Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 50 страниц)
И его проводили.
Все-таки большой был человек, плохо, если с такими людьми что-то случается помимо желания шейхов. Но если шейхи того пожелают, то, что человеческая жизнь – в смерти его телу нужно совсем немного земли, чтобы камень, украшенный полумесяцем, поместился. Прочитает мулла подходящую к случаю суру, а там – в белом саване – встанешь ты перед Аллахом единственным и всемилостивейшим, и Господь подскажет, в чем ты ошибался при жизни.
А Хаттаб долго сидел перед черной бутылкой, покачивая головой и скребя бороду, – даже не верилось, что в этой бутылочке миллионы миллионов смертей для неверных. Хотелось, конечно, надеяться, что Усама не ошибается. Только вот, говорят, очень уж он болен, а кто торопится – пусть даже из-за болезни своей – ошибется обязательно и именно вследствие торопливости, которая очень мешает делу, требующему трезвого и умного расчета.
Исполнителя для этого дела Хаттаб присмотрел заранее из смышленых да преданных, к тому же Заур Героев был проверен и кровью с общим делом повязан. Видеокассета с его подвигами хранилась в рюкзаке у Хаттаба, рядом с Кораном. Конечно, на кассете не один только Героев удаль свою показывал, многие лица там можно было увидеть, многих можно было угадать, потому-то и охраняли Хаттаба, не смыкая глаз и не жалея сил, никому не хотелось, чтобы он со своей кассетой в руки федералов угодил, слишком многим после того бороды сбривать бы пришлось или в спасительную Грузию уходить, в Панкисское ущелье, что стало последним пристанищем для горных орлов, изгнанных из собственных гнезд.
Заур Героев был отморозком. До образования Ичкерии он о славе не помышлял, больше о деньгах думал. Слава Аллаху, что у своих соплеменников он не крал, больше неверных обижал, а если и трогал халат мусульманина, то, значит, мусульманин был нестоящий, из тех, что с неверными в сговор вступал. О таких и в Коране сказано – не брат он тебе, бить его надо, пока не раскается и веру не обретет.
Вот его-то Хаттаб и планировал направить в столицу России. Пусть преподнесет нежданный подарочек гяурам. Если они после двух домов в такую панику ударились, что же будет, если столицы лишатся? К слову сказать, к прежним взрывам в Москве Хаттаб прямого касательства не имел, Арби Бараев там постарался. Подрывники были из школы Хаттаба, это верно, а гексогена у Арби и своего хватало.
Взяв бутылочку в руки, верный проводник ваххабизма долго разглядывал ее и даже попытался посмотреть на свет. Но темное стекло лучей не пропускало, и Хаттаб ничего не увидел. Да и что там можно было увидеть кроме пустоты?
Одно успокаивало – тяжела была черная бутылка. Так тяжела, словно налита была в нее юркая ртуть.
3
Две недели прошло, как уехал в Москву Заур Героев.
Хаттаб регулярно прослушивал российские новости. Делал это он с замиранием сердца. Каждый раз думалось – а вдруг! Но ничего особенного московское радио не передавало. Не было катаклизмов, не было бедствий, способных изменить соотношения сил в пользу боевиков. Более того, положение гяуров явно улучшалось – вот и еще один завод вступил в строй в далеком и снежном Челябинске. А потом и еще один в Подмосковье. Но все должно было быть совсем по-другому! Хаттаб в этом Челябинске никогда не был, но он проклял город и его жителей и призвал на их головы гнев Аллаха. Потом он проклял другие города, но ничего на белом свете не изменилось – гяуры жили в свое удовольствие, а он прятался среди камней и даже не мог никого ужалить. Спасение жизни было уже делом времени, надо было думать о спасении души.
Как ему хотелось услышать, что неверным плохо! Как ему хотелось знать, что города неверных превратились в пыль, а жители этих городов стали паром! Более всего ему хотелось, чтобы это случилось с Москвой. Не ради мести за разрушения в горной республике, что ему Чечня с ее крошечными городами на равнине и бедными селами в горах? Подогревало тщеславие. Товарищам удалось взорвать символ Америки – ее ненавистные торгашеские небоскребы, направив в них угнанные «Боинги». Хаттабу хотелось превзойти их. Поэтому черная бутылочка, которую должен был открыть на Красной площади Заур Героев, оставалась последней надеждой Хаттаба. Она была призвана заменить КамАЗы с гексогеном, которые туда было невозможно доставить.
А времена наступали тяжелые.
Усаму бен Ладена еще не поймали, но болен был старик, очень болен. А в Афгане шакалы из Альянса добивали талибов, над Кабулом полоскался на ветру зеленый флаг Альянса, федералы били воинов ислама по всей Ичкерии и требовали, чтобы они сложили оружие, уже погиб аль-Фаттах и погибли другие герои, а Заур пропал. Нет, его не поймали, в этом Хаттаб был уверен. Федералы обязательно похвастались бы, что задержали одного из участников разгрома псковских десантников. Славная была победа, не стыдно было колени преклонять перед Аллахом, не стыдно было ему спину показывать. Но из-за этой победы боевиков Заур Героев находился в списке лиц, находящихся в федеральном розыске. Только Хаттаб этого не боялся – крепкая была защита у них в Москве, на хороших деньгах замешана. Не было бы такой «крыши», если бы этого идеалиста и отступника Ахмеда Кадырова, накажи его Аллах жесточайшим образом, послушались.
На третью неделю Хаттаб с досадой разбил приемник о валун, на котором проводил время в дневных размышлениях. Заур Героев все-таки попался в лапы федералам или он просто струсил и решил сменить трудную жизнь в горах на сладкую жизнь простого городского грабителя. И ведь клялся, пригоршня праха, что не снимет зеленой повязки со лба, пока сапоги неверных будут топтать землю родной Ичкерии. Сам Хаттаб находился в вечном странствии бесконечной войны с неверными, поэтому он не мог понять того, кто нарушил обет. Мысленно он приговорил Заура к самой страшной для мусульманина смерти – повесить предателя, как собаку, за шею на городской площади Грозного, и пусть остальные побьют этого негодяя камнями, пока он не подавится собственной вонючей слюной. Конечно, Хаттаб не представлял собой шариатского суда, но здесь этот суд и не требовался – командир вправе спросить с провинившегося по всем строгим законам войны.
Хаттаб проклял Героева и забыл.
К его удивлению в конце рамазана Героев появился в поселке.
Разведка доложила о том, что Заур в доме своего отца.
– Приведите ко мне этого отступника, – распорядился Хаттаб. – Я сам перережу ему глотку, как паршивому барану, я заставлю его жрать собственный прах. Он похвалялся, что орлы рождаются только в горах. Видит Аллах, сам Заур родился очень далеко от этих гор, он только и умеет резать пленных или требовать за них выкуп! Я хочу, чтобы его привели ко мне с мешком на голове!
Посланные боевики не успели, Заур явился сам.
Оказавшись перед глазами Хаттаба, он прижимал обе руки к груди и склонился в низком поклоне, показывая уже начавшую терять волосы макушку головы.
– Я все сделал, как ты приказывал, величайший из эмиров! – закричал он, не выпрямляясь. – Почему ты не сказал об опасности, Хаттаб? Твоя неосторожность могла стоить мне головы! Я пронес бутылку в столицу мимо постов неверных и открыл ее на Красной площади. Я еле унес ноги после этого! Почему ты не сказал мне правды, Хоттаб! Разве от этого могут спасти противогазы?
– Ты врешь, длинноухий сын шайтана! – Хаттаб схватил Заура за горло. – Ты лжешь! Владимир Путин по-прежнему заседает в своем кабинете. Где разрушения, где жертвы? От гексогена было больше пользы, неверная собака! Ты получил выдержанного джинна, в нем было больше злобы, чем в цепных псах, охраняющих мост Сират! Царь Соломон ибн Дауд, будет славно его имя, хорошо знал свое дело!
Глаза Хаттаба метали пламя. Гнев его был страшен.
– Но при чем тут я? – испуганно завопил Заур. – Я все сделал, как ты приказал, Хаттаб! Мамой клянусь! Родственниками клянусь! Спрашивай с того, кто заточил джинна в бутылку! Требуй ответа с того, кто поставил свои печати на сургуче! Разве я виноват, если джинн, вместо того, чтобы рушить дворцы, принялся строить этим неверным заводы?
Хаттаб подумал немного и меланхолично взялся за четки. Спрашивать с Заура Героева за действия джинна, заточенного в бутылку три тысячи лет назад, было бесполезно, а когда-то всемогущему царю Соломону, который ухитрился заточить джиннов в бутылки, вопросы давно уже задавал всемогущий Аллах.
Царицын, 12—14 ноября 2001 года.
ВИЗИТ
Садись к столу, капитан.
Не смотри на мусор, я его сейчас сдвину в сторону. Ребята устают так, что еле до постели добираются. Да и какая это постель, сам видишь. Садись, капитан. О чем ты со мной хотел поговорить? Журналист, говоришь? Про Чечню решил написать, про ее героев? Пиши, капитан, хорошее дело. Как говорится, страна должна знать своих героев. Из какой ты газеты? Ясное дело, что из «Красной звезды», это я так, прикололся вроде. Не из «Военно-исторического» же журнала! Так что тебе рассказать, капитан?
Вон, видишь, пацан слева лежит. Ага, с повязкой на руке. Это Леша Сафонов, его здесь «Кирьяк» зовут. Да не знаю я, что это означает. Въедливый ты, капитан. Я тебе про Лешку хотел сказать. У пацана руки золотые. Талант от Бога. За прошлую неделю восемь фугасов разминировал. А ведь их большие специалисты ставили. У Хаттаба других не бывает. Он им такие деньги платит, а наши пацаны во имя идеи воюют. Не понял? Поясню. Денег им не платят, жрать не дают, а результат спрашивают. Ты, капитан, словно с Луны свалился. Нет, мы так с тобой не договоримся. Давай выпьем немного? Ты на мои погоны не смотри, я контрактник. У нас все не званиями, а опытом меряется. Ты когда-нибудь «духу» глотку финкой резал? Салага ты, хоть и капитан. А мне приходилось, и не единожды. Давай, капитан, по маленькой. Ну, поехали! Во-от. Ты сальцем закуси, это сало Коле Шовкоплясу мама прислала. Только и успел посылку получить. На следующий день его снайпер подстрелил. Такие дела. Был Коля Шовкопляс, и нет Коли Шовкопляса. Давай немного помянем пацана. Хороший был парень. Безотказный. На такого всегда положиться можно было. Так что ты меня хотел спросить, капитан? Что тебе рассказать, чтобы твоего читателя до самых печенок проняло? Про отрезанные головы и яйца уже столько писали, что никто и не содрогнется. Плечами только пожмут. Скажут, открыл журналист Америку... И про заложников уже писали, и не раз.
А тебе, вижу, чего-то особенного хочется... Так? Ты не отводи взгляда, я ж понимаю, мужик, тебя ведь не просто так прислали, редактор изюминки хочет, а потом уже о патриотическом воспитании солдата думает. Хотя, если вдуматься, какое тут воспитание, пацаны поначалу за бабками едут. Каждый третий хоть однажды закон нарушал. Такие, капитан, на героев не тянут. Ведь так?
Выпьешь? Как хочешь. А я выпью. За всех, как говорится, кого помню и люблю.
Хочешь, капитан, я тебе такую историю расскажу, что шары выкатятся? Только ведь ты не напечатаешь, не напечатаешь... Ваша газета мистики не любит, хотя какая там к черту мистика, сам это своими глазами видел.
Да не смотри ты на меня укоризненно и печально. Не пьян я, разве немного устал. Шали знаешь? Красивое место. В мирное время в таких местах только санатории ставить, только ведь там и раньше сплошные полигоны и стрельбища были. Может, он именно поэтому в Шалях и появился. Ты понимаешь, о ком я? Ничего ты не понимаешь. Там, в Шалях, столько загубленных душ, должен ведь кто-то о них позаботиться!
Ангел, капитан. Настоящий Ангел. Он появляется в ночь, после двенадцати. Ты не морщься, капитан, была бы у меня белая горячка, я бы чертиков видел. А тут Ангел. Настоящий. Огромный и белый. Встанет над горами, полнеба закрывает. Белый Ангел на фоне звезд. Стоит, лицо такое скорбное, печальное, и крылья за спиной белым горбом топорщатся. Ты слушай, слушай. Его многие видели, только рассказывать об этом боятся. Ходит поверье, если кто-нибудь про Ангела постороннему расскажет, быть этому разговорчивому убитым. Причем, заметь, в самое ближайшее время. Что говоришь? А я не боюсь. Надоело бояться. Потом, какая разница? Сегодня, завтра. .. Все в землю ляжем, капитан, все прахом будем. Нет ничего, что бы меня на этом свете держало. Особенно последнее время. Тебе налить? Как знаешь, капитан, как знаешь.
Я ведь сам из Грозного. Учился здесь, отсюда в армию призвали. После армии в Кемерово, где служил, прижился. Вот вчера Султана Бероева убили. Я его и опознал. Он со мной в одном классе учился, а при Дудаеве в боевики подался. А ведь хороший был пацан, добрый такой. А потом я его на пленке увидел, он голову мальчишке из спецназа отрезал. Тот за нож схватился, а Султан ему так лениво говорит: «Э, руку-то убери!»
Ты мне скажи, капитан, как он из людей в отморозки попал? Как люди вообще из людей в бандиты попадают? Я, конечно, понимаю, сволочь понятие вненациональное, но обидно все-таки, капитан, когда знакомые дерьмом становятся...
Ты меня не торопи, не запутывай, я и сам запутаюсь. Так вот, каждую ночь появляется Ангел. Белый, скорбный. Стоит над землей, словно плачет. А потом вдруг ка-ак раскинет свои крылья! И с земли к этим крыльям белые струи тянутся. Ага, белые струи! Это я так сначала думал! Души это людские, капитан, можешь мне поверить, я их вблизи видел. Лица молодые, чистые, словно земля и огонь их не коснулись. Летят вверх и теряются среди оперенья.
Эх, капитан, твоими устами... Нет, вы все такие недоверчивые, нет в вас романтики, всему вы пытаетесь простое объяснение найти. Какой к черту туман, капитан! Говорю тебе, Ангел! Его Бог за душами убитых ребят посылает... Я их сам видел, смотрел, как они летели – и Равиль Нурагметов, и Славка Золотарев, все, кто накануне в бою убиты были.
Погоди немного, я налью. Давай помянем ребят. Горька ты, сладкая зараза!
И знаешь, капитан, самое страшное, что этому Ангелу разницы нет – наш это убитый, или «дух». Он всех принимает. Они ведь все вверх уносились, понял? Я сначала даже обиделся, как же, думаю, так – всех под одну гребенку гребет. А потом понял. Понял я, капитан! Ему все равно, главное, что все это люди, понимаешь. Неправильно это, когда людей убивают, поэтому ему без разницы, чеченскую душу он на небо берет или русского пацана. Нельзя, чтобы людей убивали. Неправильно это. Тут у нас один верующий был, книга у него такая черная была, Евангелие называется. Он мне показывал, я сам смотрел, там написано: не убий! Понял, капитан, не убий! А мы вместо этого глотки друг другу режем, шмаляем друг друга почем зря. Вот потому все убитые на этой войне люди ему и достаются. Рогатому здесь делать нечего, капитан, ему у Кремля и Белого дома самое место, только там как раз все живые, все, блин, здоровенькие.
Это только мы здесь мясо, во славу Родины, во славу президента. Мы ведь люди простые, у нас иммунитета от смерти нет.
Такие дела, капитан. Ты мне не веришь. Понятное дело, я сам бы подобным рассказам никогда не поверил, подумал бы, что мне лапшу на уши вешают. Но ты можешь сам убедиться. Поговори с мужиками, пусть тебя в Шали до бывшего стрельбища возьмут. Там сейчас довольно безопасно уже, бэтээр каждый день гоняет. Выходи в полночь и смотри на восток, туда, где днем перевал видно. Сам увидишь, тогда и поймешь, что Серафим Николаев никогда не врет, Серафим Николаев только правду всегда говорит. Вот тогда, капитан, мы с тобой и поговорим.
А пока я посплю, капитан. Прошлую ночь в поиске были, да и днем поспать не удалось, надо покемарить минуток двести. Пить еще будешь? И правильно, я тоже не буду. Мы с тобой для разговора выпили? Выпили. Ребят помянули? Помянули. А просто так пить – только водку переводить. Тебя проводить, капитан? Сейчас в Грозном тихо, да и время еще детское, но сам знаешь, чем черт не шутит. Ну, смотри...
На смуглом лице старшины Серафима Николаева явственно проступала усталость, делая лицо осунувшимся и словно бы пыльным. Он наклонился, застегивая карман на колене камуфлированных штанов, встал, крепко пожал мою руку и прошел в глубину подвала, где были сооружены импровизированные нары, на которых спали бойцы. Найдя свободное место, он лег на спину и вскоре уже спал, даже не дождавшись моего ухода.
Дневальный на входе лениво смотрел на меня.
Я подошел и еще раз внимательно посмотрел в усталое лицо старшины. Попрощавшись с дневальным, вышел на улицу. Развалины домов в быстро сгущающихся сумерках выглядели неуютно. Небеса были затянуты тучами, и на город падал мелкий дождь. Чего-то не хватало в городе, я не сразу догадался даже, чего именно. В городе не хватало жизни. Ни музыки, ни голосов, даже лая собак не слышно. Только треснет где-то вдалеке сухой выстрел, или автоматная очередь изредка резанет тишину.
Серафим Николаев был прав. Богу все равно, кто и каким образом погибнет в этой проклятой и никому не нужной войне. Поэтому он и посылает меня каждую ночь, чтобы забрать души убитых. А сюда я отправился днем, чтобы еще раз увидеть живым этого бесстрашного старшину. Помню, я очень удивился, когда увидел его там, в Шалях. Как мне показалось, он не слишком поразился моему появлению, не испугался, хотя другим было очень не по себе. Некоторое время я наблюдал за удивившим меня человеком. Он мне понравился, более того – я его возлюбил и держал против своего сердца. Трудно было даже представить, чтобы один человек мог спасти столько других людей. Там, наверху, о нем легенды слагать стали. Кое-кто даже поговаривал, что... Сами знаете, что в этих случаях говорят. И именно поэтому я сегодня спустился в Грозный. Не то, чтобы слишком уж поверил сплетням, но захотелось в последний раз на него посмотреть. Он ведь прав, этот старшина, сегодня его имя уже занесли в черные списки Рока. Кто знает, что там будет дальше – привратник Петр уже стар и устал от своей вечной работы.
Может поэтому, а, скорее всего, просто так – зря говорят, что у Ангелов нет чувств, – мне вдруг очень захотелось увидеть это усталое и спокойное лицо еще раз, пока в карих глазах старшины усмешливо дрожит мысль, а душа его еще не свивается в тонкий белый жгут, устремляясь в высоту к моим распростертым крыльям.
Царицын, февраль 2002 года.
ПРОФЕССИОНАЛ
Поезд деловито постукивал по рельсам, оставляя за собой лесополосы, диковинно изогнутые овраги и километровые указатели. Сосед сверху – худой парень с короткой стрижкой – переоделся в спортивный костюм, забрался наверх и читал газеты. Свет в купе был тусклым, а сумерки за окном сгущались стремительно, поэтому я удивлялся, как он в газетах строчки разбирает.
На нижней полке напротив меня сидел, поглядывая задумчиво в окно, пожилой мужчина благородной внешности. Седина его не портила, напротив – она добавляла его внешности благообразности, а небольшая, но аккуратная бородка делала его похожим на ксендза, разочаровавшегося на склоне лет в своем ремесле. Да и темное одеяние попутчика настраивало мысли подобным образом – небольшой белый воротничок, выглядывающий из-под темного сюртука, только укреплял во мнении, что это именно ксендз, а не православный поп. Я уже давно заметил, что православные священники отличаются от католических, они настолько же шумны и громогласны, насколько тих и незаметен представитель греко-католической конфессии. У православного попа в дороге всегда найдется бутылочка чего-нибудь крепкого, да и закусочек щедротами верующих у него всегда более чем достаточно, хотя набор их несколько однообразен – жареная курочка, нежное сало с многослойными прожилками, вареные яйца, соленые огурчики и что-нибудь еще из подобного репертуара. Католический священник, напротив, обычно имеет маленькую фляжечку, обтянутую кожей, во фляжечке плещется коньячок, или, на худой конец, горилка с перцем, сделанная по старинному львовскому рецепту, а закусывает он обычно острой украинской колбаской или финским сервелатом, тонко нарезанным сыром пармезан, и все теми же вареными яйцами. Но если у православного священника яйца обычно сварены вкрутую, то у католического представителя опиума для народа яйца могли быть сварены всмятку, хотя я никогда не понимал, что за удовольствие есть холодные яйца всмятку, более невкусное трудно даже себе представить. Как я уже отмечал, католик настолько же тих, насколько шумен и горласт православный, даже постулаты своей веры католик старается обосновывать деликатно и интеллигентно, в отлично от лезущего на рожон православного попа.
Вторая верхняя полка оказалась не занятой. Может, владелец билета по рассеянности или запарке опоздал к отходу, а, скорее всего, это были хитрые заморочки железнодорожных кассиров, державших билет для знакомого и не успевших билет реализовать до отхода поезда.
Как бы то ни было, но в купе нас было трое.
Я еще подумал, что было бы совсем неплохо, если бы благообразный обладатель бородки и в самом деле имел отношение к религии. Последнее время я много сравнивал православие с католицизмом и, разумеется, накопилось немало вопросов, которые требовали своего разрешения.
В купе стоял резкий запах чеснока. С неодобрением я поглядывал на попутчиков. Неприлично нажираться чесноку, отправляясь в путешествие. Попутчикам этот запах не всегда нравится.
Ближе к обеду обитатель верхней полки раздраженно отбросил газету и сказал, глядя в потолок:
– Во дебилы! Я тащусь!
Это было похоже на приглашение к разговору, однако я промолчал, ожидая продолжения. Как ни странно, разговор продолжил мой сосед по нижней полке. Задрав бородку, он поинтересовался:
– Политика замучила, молодой человек?
Обитатель верхней полки сел, свесив ноги вниз, потом ловко спрыгнул и оказался на полу вагона.
– Я похож на сумасшедшего? – поинтересовался он. – Только дурак или педик сегодня будет интересоваться политикой. Я последнее время даже телевизор не смотрю.
– И правильно, – закивал сосед. – Разве можно портить свое пищеварение? Читать газеты и смотреть телевизор – только время терять. Не знаю, как вас, а меня реклама раздражает. Разве так можно? Только начнешь сопереживать герою фильма, тут – на тебе! – колготки рекламируют, или, что еще хлеще, женские прокладки. Какие уж тут сопереживания!
Обитателю верхней полки на первый взгляд было около двадцати пяти лет. Чувствовалось, что в армии он уже отслужил, если не продолжал служить в настоящее время. Уж больно прямая была спина у паренька, да и фигура была слишком спортивной и подтянутой для штатского. Видели мы таких спортивных ребят!
Он внимательно глянул на меня, осторожно присел на мою постель и обратился сразу ко всем.
– Будем знакомиться? Дима. Еду до Москвы.
Обладатель бородки некоторое время колебался, похоже, решал, как ему назвать себя. По имени-отчеству вроде бы слишком официально, а по имени, хотя и демократично, но невежливо по отношению к самому себе. Для попутчика по имени Дмитрий он был староват, а для меня... Еще раз бросив на меня взгляд, бородатый все-таки решился и представился:
– Вячеслав Андреевич. Я тоже до Москвы.
Теперь уже оба смотрели на меня вопросительно.
– Сергеев, – представился я. – Николай. Как ни удивительно, я тоже в Москву.
– Чего ж тут удивительного? – поинтересовался Дима.
– Ну, как же, – сказал я. – Трое случайных попутчиков совершенно случайно встретились в случайном купе случайного поезда и все трое едут в Москву. Это ли не удивительно?
– А чего тут особенного? – пожал плечами Дима. – Это от кассирши зависело, вот она так и сформировала купе, чтобы все в Москву ехали. Проводнику удобнее, все в столицу, никого отдельно будить не надо.
Умный паренек. Умный и спортивный. Такие обычно в милиции работают. Я посмотрел на парня повнимательнее. Но прежде, чем я задал свой вопрос, в купе заглянула полная веснушчатая проводница.
– Мальчики! – радостно сказала она. – Постели брать будете? Могу также предложить чай и печенье.
Подумала немного и добавила:
– Есть кефир...
Понимать ее нужно было правильно. Несомненно, умный и понимающий человек сразу бы догадался, у кого в поезде можно взять бутылочку водочки, а то и две. По взгляду Дмитрия я догадался, что он тоже оценил намек. Нет, несомненно, он имел отношение к правоохранительной службе, уж больно взгляд у него был профессиональный.
Получив заказ на чай и приняв от нас билеты, проводница исчезла. Искоса я заглянул в билеты попутчиков. Дмитрий и в самом деле ехал до Москвы, а вот Вячеслав Андреевич собирался выйти в Борисоглебске. Открытие это неприятно поразило меня. Но я тактично сдержался. Неужели он и в самом деле был тем, кого я всегда опасался? Если так, то он охотился на меня.
Вячеслав Андреевич между тем принялся доставать из дорожной сумки разные коробочки и сверточки. Тут и без слов можно было догадаться, что он хочет попутчикам предложить посидеть не просто так, а с определенным смыслом. Дмитрий тоже понял его правильно. Достав с верхней полки пакет, он выложил на стол жареную курицу, наверняка купленную по случаю на вокзале. Смущенно хмыкнув, он еще раз внимательно оглядел нас и поставил на стол бутылку водки. А вот водочка у него была прелестная, «Меркурий» Ставропольского производства. Д-да, кажется, я попал пальцем в небо. Менты такую водку не покупают; довольствуются более дешевыми сортами. Но на фээсбэшника он похож не был, некоей ауры ему не хватало. Из прокуратуры что ли?
– Ну, господа, – с плотоядной улыбкой возгласил Вячеслав Андреевич. – Перекусим?
Дмитрий вопросительно глянул на меня.
Не торопясь, я достал свою сумку, извлек из нее пакет, заботливо приготовленный в дорогу Мариной, и развернул его. Как всегда Мариночка оказалась на высоте, и я не ударил лицом в грязь – в пакете оказалась бутылочка «Кристалла», да и кровяная колбаска в бутербродах была сортовой, не чета магазинному ширпотребу. При виде колбасы глаза Вячеслава Андреевича блеснули, и он радостно потер руки. Ладошки у него были маленькие, но руки Вячеслава Андреевича могли ввести в заблуждение только любителя детективов, неразборчиво поглощающего страницы. Руки были маленькие, но сильные, а выступающие синие жилы на них говорили о тренированности их обладателя. Более того, грубоваты они были и слишком мозолисты для такого интеллигента, как Вячеслав Андреевич. Голову готов прозакладывать, что ничего тяжелое ручки мой попутчик никогда не держал.
Водку пришлось наливать в чайные чашки, другой посуды в купе не было, а тревожить проводницу мы не стали.
Первый глоток приятно ожег пищевод. Кажется, я напрасно нервничал, ошибочка произошла, и путешествие обещало быть приятным, но чувство настороженности все таки не отпускало меня. Жил где-то в глубине души маленький червячок сомнения. Но я его старательно давил. Мнительный я становился. Наверное, возраст давал о себе знать. Не юный пионер все-таки.
– Ну-с, молодой человек, – блеснул взглядом Вячеслав Андреевич. – Чем вы изволили так возмущаться некоторое время назад? Что именно вас так возмутило?
Дмитрий шумно проглотил кусок курицы.
– Да статью одну прочитал, – объяснил он. – Про вампиров.
Он вытер руки о салфетку, встал и достал со своей полки газету.
– Во, – показал он. – «Ночные кровососы». Не читали?
– А что за газета? – удивился Вячеслав Андреевич. – «Страшная газета»? Не читал. Даже не знал, что такая газета выпускается. Кто же ее выпускает?
Начавшийся разговор мне не особенно нравился, более того, он меня раздражал. Но прерывать его было бы бестактно, да и странным это могло показаться моим попутчикам, поэтому я промолчал.
Вячеслав Андреевич облизал пальцы, нацепил на нос очочки с маленькими круглыми стеклышками и углубился в чтение статьи.
Дмитрий некоторое время жевал, потом поймал мой взгляд, смутился, чувствуя себя невежливым, и обратился ко мне:
– А вы верите в вампиров, Николай?
– Страшные сказки, – сказал я. – Вырос я из того времени, когда в них верят, Дима. Ну, какие вампиры могут быть в наше время?
– А мне кажется, что что-то все-таки есть, – возразил попутчик. – Последнее время об этом много пишут. Но ведь, как говорится, нет дыма без огня. Правильно?
– Накипь, – сказал я. – Во времена смуты всегда начинают писать о чудесах и чудищах. Появляются астрологи, хироманты... Словом, все те, кто спекулирует на тяге людей к счастью и уверенности в будущем. Вы историей интересуетесь, Дмитрий?
Собеседник немного смутился, на секунду отвел взгляд.
– Почитываю, – сказал он. – Конечно, не серьезные исторические журналы, но Гумилева читал... Льва... Соловьева одно время читал, Карамзина...
– Понимаете, – попытался я мягко объяснить ему. – Сразу после революции в России появилось множество астрологов, гадалок, тайные ложи масонские стали расти словно грибы. Мистика всегда появляется в обществе, которое не уверено в собственном будущем. Потом, когда жизнь общества стабилизируется, вся эта накипь уходит в тень. Если люди живут хорошо, они в подавляющем большинстве теряют интерес к мистике. Но пока... Находятся люди, которые на этом спекулируют.
Вячеслав Андреевич осторожно положил газету на столик, тщательно выбрав свободное место.
– Очень уж вы категоричны. Николай э-э-э... – он задумчиво посмотрел на меня, ожидая, что я назову отчество, но я промолчал. – Да, Николай, – сказал Вячеслав Андреевич, смущенно потирая бородку. Глаза у него были грустные, тоскливые глаза, словно он и впрямь мог заглянуть в будущее. – Очень уж вы категоричны. Мы о человеке и не знаем почти ничего, о его возможностях, способностях. Да что там говорить, за все прошедшее время мы о Вселенной узнали больше, чем о человеке. А статья интересная, я бы сказал – тревожная статья.
Он снял свои очки, задумчиво почесал кончик носа.
– Вот вы говорите, что вампиров нет. Так? – не ожидая ответа, он сам себе кивнул. – И все это придумал некий англичанин по фамилии Стокер, всю эту историю о графе Дракуле, которой суждено было благодаря кинематографу остаться в веках. Но ведь и сам Стокер ничего не придумывал, он просто собрал венгерские и трансильванские легенды, литературно их обработал и придумал героя. Кстати, и здесь он взял конкретно существовавшее и довольно известное историческое лицо – князь Влад Цепеш, более известный как Колосажатель.
– Я читал про Цепеша, сказал Дмитрий. – Помню, он одному послу за неуважение шапку гвоздем к темечку прибил. А потом ему голову отрубили и отослали ее в Константинополь султану.
– А что вы хотите, – задумчиво отозвался Вячеслав Андреевич. – Он ведь свой народ защищал, какому султану это могло понравиться.
– А вы, значит, считаете, что вампиры существуют? – оживился Дима. – Думаете, они и в самом деле есть?
– Почему же – думаю? – с достоинством сказал обладатель бородки. – Я не думаю, я точно знаю. Существуют они, Дима, они такие же реальные, как мы с вами и более того. Ведь это не мифы, крестьяне давно заметили, что некоторые люди отличались при жизни очень скверным характером, а после смерти с ними происходили странные вещи – то они разлагаться не хотели, то вскроют гроб, а у покойника свежая кровь на губах. Сведения о вампирах это сведения исторического характера. Они существуют и с этим ничего не поделать, – Вячеслав Андреевич двумя пальцами поднял газету. – Отсюда и статьи вроде этой. Нападения ведь происходят, если бы их не было, но ведь они есть!
