Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 50 страниц)
Разумеется, своими мыслями я с Казимирычем делиться не стал.
Через полгода вблизи Земли появилась Оплеуха. По сравнению с другими моими булыжниками Оплеуха имела малый размер. Поэтому засекли ее поздно, предпринять что-либо против нее не сумели, вот планетка и свалилась на голову жителя северного Китая. Колыхнуло, конечно, всех, но китайцам досталось больше.
– Сынок, – сказал я другу Казимирычу. – И как это понимать? Бабки прямо из рук уплыли. Второго такого шанса может и не быть. Где гарантии, что какая-нибудь планетка на Землю грохнется? И потом, я, Казимирыч, свою собственность утратил. Понимаешь?
– Понимаю, – говорит Казимирыч. – Но гарантии дает страховой полис. А у нас все рассчитано на случай.
Помахал назидательно пальцем и сказал:
– Заметь – рассчитанный случай. Понял, Туз?
Ни черта я не понял, но от спора с ним воздержался. И надо сказать, что в последний год Казимирыч в своем научном сообществе немалый вес приобрел, к нему прислушивались, к нему обращались по разным астрономическим вопросам. Казимирыч изменился – и лысина стала благообразней, и осанка появилась, голос стал звучным, а кругленькие очочки сменились респектабельной оправой с дымчатыми линзами. Я даже подумывать стал, а не динамит ли меня бывший школьный товарищ? Заставил зарегистрировать на себя космические булыганы, а сам только и делает, что опровергает их возможность падения на Землю. Только в одном не сходилось – я в этой схеме был явно лишним. Получалось, что Казимирыч просто использует ситуацию, чтобы прибавить себе научного авторитета.
– Жди, – сказал Казимирыч. – И постарайся не афишировать знакомство со мной.
Ждать – не бежать, от этого особо не устанешь. И насчет того, чтобы знакомство не афишировать – слава Богу, Казимирыч не кинозвезда и не Алла Пугачева, не Глюкоза какая-нибудь, чтобы таким знакомством на каждом углу хвастаться. Жрать, конечно, хочется, но я терплю. В долги влез, но это мне уже привычно было. Жду, как Казимирыч приказал.
Сам я уже стал подумывать, не пойти ли на поклон в адвокатскую контору. Больших дел, конечно, тамошние зубры мне не доверят, но ведь еще и государственная защита сеть для безденежных клиентов. При определенном усердии на пиво заработать можно.
Хорошо, что я холостяк. Жена бы уже пилить начала, песнь завела про бездарность, которая копейку в дом принести не может. Но на этом фронте у меня все спокойно. Нет, жена у меня была когда-то, и женились мы, как говорится, по большой и чистой любви, только не вынесла она тягот супружества, покинула меня ради более удачливого бизнесмена. К тому времени мы уже так часто цапались, что ее уход я воспринял с внутренним ликованием и даже бутылочку коньячка себе позволил по случаю намечающегося безбрачия. С тех пор я в чьи-то супруги не рвусь, мне и так хорошо.
Жизнь моя текла размеренно и привычно, я уже про нашу с Казимирычем идею забывать стал. Люди предполагают, а располагает, само собой разумеется, природа. Против природы не попрешь.
И тут на горизонте появился Громила. Ярко так появился, с сиянием и подмигиванием. И звонит мне Казимирыч.
– Ну, – спрашивает, – Туз, ты готов?
– Я как пионер, – говорю я. – А не облажаемся?
– Девяносто против десяти, – говорит Казимирыч. – На такие шансы даже последний неудачник ловить станет. Читай газеты, Туз! Дальше ты уж сам, прояви свои юридические познания, не все же людей за решетку сажать!
Опять он со своими понятиями!
Я, конечно, промолчал и занялся тем, что он мне советовал: принялся газеты читать и телевизор внимательно проглядывать, особенно если новости показывали. И тут появляется заметка небольшая, даже автором не подписана, и в ней говорится, что Громила обязательно столкнется с Землей.
Через несколько дней один авторитетный профессор из Америки выступил по телевизору: мол, рад бы вас, сограждане, обнадежить, но нечем – все мои расчеты говорят о том, что летящий астероид столкнется с нашей планетой. Разрушения будут такими, что цивилизацию просто сотрет с лица Земли, а при самом благоприятном исходе отбросит нас к каменному веку.
Тут, смотрю, и Казимирыч с товарищами из Пулкова высказался. Сухо так, с расчетами, выкладками, словом, академично, как он это умеет. Казимирыч доказал всем вам, что через девять месяцев будет хана. Одна надежда на атом: необходимо разнести астероид на мелкие кусочки и все будет о’кей! Выступили и авторитетные военные из России, Штатов и Китая: какие проблемы, покажите нам цель! А чего ее показывать – вон она на небосклоне тусклой звездочкой сияет.
И тут появился я. Весь, разумеется, в белом, с достоинством и гордым непониманием происходящего.
То есть как это – разнести на мелкие кусочки? Это вам не халям-палям, это чья-то собственность, вы сначала у собственника спросите, а уж потом ракеты в сторону астероида пускайте. Если собственник будет не против. А собственник – я. И не сомневайтесь, я буду против уничтожения моей собственности. А она, как известно, священна и неприкосновенна. И чтобы вопросов не было, вот, пожалуйста, документики разные, подтверждающие право собственности.
Разумеется, поначалу всерьез меня не приняли.
Некоторые стали говорить, что перед лицом опасности надо проявить человеческую солидарность. Мол, жизнь человека священна и дороже любой собственности, пусть она даже господу Богу принадлежит. Что толку во владении собственностью, если она вот-вот собственника жизни лишит? На это я ответил юридическими нормами и статьями. Жить, конечно, хочется, но не в нищете.
Народ взвился, тут вообще разговоры пошли, что раз собственник против уничтожения собственности, то, может, сначала самого собственника того... На это я заметил, что все будет передано по наследству, а у меня, слава богу, родители живые, два брата и пять племянников. И все кушать хотят. Но раз вы так радикально ставите вопрос, то я не против: забирайте этот свой проклятый астероид и делайте с ним, что хотите. Но сначала собственнику заплатите.
Тут до многих доходить стало. Вон оно что! Ладно, говорят, создадим комиссию, которая вашу собственность оценит, и человечество компенсирует вам убытки. Я вздыхаю, говорю, это хорошо, что вы насчет убытков вспомнили, только зачет оценивать, время попусту терять? Миллиард в долларах – и забирайте вы мою ценность в общеземное пользование.
Тут Казимирыч с друзьями-астрономами опять оживился: мол, вы торгуйтесь, да побыстрее, астероид Громила приближается к поясу повышенной опасности, если его там не перехватить, обломки такое на Земле устроят! По веем подсчетам в зону поражения Нью-Йорк, а с ним пол-Америки попадает. Тут американцы обеспокоились, на ООН нажали – хватит, чего торговаться, ясно же, чем промедление пахнет! Это вам не одиннадцатое сентября, тут священная жизнь американцев с Уолл-Стрита под угрозой. Да и ООН представительство не в Папуа имеет!
Представители ООН со мной поторговались и согласились, что миллиард долларов за астероид Громилу – нормальная цена, особенно если ее на все страны разбросать. Израильтяне тут же принялись намекать: мол, раз владельцем является житель России, то Россия и должна выплатить большую сумму. Наши, конечно, возражать стали: хватит, мы и так человечество в который раз спасаем, а если учесть, что Россия всему миру своим примером постоянно показывает, что так жить нельзя, не худо бы ее вообще освободить от уплаты оброка.
А Казимирыч с коллегами все нагнетает обстановку – два месяца осталось, полтора...
Короче, плюнуло человечество, обозвало меня нехорошими словами и выплатило через ООН миллиард в конвертируемой валюте. Ровно через неделю к астероиду стартовали сотни ракет, ударили по нему всей мощью человеческого гения – только пар в космосе полетел, а от астероида мелкие обломки остались, направляясь прежним курсом к Земле. А я сел подсчитывать прибыль и убытки.
Через некоторое время мне с прежней работы позвонили. Не хотите ли вернуться? Я говорю – подумаю, а сам понимаю, что кое-кто к кассе тайком подобраться хочет. А мне это ни к чему, у меня Казимирыч на хвосте. И тут я понимаю, что в покое меня не оставят. У нас ведь народ какой – у большинства в глазах вместо идеалов зелененькие светятся. Многие станут мечтать от моего достатка кусочек отщипнуть. Пошел к старому знакомому из уголовников, он мне паспорт на чужую фамилию выписал, необходимые визы проставил... Пора, думаю, на крыло подниматься.
Недели через две приезжает ко мне Казимирыч. Заметьте, сам приехал.
– Ну, Туз, доволен? – спрашивает. – Давай бабки делить.
– А, Казимирыч, – радостно приветствую я. – Это хорошо, что ты приехал. А я думал, мне одному расплачиваться придется.
– За что? – удивляется он. – Ты, Туз, не дури, поровну не получается, столько народа в деле участвовало, значит, по справедливости делить все будем.
Знаю я, как другие люди справедливость понимают! Все-таки адвокатом трудился.
– По справедливости, – говорю, – так по справедливости. С вас и ваших коллег тридцать миллионов, и ни центом меньше.
– Как? – Казимирыч аж коньяком подавился. – Ты, Туз, мозги мне не пудри!
– Арифметику знаешь? – говорю ему.
– Я не только арифметику, – гордо говорит Казимирыч, – я и высшую математику знаю.
– И арифметики хватит, – в тон ему отвечаю я. – Про налоги что-нибудь слышал?
– Ну, – мямлит Казимирыч, и в увеличенных очками глазах его мелькает понимание.
– Вот тебе и ну! – передразнил я. – Налоговая инспекция тут же на хвост села. Тринадцать процентов с миллиарда – это сколько будет?
– Да, Туз, ты прав, – сделав нехитрые подсчеты, согласился Казимирыч. – Но все равно еще восемьсот семьдесят миллионов остается.
– Я тоже так думал, – вздохнул я. – Но ты о «крыше» забыл. Ты мне как сказал? Идея – твоя, а заботы – мои. Тем более что я все на себя оформлял. Вот и пришлось подстраховаться: они меня от линчевания берегли, от наездов, от наемных убийц спасали... Как ты думаешь, должен я им ответить или нет?
– Должен, должен, – с раздражением согласился Казимирыч. – И сколько ты отвалил?
– Как полагается, – сказал я. – Двадцать процентов от суммы сделки. И учти, это еще по-божески, другие бы с меня две шкурки содрали и третьей не дали бы отрасти.
– Еще двести, – быстро сообразил Казимирыч. – Надеюсь, это все?
– Да ты что? – удивился я. – Это только начало. Сам понимаешь, надо было чиновников подмазать, чтобы у них в голове шарики в нужную сторону крутились. Кстати, наши самыми дешевыми оказались – в ООН вообще козлы сидят: генсеку дай, замам дай, председателям комитетов – скажите какие цацы! – а тоже выдели...
– Сколько? – прошипел Казимирыч, и видно было, как на багровой его лысине вскипает пот.
– Пятнадцать процентов, – доложил я. – Там люди серьезные сидят, не чета Мише-Два процента.
– Та-ак, – видно было, как Казимирыч решает простейшую задачу. – Получается сорок восемь процентов от суммы. Остается...
– Ты, Казимирыч, про банки забыл. – Сколько я деньги по банкам гонял, чтобы скрыть от постороннего взгляда. Чуть сам их не потерял...
– Сколько? – снова прошипел детский товарищ.
– Десять процентов от суммы, – вздохнул я.
– Итого, получается пятьдесят восемь процентов, кивнул Казимирыч. – Надеюсь, сорок два процента ты сохранил?
– Я тоже так думал, – горько вздохнул я. – Но тут, Казимирыч, такая штука получилась... Ты что-нибудь слышал об ответственности владельца источника повышенной опасности?
– Короче, юрист, – Казимирыч налил сразу полстакана коньяку и хлопнул его в два глотка. – Не на лекции!
– Про храм Христа Спасителя слышал?
Компаньон кивнул.
– Обломком его зацепило, – хмыкнул он. – Вот ведь случай: Москва цела, а храм опять в щепки!
– Хорошо, что Москва цела, – строго заметил я и снова наполнил стаканы. – За храм с меня православная церковь двести лимонов взяла – как с владельца источника повышенной опасности.
– Это как? – Казимирыч принялся сосредоточенно протирать очки.
– А вот так, – вздохнул я.– Чей обломок был? А того, кто раньше всем объектом в целом владел. Я тебе по-простому объясню: вот едешь ты на машине с прицепом на юг. Машина твоя, прицеп тоже твой...
– Прицеп нн мой, возразил Казимирыч. – Я его у соседа беру. У Эдика Амбарцумяна.
– А ты предстань, что и прицеп твой, на твои кровные куплен, – продолжаю гнуть линию я. – И вот ты становишься в горах на ночевку, а у твоего прицепа отказывают тормоза, он катится с горы и сталкивается с чужим «жигуленком». Кто владелец причины аварии? Ты, Казимирыч, и будешь ты платить по полной программе. Теперь понимаешь?
– Я понимаю, – горько сказал Казимирыч, – что в нашей идее наварились все, кроме меня. Постой, там еще двести с копеечками остается...
– А крушение поезда в Англии? – Я неторопливо поднял свой стакан. – А склады в Словакии? Радоваться надо, что большинство обломков в атмосфере сгорело!
– Так-таки ничего не осталось? – Казимирыч сверлил меня взглядом не хуже следователя следственного комитета, с которым я сталкивался, когда в «Православном альянсе» работал. – Совсем ничего?
– Ну, кое-что осталось, – признался я. – Но тебя же это не устроит...
– На безрыбье и рак – рыба, – сказал Казимирыч. – Так сколько?
– Двадцать один, – объявил я.
– Двадцать один миллион баксов! – заискрился Казимирыч. – Так это совсем неплохо. На двоих-то, а?
Быстро он о своих товарищах забыл. Да и были ли они, товарищи, посвященные в замысел о начала и до конца?
– Двадцать один миллиончик на двоих совсем неплохо, – признал я. – Но ты меня не понял, Сынок. Остался ровно двадцать один доллар. И тридцать миллионов долгов. Но ведь вы не поможете мне их гасить, верно?
После этих моих слов на Казимирыча лучше было не смотреть. Он стал похож на спущенную резиновую куклу. Признаться, особой жалости я к нему не испытывал. В детстве он старался нас всех надурить. В третьем классе, например, он ухитрялся нам продать обертки от жвачек, а на вырученные деньги покупал себе новую жвачку.
Так что сейчас я просто восстанавливал справедливость. Конечно, он не юрист, где Казимирычу сообразить, что с момента продажи планетоида ООН я перестал быть его владельцем и, следовательно, никому ничего не должен, снеси Громила хоть весь Нью-Йорк или, скажем, Париж.
– Вот ведь как получилось, – прошептал Казимирыч, доставая носовой платок, и промокнул им лысину. Он всегда отличался аккуратностью. – Вот ведь как... Ну, Туз, если ты меня обманул...
– Стал бы я тебя обманывать, – с ласковой укоризной отозвался я. – Ты же меня сколько лет знаешь! В детсаду на одном горшке сидели!
– В том-то и дело, – хмуро пробормотал Казимирыч.
– Ладно,– утешил я его. – В другой раз умнее будем – сорвем куш, чтобы всем хватило, даже аборигенам Австралии.
– Другого раза не будет, – пробурчал Казимирыч, глядя куда-то внутрь себя. – Такой шанс выпадает раз в одиннадцать тысяч лет. Столько лет мы с тобой при всем желании не проживем.
Он потоптался у входа и как-то робко поинтересовался:
– Ну, я пойду?
Я смотрел, как Казимирыч идет через двор. Поначалу шаги его были слепы и беспомощны, но постепенно мой школьный товарищ обретал уверенность в себе, выпрямлялся и вскоре уже ступал по земле как истинный хозяин жизни. Ну и правильно – ведь у него оставались телескоп, звезды, наука и авторитет ученого с мировым именем, созданию которого в немалой степени способствовал я. А что оставалось мне? Жалкие полмиллиарда долларов, утраченное уважение к человечеству и полная уверенность, что с этой самой частной собственностью и соблюдением законов человечество сошло с ума.
Мне следовало спешить – самолет в Австралию отлетал из международного аэропорта «Внуково» всего через три часа, и надо было успеть сделать все, чтобы мое появление в южном полушарии прошло относительно незаметно. Как вы понимаете, лишняя популярность в моем случае абсолютно ни к чему.
Волгоград, сентябрь 2010, февраль 2013 года.
ВШИВЛЯНСКИИ ПРИЗРАК
Будет скрыто многое и впредь,
Чтобы наши завтрашние дали
Мы в себе сегодня обретали.
Р. М. Рильке
1
Городок Вшивлянск Лукоморской области жил повседневной провинциальной жизнью, не подозревая, что грядут события, равных которым в этом уездном городке не случалось. Что и говорить, однажды происходит что-то важное, и только потом мы понимаем, что стукалась в двери сама история, только вот очевидцы ее не признали, а потому все прошло незаметно и тихо.
Конечно, название городка было не самым удачным, вновь приехавшие жители порой обижались, что стали вшивлянами, но тут уж ничего не поделаешь – названия, которые дает населенным пунктам русский народ, отличаются непредсказуемостью. Трудно жить, скажем, в деревне Пиздютки или Пьянино в Подмосковье, еще труднее в селе Усерово, что расположено в Смоленской области, а каково жителям села Блядищево, как живется в деревне Большое Бухалово Вологодской области или селе Содом Саратовской? Никто никогда не спрашивал людей, хотят ли они жить в деревнях Мошонка или Козлы, приятно ли жить в поселке Отхожем или в деревне Геевка? Что и говорить, трудно придется в жизни человеку, местом рождения у которого указано село Малая Распиздяевка. Но тут уж ничего не поделаешь – названия населенных пунктов сложились исторически, и глупо переносить на их жителей привычки и обычаи, на которые намекают названия. Вот, скажем, деревня Козлы. Неужели там все такие? Неужели нет ни одного нормального человека, а все подряд именно козлы, даже председатель поселкового Совета или, как его теперь называют, глава административного поселения? Ведь сказано в запале одним из государственных депутатов, что даже самый глупый представитель Госдумы умнее любою среднестатистического жителя России. Не будем спороть. Ему виднее, даже если он родом из тех самых Козлов.
Вот и мы не будем придираться к названию маленькою провинциального городка, который и не на всякой карге можно найти.
Как мы уже говорили, когда все случилось, Вшивлянск жил обычной жизнью.
Ближе к полуночи, когда в районном ГПУ кипела самая работа, к начальнику секретной части прибежал осведомитель из райкомовских сторожей, в чьи обязанности входило изыскивать тамошнюю контру путем разгребания бумажною мусора, оставляемого уборщицей. Бумажного мусора за день в райкоме скапливалось немалое количество – чему в немалой степени способствовали две крашеных ундервудки, да и многие члены райкома в технику не особо верили и писали по старинке – от руки.
Но сторож прибежал не оттого, что нашел крамолу в чьих-то записях, в записях этих черт ногу запросто сломал бы. Да и проку-то от этих самых записей – половина ВЧК на курсы по ликвидации безграмотности ходило и потому читало с трудом и по слогам, да и то большей частью декреты и мандаты, в которых хорошо знакомые слова встречались. Сторож же напротив – был из благородных, когда-то в городе у большого барина служил. Обломок самодержавия, он читал вслух и про себя, хвастал, что знает латынь и греческий, именно потому и был поставлен на столь ответственную работу, хотя по жизни был полным придурком.
Сторож вбежал в кабинет к начальнику сексотов, хлопнул о стол полезшим от непогоды заячьим треухом и нахально уселся на скамейку, заменявшую в политуправлении стулья и постель. Врагов народа выявлялось столько, что спать было некогда – так и проспишь социалистическое отечество, будь оно неладно.
– Измена Перфилий Семеныч! – запалено дыша, сказал он. – Как есть измена!
И для убедительности перекрестился на портрет художника-передвижника Маковского, коего Перфилий Семенович Изахметьев очень уважал и потому держал на стене в противовес другим ретивым сотрудникам, которые вешали в кабинетах Дзержинского или Трилиссера с Менжинским, отдавая таким образом дань уважения начальству.
– Погоди, не части, – осадил сторожа начальник секретного отдела. – Отдышись малость! Самогонку будешь?
Ахнув четверть стакана, сторож деликатно занюхал самогон краешком треуха.
– Ну? – кивком поощрил осведомителя Изахметьев. – Докладай!
Сторож опасливо глянул на дверь и, понизив голос, принялся рассказывать:
– Заступил я нонича на дежурство. Ну, первым делом, конечно, замки проверил, кабинеты на предмет нежелательного наличия сотрудников, а там и бумаги сел разбирать, как вы приказывали. И тут... Чу, цепи загремели! А потом... – сторож опять опасливо глянул на дверь и кулаком наглядно показал, что было потом. – Бум! Бум! – Шаги в коридоре. И похоже, что этот кто-то не в валенках, не в онучах и даже не в штиблетах – в кованых сапогах идет. – Кулак сторожа снова нацелился на поверхность стола, но Изахметьев вовремя остановил ретивого стукача.
Райком партии располагался в бывшем уездном дворянском собрании, поэтому к сообщению Изахметьев отнесся с понятной серьезностью.
– Я, значит, к двери, – сторож подошел к двери и наглядно показал, как он выглядывал в райкоме. Выглянул и тут же стремительно прикрыл дверь. – У тебя выпить ничего не будет, Перфилий Семеныч? Я ж такого страху натерпелся. Прикинь, только чайку решил сообразить, а тут – нате тебе! – Здравствуйте, я ваша тетя! И главное, в сапогах кованых. Урядник наш в таких ходил, ей-ей! Да чего я тебе рассказываю, ты урядника сам помнишь, сколько он людям крови попортил, взять, к примеру, тебя!
Упоминание собственной фигуры в таком неприятном контексте Изахметьеву не понравилось. Урядник и в самом деле до революции попил его кровушки, после каждого экса, случившегося в районе, сажал Изахметьева в холодную. На всякий случай.
– Ладно, – прервал он излияния сторожа. – Забыл? Я тебе уже набулькал! Говори дальше!
– Открываю дверь, выглядываю... Нет, Семеныч, точно говорю – контра. Наш человек в таких костюмах и в таких сапогах не ходит. Весь с иголочки, борода... И цепи на шее, навроде удава, как в цирке показывают... Я так сразу и сомлел. А самого любопытство донимает – чего это он по усадьбе как у себя дома ходит? Уверенно так идет, будто каждую половицу знает. Ну, завернул он за угол, я, конечно, сразу за ним побег. И что ты думаешь? Выглядываю я, а коридор пустой. Я руки в ноги и к тебе. Может, он райком поджечь хочет, али еще какой умысел в душе лелеет.
– Ну, вот, – сказал начальник секретного отдела. – А то – призрак, призрак... Чего ему там делать, призраку-то!
– Не скажи, – сторож тоскливо посмотрел на стол, куда главный стукач спрятал бутылку и печально вздохнул. – Бороду отпустить можно, а вот куда ты странность такую денешь – сквозь него лампа просвечивала.
– Какая еще лампа?
– Керасиновая. Я как пришел на пост, сразу лампу в коридоре зажег. Страшно ведь ночью, опять же обязанности по обходу сполнять надо...
– Казенную горючку транжирил, Петро? – начальник секретной части укоризненно крутанул головой. – Ты что, не знаешь, почем сейчас керосин на базаре? За это ведь, Петро, и полететь можно в места отдаленные. Будешь там с кулаками и подкулачниками картишки раскидывать.
– Вот я и говорю, – оживился сторож. – Не будь лампы, разве я бы его углядел? Сидел бы в темноте и зубами щелкал, как он подковками. Я ведь сразу к тебе, Перфилий Семеныч, меры принимать надо или пистоль мне какой выдать в целях самообороны.
Начальник ГПУ старший лейтенант госбезопасности Иван Сильверстович Кулаков после победы революции фамилию свою сменил, как неблагозвучную, с опубликованием данного факта в районной газете «Вшивлянский коммунар», и взял себе новенькую, почти незахватанную – Кацнельбаум.
Кроме мужицкой хитринки крылся в том прямой умысел. Глядя на опубликованный в газете «Правда» список первого советского правительства, Иван Сильверстович твердо уверовал, что с прежней фамилией, как говорится, счастья не видать, а Кацнельбаумом он может далеко пойти, так далеко, что дух захватывало от открывающихся перспектив. Кстати, и папа у него юристом был. Если здраво мыслить, коли жид стремится стать исконно русским человеком, почему русский в десятом колене не может стать иудеем? Был он невысок, крепок в плечах, лыс в черепе, чуть картавил и имел природную хитринку во взгляде – полностью отвечая требованиям, которые революция предъявляла к своим лидерам. Однако промахнулся Сильверстович. В последние годы правительство крепко пошерстили. Троцкого отправили в ссылку, многие потеряли посты, и начальник районного ГПУ крепко задумался, не вернуться ли к исконным славянским корням?
К сообщению начальника секретной части Иван Сильверстович отнесся со всей серьезностью человека, привыкшего бороться с классовыми врагами и прочим отребьем, коего на вверенной ему территории было пока более чем достаточно.
Потирая гладко выбритый подбородок, Иван Сильверстович оглядел подчиненного и хмыкнул:
– Призрак, говоришь? Да ты сам-то, Перфилий Семенович, в призраков веришь? Может, у тебя под гимнастеркой и крестик имеется?
Обвинение было серьезным, товарищ Ярославский, в девичестве Губельман вел нешуточную борьбу с опиумом для народа. Летели с церквей кресты, крещение стало подсудным делом, колокола сдавали на переплавку в горны и геликоны, чего ж тут удивляться, что и за ношение крестика можно было загреметь с занимаемого поста, как не оправдавший доверия трудового народа и поддавшийся религиозной пропаганде. А попы чего хотели? Известно чего – реставрации режима самодержавия и возвращения к помещичьей собственности на селе, чтобы продолжать сладко есть и пить, дурманя при этом простых людей и рассказывая им сказки о царствии небесном. Перфилий Семенович ограничился тем, что расстегнул ворот гимнастерки и показал чистую шею, лишенную каких-либо тесемочек, на которых мог крепиться крестик.
– Шуткую я, – сказал добрым голосом Кацнельбаум и посерьезнел. – Я вот в призраков не верю, но не позволю разной шантрапе бродить по ночным райкомам. Сегодня бродит, завтра вредительский акт совершит. А вдруг, не дай бог, кулак какой беглый или подкулачник?
И приказал явиться к нему уполномоченным сержантам Злобичу и Неберущему, своего рода кадровому резерву командования. Особым умом Злобич и Неберущий не блистали, но кулаки отрастили, дай боже дыньке в огороде такой вырасти, а нюх имели на классового врага такой, что враг его хоть чем выводи – табачным настоем мажься или в портянки годовалой носкости заворачивайся – все равно они гниду учуют и в командировку до штаба Духонина, как в семнадцатом году говорили, отправят.
– Орлы, – гордо сказал Кацнельбаум, собственнически оглядев уполномоченных. – Коня на скаку остановят, а уж в избу войти...
Да уж, в избу войти орлам труда не составляло, даже если хозяин заперся на все замки и забаррикадировал двери, имеющейся в наличии мебелью.
Иван Злобич одно время служил в китайском отряде по борьбе с дезертирами и нахватался там разных хитрых штучек, поэтому подследственные у него сознавались до активного периода допросов, едва услышав спокойную и рассудительную речь чекиста, что он будет делать, если подследственный станет отрицать очевидное и не признавать факты, добытые стараниями ОГПУ. Китайцы относились к нему с уважением, прозвав его Ван Зло. После революции Иван некоторое время работал ревизором в потребкооперации, дрессировщиком в Киевском цирке, пока не понял, что должен оставить тигров и слонов и вернуться к борьбе с контрреволюцией, к чему имел несомненную склонность и, можно утверждать, призвание.
Лев Неберущий прославился тем, что служил на Балтийском флоте, потом у батьки Махно в контрразведке, после поражения махновцев самолично вынес раненого батьку на ту сторону Днестра, а, разочаровавшись в анархии и намыкавшись по заграницам, вернулся в Россию, покаялся и получил назначение в Лукоморское ОГПУ. Одно время его бросили на Шахтинское дело, где Неберущий допрашивал специалистов, обвиняя их во вредительстве.
– Да поймите, уважаемый, – убеждал его инженер Горлецкий. – Мне здесь такие деньги платили, что глупо заниматься вредительством. К тому же я всегда разделял социалистические идеи, даже с Гербертом Уэллсом переписывался.
– За уважаемого вы мне ответите! – усмехался Неберущий. – А что касается денег... Именно за такие деньги и занимаются вредительством. Иначе никак. Инструкции из Англии вы от Герберта Уэллса получали? Почтой или по радио?
– Через господина Ульянова, – дерзко сказал Горлецкий, возмущенный глупыми, как ему тогда казалось, обвинениями. – Они встречались в семнадцатом в Петрограде.
– Так и запишем, – невозмутимо сказал Неберущий. – Адрес господина Ульянова помните?
Насмешка над следствием дорого обошлась инженеру – народным судом он был отправлен на встречу с господином Ульяновым, который согласно протоколам Неберущего остался в деле неустановленным подстрекателем и организатором вредительства.
Получив инструкции от начальника уполномоченные ГПУ не стали мешкать, а проверили браунинги и направились к зданию райкома.
– Веди, старый хрен, – сказал Злобич, привычно и обыденно ткнув стволом браунинга в спину сторожа. – Шаг вправо или влево буду расценивать как попытку к бегству. Двигай, товарищ, шевели копытами!
Знаете ли вы вшивлянскую ночь? Да откуда! Зимой во Вшивлянск не загонишь ни одного завалящего литератора. Даже журналист Фаддей Булгарин, когда его Дельвиг от «Литературной газеты» отправлял в творческую командировку на Лукоморье, долго кобенился, высказывал недовольство суточными и прогонными да так и не поехал, сославшись на некстати разыгравшийся ишиас. Грибоедов согласился было на командировку, но уехал послом в Персию, оставив русскую литературу без описания дивной вшивлянской ночи, а гениальный Гоголь проявил свой хитроумный малорусский ум и отделался общей картиной ночи украинской. Мне ли, рядовому рассказчику, соревноваться с большими русскими писателями? А потому не ждите от меня смачных описаний!
Поземка мела вдоль пузатых бревенчатых домов, заметая накатанные санями колеи и поднимаясь выше к темному звездному небу с кокетливым худым месяцем над деревенскими трубами. Мороз лез в прорехи одежды, заставляя Злобича и Неберущего притоптывать ногами и взмахивать руками, отчего кожаные пальто оперуполномоченных отчаянно скрипели. Сторож бойко шел впереди, ему в треухе и овчинном тулупе было тепло, да и валенки не давали места унынию. А изнутри сторожа грел самогон, который неосмотрительно налил ему начальник секретной части. Оттого сторож Петро был говорлив и многословен.
– Вот ты шпалером в спину мне тычешь, – взволнованно сказал сторож. – Испугал! Да меня немцы в семнадцатом овчарками кусали, гетманцы в девятнадцатом об меня не один шомпол согнули! И что? А ничего, потому как властью настоящей не были. А от тебя мне обидно такие действия принимать, потому как ты есть власть народная, значит, и моя в том числе. Чему нас Ленин учил? Наш вождь говорил, что к народу бережливей надо относиться, сторож он тоже пролетарий хоть и с берданкой и в какой-то мере тоже человеком с ружьем считается. И не стоит ему пистолем в спину тыкать. Ты меня, Ванька, слышишь? – клубы пара вырывались у сторожа изо рта, собираясь в облако над головой.
