниманием. Такие глаза бывают у уголовников, просидевших на зоне более десяти лет. Чувствовалось, что униформист жизнь понимает. – Всегда поздоровается, обходительный такой. Вот не курит, это да! Сигарету у него стрельнуть нельзя. И к выпивке равнодушен. Но талантище! Правда, мы от его таланта порой плачем. Начнем, к примеру, запутавшиеся канаты распутывать, а он тут как тут – суетится, помогает, и, в конце концов, так все запутает, сам черт не разберет. Публике, оно, конечно, смешно, а ребята на него чуть не матерятся. Но, с другой стороны, Вале цены нет, когда барахло иллюзиониста монтируем. Он со своими репризами весь зал на ушах держит, публика даже не замечает, что на сцене творится. А нам того и надо! Эмиль Эмильевич его очень уважает. А как же! Милованов ему секреты помогает сохранять, это как дважды два!
– Куда он мог уехать? – поинтересовался я.
– Закурить не найдется? – униформист долго разминал сигарету, разглядывая ее прищуренными глазами, потом прикурил от спички, появившейся в его руках прямо из воздуха, пожал плечами: —Да бог его знает! Некуда Милованову ехать было. Он тут при цирке и жил. Сидит вечерами, задумчивый такой, часами в гляделки вот с этим, – он махнул в сторону клетки, в которой тяжело ворочался лев, – игрался...
– Может женщина? – осторожно закинул я удочку.
– Не-е, – униформист выплюнул густой клубок дыма и сипловато засмеялся. – Валя по женщинам не ходок. Администратора нашего видели? Вот он – да! У нашего Осипыча в каждом городе, где цирк выступает на гастролях, любовница, а то и две. Юбки мимо себя не пропустит! А Милованов... Не было у него к этому делу тяги. Он, по-моему, женат-то никогда не был. Холодный человек. У него и руки всегда холодные были, как у покойника. И болел он постоянно, я сам видел, как он таблетки глотал. Маленькие такие, прозрачные, наверное, от сердца.
Беседа с другими униформистами также ничего не дала. Не видел, не знаю, а обо всем остальном я не в курсе. Но все сходились на том, что Милованов был хорошим клоуном, может, лучшим в России – если кураж поймает, весь цирк лежит, изнемогая от хохота. И к работягам относился с уважением и пониманием, не то, что некоторые, которые в разговоре с униформистами губы не переплюнут, разговаривают, понимаешь ли, как с рабами. Униформисты отправились заниматься делом, а я задумчиво смотрел на льва, который в свою очередь внимательно разглядывал меня. За этим занятием меня и застал администратор.
– Ну, нашли в навозной куче жемчужное зерно? – кривя губы в еле заметной усмешке, поинтересовался он. – Если вы хотите поговорить с Эмилем, то поторопитесь – он к вашему губернатору едет, в баньке попариться его пригласили.
Поведение администратора меня стало раздражать. Встречал я таких и не раз. Слишком высокого о себе мнения был этот Илья Осипович. И сильных мира сего любил. Остальных он ни в грош не ставил! Какое мне дело до того, что иллюзионист с нашим губернатором в баньке парится? Пусть хоть с начальником моего управления, мне-то что! Если ты от этого в восторге, то не надо полагать, что и вокруг все ликуют.
– Ладно, – небрежно сказал я. – Пусть парится. Пока обойдемся. А проводите меня, уважаемый Илья Осипович, в гримёрку Милованова. Была ведь у него такая?
Администратор пожевал губы.
Мое поведение он явно не одобрял. Для него областной губернатор был фигурой. И иллюзионист тоже. Подобного отношения к сильным мира сего администратор просто не понимал.
– Если эту конуру можно назвать гримерной, – процедил он. – Скорее ее можно назвать свалкой ненужных предметов. У Милованова, понимаете ли, бзик был такой – он все, что случайно найдет, к себе тащил. Ну и натащил, конечно.
Клоуна он явно не любил и не уважал. Я уже отметил, что в разговоре администратор постоянно говорил о Милованове в прошедшем времени. Зарубочку в памяти я сделал, но прояснять этот момент не торопился – мало ли почему администратор так говорил! Не крючок это был, а подобие крючка, с которого очень легко соскочить, даже не прилагая особых усилий.
И тут я поймал себя на том, что задумчиво гляжу на лениво дремлющего в клетке льва. Не то, чтобы я подозревал льва в каком-то нехорошем поступке, нет конечно. Просто вспомнил слова униформиста, что Милованов часами с хищником переглядывался, и подумал, что был неправ утром, умей лев разговаривать, он бы мне куда больше людей рассказал.
– Ну, – нетерпеливо поинтересовался администратор. – Пойдем конуру Милованова смотреть, или вы уже раздумали?
3
Против ожидания, вызванного словами администратора, в гримерке меня встретил относительный порядок. Ничего особенного в комнате не было – стол, пара стульев, подобие трельяжа над столом. В углу желтел небольшой деревянный шкаф для одежды, типа «Гей, славяне!». Рядом сиротливо притулилась раскладушка с брошенным на нее спальным мешком синего цвета.
На столе небрежно лежали нелепая шляпа, несколько париков и очки с приклеенным к ним красным картофелеобразным носом.
В ящиках стола ничего не было.
В шкафу висело несколько костюмов и рубашек. Стопочка белья была аккуратно выложена на полку. Ниже стояли башмаки с задранными носами, явно предназначенные для выступлений на арене. Рядом со шкафом, чуть прикрытый раскладушкой, из-за чего я его не сразу заметил, стоял большой ободранный чемодан. В самом углу притаился железный рыцарь. Не сам конечно, его доспехи. Но и это впечатляло.
– Вот так он и жил, – не скрывая пренебрежения, сказал Илья Осипович, вставший в дверях и не изъявлявший желания проходить дальше. – Ну, вот вы скажите, может так жить нормальный человек?
На мой взгляд, нормальный человек мог жить по всякому – на то он и человек. Но вслух я, разумеется, ничего не сказал, а поднатужился и выволок из угла чемодан. Изнутри чемодан распирало, видно было, что забит он под завязку, иначе говоря, его с трудом закрыли на замки. Едва я поставил чемодан на стол, как замки не выдержали, крышка чемодана откинулась, и из чемодана полезли разнообразные предметы, не выдержавшие тесноты. Чего в этом обшарпанном кожаном чудовище только не было! Упруго выскочил и, подпрыгивая, покатился по полу потертый разноцветный мячик, высунул разинутую пасть длинный резиновый крокодил, скользнули в стороны силиконовые змейки, загремел потревоженный барабан, испуганно мяукнула детская кукла, и еще много чего я увидел в этом чемодане того, что, на мой взгляд, совершенно не вязалось с цирком.
– Вот видите, – нервно сказал администратор. – Настоящий старьевщик. Ну на кой ему этот хлам?
– Может реквизит? – неуверенно предположил я.
– Реквизит! – с выражением сказал администратор, и лицо у него стало кислым и неприятным. – Это не реквизит. Вот у Эмиля Эмильевича – да, реквизит. А Милованову все равно было с чем выступать. Он перед прошлым выступлением на рынке был, так ему там кулек яблок подарили. Вот с ним он на арену и вышел. Зрителей дразнить. Но у него и в самом деле смешно получалось. А в конце выступления все яблоки детворе раздал, руководству цирка даже по яблочку не оставил! Да что – руководству, себе ничего не оставил, прямо Ленин какой-то – все детям, все в детские дома...
На мой взгляд, история с яблоками характеризовала клоуна Милованова исключительно с положительной стороны. Администратор считал иначе, но именно в тот момент, когда он принялся развивать свою мысль, я увидел в чемодане небольшую черную коробку. В коробке оказались полиэтиленовые ленты с уложенными в кармашки полупрозрачными кристаллами, в которых темнело содержимое.
– А что, Милованов радиоэлектроникой интересовался? – спросил я, с любопытством проглядывая ленты.
– Вы скажете. – ухмыльнулся администратор. – У этого Милованова образование не больше семи классов было, да и те, судя но всему, коридорные.
Нет, одно время, я помню, он точно увлекался, все чего-то паял, даже паяльник меня просил специальный купить. А потом охладел, да... Забросил это дело. Понял, наверное, что не по его мозгам. Это вам не публику смешить, здесь знания нужны!
– Не знаю, не знаю, – засомневался я. – Мне кажется, для того, чтобы публику смешить, как раз мозги и нужны. А скажите, Илья Осипович, Милованов давно в цирке?
Администратор задумался.
– Лет пять, – сказал он. – Сокольтредер еще не пришел, Гусятников был директором, вот он его откуда-то и вытащил на свет божий. А у Милованова все пошло. Нет, вы не подумайте, я его уважал, людей Валентин заводил, он вообще любимцем публики был...
– Ладно, – я поставил раскрытый чемодан на пол, смахнул в него высыпавшиеся предметы и достал из папки чистые листы и копирку. – Пригласите двух работников, акт выемки оформить надо.
Администратор не спешил.
– А что это? – он обоими своими подбородками показал на полиэтиленовые ленты – Может, что ценное? Милованов вернется, а вы изъяли...
– Вот вернется, – объяснил я, – так я ему все и верну, Илья Осипович. Приглашайте людей.
4
Возвратившись на работу, я сразу набросал запрос и направил содержимое одного из пакетов ленты в ЭКО. Я сам не сомневался в том, что это такое. И, признаться, обнаруженное меня крепко озадачивало. А заодно переводило исчезновение клоуна Милованова в иной разряд происшествий. А главное – придавало его исчезновению криминальный опенок.
Покончив с этим, я отстучал одним пальцем на пишущей машинке несколько запросов по розыску клоуна. Пообедав в столовой управления, я снова отправился в цирк, благо располагался он почти рядом с управлением.
Иллюзиониста, разумеется, не было. До вечернего представления оставалось более шести часов, и думаю, что иллюзионист вместе с губернатором и его присными нежился в сауне и вкушал гастрономические дары где-нибудь на закрытой дачке. Беседы с его ассистентками оставили приятное впечатление, но каких-либо конкретных результатов не дали. Ассистентки оказались как на подбор блондинками, мило щебетали и улыбались, демонстрировали ножки (надо сказать очень и очень неплохие), говорили, как и полагается блондинкам, разные глупости, и только одна из них не попросила меня показать ей пистолет.
– Бука, – сказала длинноногая ассистентка иллюзиониста по имени Света. – Идет, не улыбнется. Я уже думала, мама дорогая, ужас какой, педик у нас в коллективе! Так он и на мальчиков не смотрит, представляете? – и она очаровательно улыбнулась, мимолетно и профессионально поправив прическу. – А вы тоже на девочек внимания не обращаете или как?
На контакт она шла охотно, только вот связываться с ней было чревато неприятностями, да и пример недавнего прошлого меня останавливал – неудачный роман с секретаршей нашего генерала до сих пор в управлении очень живо обсуждался. Поэтому я постарался свести все к активному легкому флирту, когда обе стороны понимают, что друг другу нравятся, не скрывают этого, но по определенным житейским причинам чувству полностью отдаться не могут. Света казалась несколько разочарованной, хотя на посулы и намеки на ближайшее будущее я не скупился.
– Валентин Анатольевич с кем-нибудь в цирке дружил? – поинтересовался я. – Может, к нему в цирк друзья приходили?
– Контрамарки он брал, – наморщила чистый лобик Света и сделала большие глаза. – Только все детворе раздавал. Ой, вы знаете, он даже билеты им покупал, на свои собственные. Я только сейчас подумала – может он педофил?
Так! Еще одна версия нарисовалась. И надо сказать не совсем беспочвенная – на женщин и девушек Милованов внимания не обращал, мужики его тоже не трогали, и что же тогда остается? Каким образом он подавлял свою сексуальность?
– А из мужиков к нему никто не приходил, – продолжала откровенничать Света. – Был один недавно, бородатый такой и с лысиной. Милованов его Игорем Сергеевичем звал.– Она вдруг хихикнула. – А Игорь Сергеевич его почему-то сынком называл. Я еще подумала – не фига себе, сынок! Чуть ли не старше папочки.
– И о чем они разговаривали? – уже не сомневаясь, что Света подслушивала, поинтересовался я.
– А-а, – махнула она рукой, – лабуду всякую гнали. Милованов спросил, как там Фред какой-то. А этот Игорь Сергеевич сказал, что Фред по-прежнему все забывает. Валентин Анатольич сказал, чтоб Фреду привет передавали. А Игорь Сергеевич махнул рукой и сказал, что тот все равно забудет. Потом он интересовался, как Милованову в цирке, среди людей. Валентин Анатольич сказал, что все нормально, ожидал худшего. Потом они опять заговорили про институт, но я уже не слушала, – Светочка тихо засмеялась. – Потом этот самый Игорь Сергеевич поинтересовался, разобрался ли Милованов в причинах, порождающих смех. Милованов сказал, что люди смеются, только он не понимает, почему. А Игорь Сергеевич ему сказал: не расстраивайся, к концу срока поймешь, мол, все понимают, когда приходит срок.
– Давно это было? – спросил я.
Светочка перекинула одну ногу на другую, но так неторопливо, что на мгновение я увидел ее ажурные трусики. А она снова захихикала, довольная тем, что смутила меня.
– Так за неделю до того, как Милованов пропал, – сказал она и задумалась: – А может быть раньше?
– А игрушками электронными он когда-нибудь интересовался? – заговорщицки спросил я. Такой прием обычно действует, когда контакт налажен. Сработал он и на этот раз.
– Знаешь, Игорек, – неожиданно перешла Света на «ты» и, привстав со стула, приблизила губы к моему уху. – Чем-то он занимался. У него две силиконовых змеи было, он их специально в Праге покупал для новой репризы. Так вот, не знаю, кто ему их переделал, может и сам, но двигались они как живые. Даже оторопь брала. Эмиль Эмильевич их посмотрел и говорит Валентину Анатольичу: дай, мол, на несколько дней, я специалистам покажу. А Валентин Анатольич ему их не дал. Вежливо так, но все же отказал. И правильно – что к Эмилю в руки попало, для другого, считай, точно пропало. И собачка у него была как живая, только ее наш дрессировщик в клочья разорвал. Видите ли, зверей она его нервировала! Ой, а Валентин Анатольич так расстроился, даже похороны собачке в парке устроил.
– Они что, в ссоре были? – насторожился я.
– Да какой там в ссоре! – махнула рукой Света. – Просто Рудольф с бодуна был, не похмелился вовремя, вот и психовал. Он всегда как перепьет, на следующий день на окружающих гавкает. Натура такая.
5
Дрессировщик хищных зверей Рудольф Сланский был долговязым худым человеком с костлявым лицом и блудливо бегающим взглядом. Фигурой он напоминал вопросительный знак. И одежда на нем висела словно на манекене. Не тянул он на дрессировщика, скорее похож был на сторожа, охраняющего зверей.
– Ну и что? – спокойно поинтересовался он и закинул ногу на ноту. Мне даже стук послышался, словно его мослы, обтянутые брюками, столкнулись. Да, это была не Светочка! – Цена этой собачке полтинник в «Детском мире». И потом, я же ему возместил ущерб! Насколько мне известно, никаких претензий Милованов ко мне не имел. Не тем занимаетесь, старший лейтенант, не тем. Вы клоуна ищите, а не копайтесь в чужом белье.
– Спасибо за совет, – сухо сказал я и поинтересовался. – Вы всегда так относитесь к чужим вещам?
– У меня звери! – неожиданно вспылил Сланский. – Вы не знаете, что это за существа. Они так капризны, так чутко реагируют на любые внешние раздражители. А собачка эта лаяла слишком громко. Она могла возбудить в хищниках инстинкты. А вы когда-нибудь выходили на манеж с возбужденными зверьми? Нет? Счастливый человек. А меня эти самые звери в Вологде... – и он засучил рукав, чтобы я мог полюбоваться шрамами на его руке.
Шрамы впечатляли.
– А Милованов как отреагировал?
– Правильно, – отрезал Сланский. – Правильно отреагировал.
– Брешет, – сказал старый униформист, с которым я встретился сразу после опроса Сланского. – Расстроен был Анатольич до невозможности, хотя виду не подавал. Взял останки собачки, держит в руках, а потом вдруг сказал слова, которых век не забуду. Эх, говорит, единственного друга лишился! Похороны этой собачке в парке устроил, даром, что механическая. Нам литр поставил, чтобы, значит, помянули. Я же говорю, хороший человек. А этот Сланский зверье свое не любит. Видели бы вы, как он с ними обращается. Хлещет бичом почем зря! – и униформист не удержался, ввернул в свою речь такой оборот, что я даже писать на мгновение бросил и подумал, что нашему генералу еще учиться и учиться выражать свои мысли ненормативной лексикой.
– А что он с собачкой сделал? Почему она так звонко лаяла?
Униформист пожал плечами.
– Да кто ж его знает. Обычная игрушка, сам видел – в «Детском мире» такие продаются. Только у Анатольича она не только лаяла, бегала за ним как привязанная. Но я не про нее, я про Сланского хочу сказать. Вы посмотрите повнимательнее, он мясо, которым хищников кормят, на сторону продает. Сам видел, как к нему люди приходят с пустыми руками, а уходят со свертками.
– Это не ко мне, это вам в ОБЭП надо обращаться, – я заглянул в бумаги. – А вот его недавно посещал э-э-э некто Игорь Сергеевич. Вы его видели?
Униформист прикрыл глаза.
– Точно! – радостно сказал он. – Было такое недели полторы назад. Так это его родственник. Лысенький такой и с бородкой. На Ленина смахивал. Он и меня спрашивал, как Анатольича найти. Мол, родственник, несколько лет не виделись. Я видел, как они встретились – похоже, и в самом деле родственники. Не поверите, впервые видел, как Милованов обрадовался. А потом они в гримерку миловановскую ушли. А что?
– Да ничего, – сказал я. – Человек пропал. Приходится каждую мелочь считать. Вдруг пригодится.
– Вы еще учтите, – сказал униформист. – У них с Рудольфом давно нелады были. Рудольф на Анатольича однажды так разозлился, просто смотреть страшно было, как он пеной исходил.
– А что случилось? – поднял я глаза. Это уже и в самом деле заслуживало внимания.
– Так смех и грех! – ухмыльнулся униформист. – Валентин в клетке со львом заночевал. Рудольф приходит, а Милованов в клетке сидит и льва по гриве треплет. Жалеет, значит. Нет, конечно, Рудольфа тоже можно понять. Случись что, кому за последствия отвечать? Рудольфу отвечать, звери-то его! Ну, он на Милованове и оторвался!
– А что Милованов?
– Да нормально все. Начал из клетки выходить, так лев его лапами охватил, бережно так, словно выпускать не хотел. Рудольф на Милованова орет, кричит «Я за тебя под суд не пойду!», смотреть на него страшно было. А Милованов ему – кормить надо, мол, зверя. Смотри, как исхудал, ребра под шкурой прощупываются. Тогда Рудольф ему говорит, не лезь не в свое дело. Я же тебя не учу на сцене кривляться и на венике играть, вот и ты меня не учи!
– И чем дело кончилось?
Униформист пожал плечами.
– А чем оно могло кончиться? Пришел директор и всех помирил. Милованову тогда выговор в приказе по цирку объявили.
Ассистент дрессировщика по имени Андрей говорил много, но бестолково. Мне показалось, что он что-то не договаривает, но ощущения к делу не пришьешь.
Две гимнастки из аттракциона «Небесные ласточки» явились полной противоположностью блондинкам иллюзиониста. Одна из них была жгучей брюнеткой с отточенной тренировками фигуркой и умным выразительным лицом, вторая – рыженькая и вся какая-то собранная, словно постоянно готовилась к какому-то невероятному прыжку. Фигуркой она не уступала подруге. Брюнетку звали Инной, рыженькую – Аллой. Говорили они неторопливо, расчетливо, взвешивая слова. Умные и наблюдательные. Из таких получаются хорошие очевидцы. Если уж они чего видели, то расскажут обстоятельно, в деталях, не фантазируя и не добавляя от себя.
К сожалению, добавить что-то полезное розыску гимнастки не могли.
Так, штрихи. Инна вдруг вспомнила, как однажды Милованов во время выступления вдруг выскочил на арену, вроде бы подурачиться. Выскочил он за мгновение до того, как Алла сорвалась с трапеции. Работали без предохранительных лонж, поэтому ничего хорошего девушке это не сулило. Все растерялись, и только Милованов со своими дурацкими смешками и ужимками оказался в нужный момент в нужном месте и принял падающую девушку на себя. Алла даже не успела испугаться. Милованов получил серьезный ушиб, но за кулисы ушкандылял сам и от помощи врачей наотрез отказался, героически продолжив выступление. И выступал, между прочим, не хуже обычного, публика ему аплодировала, дай бог каждому такие аплодисменты за свое выступление получать!
– Валентин Анатольевич был рыцарем, – сказала Алла. – Поможет если что, дорогу всегда уступит. Да что там говорить – последнее отдаст! Таких больше в цирке не осталось. Разве что в прежние времена можно было отыскать... А теперь народ пошел – так и норовят напакостить. Недавно зачем-то топор, что на противопожарном щите висел, медом измазали...
– Каким медом? – не понял я.
– Липовым, наверное, – усмехнулась краешками губ Алла. – Это не меня надо спрашивать, а тех шутников, что топор испачкали. Пожарник матерился... На весь цирк слышно было!
Последним в этот день у меня был иллюзионист Эмиль Эмильевич Блез. Личность известная, и не только у нас в России. Представления его подавляли роскошью и мастерством. Многие номера ему достались по наследству – и папа, и дедушка, и прадедушка Эмиля Эмильевича были иллюзионистами и передавали свои секреты сыновьям. И все они звались Эмилями Эмильевичами. Не знаю, какую фамилию они на самом деле носили, но сценический псевдоним впечатлял. «На арене – Эмиль Блез!» – торжественно объявлял очередной инспектор манежа, и на сцену выбегали длинноногие блондинки с одинаковыми улыбами на накрашенных губах. И начиналось действо, которое завораживало зал и вызывало шумные аплодисменты зрителей.
Сейчас Эмиль Эмильевич сидел напротив меня – сытенький, кругленький, еще отходящий от сауны и шашлычков под хороший коньячок, которым он лакомился у губернатора. И на меня Эмиль Эмильевич смотрел благожелательно и с любопытством, словно незнакомую козявку в лупу разглядывал.
– Спрашивайте, – тонким голосом предложил иллюзионист.
6
Милованов был клоуном от Бога.
Все у него получалось шутя. Дан был человеку дар импровизатора – на арене он мог работать с любым предметом и даже без предметов, публика его все равно хорошо принимала. Спасала трогательная внешность и какая-то нереальная отстраненность от того, что он делает. Милованов мог взять любой предмет: метлу, которой униформисты подметали арену, резиновый мячик, губную гармошку, простую шляпу —и все равно у него выходила реприза. Особо трогательно у него получалась реприза «Хвост». Выскочив на арену, клоун обнаруживал, что у него вырос большой лохматый хвост. Поначалу он пугался, потом пытался отрубить хвост огромным ржавым топором, но потом смирялся с ним. А хвост начинал себя вести. Инспектора манежа он, например, встречал умильным подергиванием, при виде хищников обретал героическую стойкость, выражал полное непонимание происходящего, обращаясь в вопросительный знак, поджимался при виде директора цирка или властного зрителя, заинтересовано поднимался и начинал вертеться, едва клоун подходил к симпатичной зрительнице. Клоун сначала уговаривал хвост не позорить своего обладателя, потом начинал угрожать ему, и все это происходило под непрерывный смех публики. Наконец клоун принимался совестить хвост, который при каждом упреке испуганно и поджимался все больше и больше, становился меньше. Наконец, победивший хвостовладелец добивался того, что хвост вообще исчезал. Гордый одержанной победой, клоун покидал арену, и в это время хвост появлялся снова и, пока ничего не подозревающий клоун шествовал через арену, вытягивался до неимоверной длины и полз в противоположную сторону. Добравшись до симпатичной зрительницы, хвост овивал ее и приникал к уху, словно шепча ей что-то заветное. Клоун оборачивался, видел хвост, отрывал его от основания и убегал с арены. У Милованова это получалось особо хорошо, благодаря его простоватому лицу и отсутствию какой-либо игры лицом или голосом. Принимали его очень хорошо.
