Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 50 страниц)
«Да. – подумал он. – Чтобы в этой Вселенной не озвереть, в ней надо быть Богом!»
7. ЧТО-ТО ТОСКЛИВО ФИЛОСОФСКОЕ
Вот тогда-то он и узнал, что значит настоящая тоска и настоящие сомнения в правильности дороги. Одурев от тьмы, он возжелал света, потом, чтобы как-то развеять скуку и скрасить свое одиночество, создал твердь, Ангелов, и, развлечения ради, населил твердь разнообразными животными. Но Ангелы были глупы, а с животными нельзя было поговорить. И тогда он создал свое подобие – маленького Бориса Завгороднего. Он не знал, правильно ли поступает, не повторяет ли роковым образом чью-то ошибку. Посоветоваться с кем-то было просто невозможно. Не с кем было советоваться всемогущему Богу! И самое противное – даже выпить, чтобы хоть немного забыться, и тем самым как-то отвлечься от тревожащих душу мыслей, было нельзя. Нельзя, да и не с кем.
Надо было теперь долго ждать, когда маленький Завгородний до выпивки и бесед дорастет.
Царицын, май 2000 года.
ПРОДАВЕЦ МИРАЖЕЙ
Негр был высокий, но худой.
Лицо его лоснилось от жары, набедренную повязку негр надел лишь ради приличия, поэтому на одетых европейцев он смотрел с жалостливой брезгливостью и недоумением. Негр покачал курчавой головой – эти белые себя не жалеют, а уж о верблюдах что тогда говорить? Нет, эти белые хуже арабов, клянусь Джабраилом!
– Опять мираж, – раздраженно сказал Жора Хилькевич и ударил по видению негра ногой, ожидая, что сейчас это изображение заструится и растает в мареве, клубящемся над раскаленным песком.
Негр обиженно взвыл.
– Живой! – удивленно сказал Илья Константинович Русской.
– Мираж, – устало и упрямо сказал Жора. – Здесь все миражи. Одни миражи. А это – говорящий мираж!
Илья Константинович с сомнением посмотрел на негра.
На мираж негр явно не походил. Физиономия у него была самая, что ни на есть, людоедская, да и ухватки отчаянные. Обиженный подлым ударом, негр принялся проклинать непрошеных гостей, причем к проклятиям отнесся со всей обстоятельностью мусульманина и аборигена южных земель – начав с самих путешественников, он, судя по отдельным понятным этим путешественникам словам, неторопливо, но гневно перешел к их родителям, упомянул бабок с дедом, и постепенно углубился в более древние времена – хорошо, если не до двенадцатого колена.
– Во чешет! – с явным одобрением сказал Жора. – А ведь ему даже по яйцам не попал! Прикинь, как он тогда бы выступал! Но я знаю, как с ними надо обращаться. Надо его баксом заинтересовать. Я однажды в Гарлем по ошибке забрел. Там черные отчаянные, пока я их баксами не заинтересовал, никак общего языка не могли найти. Ну, сорри, сорри, братила! – он торопливо полез в карман мокрой от пота рубашки и попытался пошелестеть свернутой купюрой. Влажная купюра шелестеть не хотела, однако негр сразу замолчал и проявил заинтересованность – даже приплюснутым носом зашевелил. Протянутая ладошка была розовой.
Жорик удовлетворенно хмыкнул и сунул негру купюру.
– It sounds reasonable!{1} – пробормотал негр, пряча деньги в набедренную повязку.
– Разумно, разумно, – Жорик выпятил грудь, поднял правую руку и важно сказал: – Хау!
– Жора! – укоризненно вздохнул Русской. – Это же не Голливуд!
– Are you sure?{2}– пожал черными лоснящимися плечами абориген, но спорить не стал. А чего спорить, если люди и сами не уверены?
Жора Хилькевич, оттопырив нижнюю губу, исподлобья разглядывал негра.
– Так не бывает, – сказал он наконец. – Ты сам посуди, поблизости ни одного городка, а мы с тобой аборигена встречаем, который шпарит по-английски не хуже президента США. И баксы он взял. Чего ему в пустыне баксами делать, Илюша? Зачем нигеру в пустыне баксы?
– Ты выражайся поаккуратнее, – предостерег Илья Константинович. – Забыл, как нам про политкорректность объясняли? Это с виду он нигер, а на самом деле самый что ни на есть афро... э-э-э... африканец!
– Most likely{3}, – пробормотал негр, привычно щупая набедренную повязку жестом американского певца Майкла Джексона.
– И чего он тут делает? – Жора обошел негра, разглядывая его со всех сторон.
– А ты меня спроси, – сказал негр, снова усаживаясь под пальмой, на которой коричнево волосатились незрелые кокосы. – Торгую я здесь, as far as i know{4}.
– Не понял, – Жора Хилькевич растерянно огляделся. – Товары-то где? Прилавков не вижу.
– У меня товар специфический, – самодовольно сказал негр. – И штучный.
– Вода у тебя есть? – поинтересовался Русской.
– Это как посмотреть, – загадочно сказал негр. – Для кого есть, а для кого и нет.
Наглел африканский брат. За такие загадки и русскому братку пришлось бы ответить по всей программе, а тут приходилось сдерживаться. Дипломатия, будь она трижды неладна!
Жора подумал и присел на корточки. У него это получилось легко и естественно, словно вся жизнь мурманчанина прошла в таком положении. Русской последовать его примеру не рискнул и, чтобы сохранить подобие независимости, привалился плечом к лохматому верблюжьему боку.
– Излагай, гуталиновая фабрика, – сказал Жора. – Чем торгуешь-то?
– Разным, – сказал негр. – Ты рекламу сам видел, когда сюда шел.
– Так это была реклама? – изумился Жорик.—То-то я смотрю – на полнеба полыхает! А я думал – миражи. И что, клиентов много?
– Мне хватает, – скромно сказал негр.
Илья Константинович разочарованно вздохнул.
– Брось, – посоветовал он товарищу. – Не видишь, что ли? Жук это африканский, сидит в песках, кидаловом занимается.
– И дорого твои товары стоят? – продолжал расспросы Жора.
– По-разному, – сообщил негр. – Американцам и русским – дороже на тридцать процентов.
– Во блин! – удивился Хилькевич. – Это почему же? Парень, ты расист?
– Дело не в цвете кожи, – признался негр. – Это за обман.
–Да когда русские и янкесы вас накалывали? – не поверил ушам Жорик. – Нет, ну я еще за американцев могу понять – сколько вы у них на плантациях ишачили! А русские? Они ведь вас в рабство не продавали, они для вас институты строили, снежками кидаться учили!
– Вот за эти самые снежки, – от негодования негр даже побледнел. – За миражи! Не бывает твердой воды!
– Нет, братила, я, наверное, тупой, – задумчиво сказал Хилькевич. – Ты подробнее можешь? Объяснись?
– А чего тут объяснять? – удивился абориген. – Кто всех коммунизмом поманил? Мы поверили, а как дело до строительства дошло, так русские что сделали? Вы, говорят, стройте это самое светлое будущее, а мы пойдет другим путем.
– Ошибочка вышла, братан, – сказал Жора. – Кто ж знал, что классики тоже ошибаться могут. Пока вникли, пока разобрались...
– Коммунизм – это хорошо, – убежденно сказал негр. – Это как групповой секс – пока все в постели мучаются, ты при желании всегда выспаться сумеешь.
– С русскими ясно, – Жора сел на горячий песок, расставив полные ноги в оранжевых шлепанцах. – Теперь ты мне про американцев объясни!
– А их я терпеть не могу за статую Свободы, – сообщил негр. – Слова они правильные говорят, а что на деле получается? Косо посмотришь – забомбят, слово матерное скажешь – забомбят, а не дай бог замахнешься случайно – тут же в гуманитарной помощи откажут! Что там говорить, и те и другие – козлы! Все белые – козлы. На словах у вас Братство, Равенство, Свобода, а чуть ваших интересов коснется – ноги в колодки, руки в кандалы и марш на плантацию работать!
Илья Константинович досадливо плюнул на песок. Слюна, испаряясь, зашипела. Судя по тому, как Жора уселся, чувствовалось, что он никуда не торопится. Нет, ну что ему за интерес – париться на жаре, под лучами знойного африканского солнца. Вторая серия «Белого солнца пустыни»! Те же и загоревший до черноты Саид! Только последний лох мог поверить в то, что миражи, открывшиеся им в пустыне, могли быть рекламой какого-нибудь товара. Илья Константинович разговоров о политике терпеть не мог. Такие разговоры всегда затевали дилетанты, которым казалось, что они все видят лучше, понимают правильнее и смотрят глубже, чем все остальные. Спорят, спорят, иной раз до драки дело доходит, а чем все кончается? Политика остается политикой, а дилетанты – дилетантами. Только и облегчения, что душу отвели. А африканцы в силу своего темперамента в споре всегда опаснее других. Помнится, был в студенчестве Ильи Константиновича Русского спор между двумя студентами из Нигерии по вопросам политического устройства своей страны. Казалось бы, где она та Нигерия, а где студенты эти самые? Но ведь как они к спору серьезно подготовились – столовые ножи за пояса заткнули, удавки из капроновою шнура изготовили. Тут уж все в одно упиралось – кто раньше начнет, кто нерасторопностью оппонента воспользуется. И нельзя сказать, что в этом споре победила дружба– один из спорщиков своего оппонента так распластал, что судмедэксперты восторженно вздыхали и не верили, что такое можно сотворить обычным кухонным ножом!
Раздумья его прервал очередной вопрос Жорика.
– А ты не врешь, Гуталиныч?
– Зуб даю! – горячо поклялся негр.
– Ну, зубом, положим, ты не отделаешься, – рассудительно и тяжело промолвил Жора. – Если врешь, я тебе челюсть сломаю!
– Ну, ты сам посуди, – абориген придвинулся ближе к Хилькевичу. – Вот возьмем телевизоры известной фирмы – скажем, «Сони». И возьмем наоборот какой-нибудь ваш телевизор. Какие у вас телевизоры делаются?
– А я знаю? – удивился Хилькевич.
– Ну, давай без марки, – вздохнул негр. – Какой телевизор чаще ломается – «Сони» или ваш?
– Наш, наверное, – признал очевидное Жора.
– А почему?
– Делают паршиво, – философски сказал Жора. – Там умеют, они профессионалы, а мы любители. Это же, как в боксе – профессионал всегда начистит рыло любителю. Ну, почти всегда!
Негр даже на ноги вскочил.
– Вот! – белозубо ухмыльнулся он. – Именно! Почти! Но ведь иной раз и любитель может профессионалу рыло начистить! А почему? Почему?
– Настроился лучше, – сказал Хилькевич. – Нет, Гуталиныч, я признаю, что темнокожие боксеры покрепче белых бывают, но ведь иной раз и белый цветному так рыло начистит, что душа ликует, словно Бог твою молитву услышал! Веришь?
Негр поднял указательный палец. С одной стороны палец был черным, а с другой – розовым.
– Так я тебе о вере и говорю! – победно возгласил он.
Илья Константинович хотел сплюнуть еще раз, но пересохшая глотка не дала этого сделать.
– Жора! – позвал он.
Хилькевич с видимой неохотой оглянулся.
– Константиныч, – просительно сказал он. – Не мешай, похоже, Гуталиныч дело говорит! Токо-токо до сути добрались.
– Ну, пообщайся, – с досадой разрешил Русской. – А я пока погуляю немного, может, колодец или родник найду. Пить хочется.
– Ну, погуляй, – разрешил Жора и снова повернулся к чернокожему собеседнику.
– Смысл в твоих словах вроде бы есть, – признал он. – Так говоришь, японский телевизор реже ломается только потому, что люди в него верят?
– Именно, – собеседник опять повторил жест Майкла Джексона, словно проверял, все ли у него на месте, не пропало ли чего жизненно необходимого.
Илья Константинович поднялся на высокий бархан. Слева до самого горизонта была пустыня. И справа была пустыня до самого горизонта. И впереди тоже была пустыня. А назад Илья Константинович и оборачиваться не стал – знал, что он там увидит. Занесло же их в эти проклятые пески! Он постоял немного, слушая невнятное бормотание за спиной. Похоже, негр в чем-то убеждал Жору Хилькевича, тот почти соглашался, но из принципа продолжал возражать.
Илья Константинович вздохнул и принялся медленно спускаться по бархану. Песок скрипел под ногами, песок скрипел на зубах, песок набивался в карманы и за пазуху – белый плотный песок, которого всегда не хватает в строительстве, но совершенно ненужный сейчас. Илья Константинович прикинул, каково было евреям, которых сорок лет водили по таким вот барханам, и невольно посочувствовал богоизбранному народу. До самого горизонта не наблюдалось ничего мало-мальски похожего на источник. Пить хотелось нестерпимо. Это ведь естественно, стоит насильственно лишить человека чего-то существенно необходимого, как он тут же начинает желать утраченного. Спустившись, Илья Константинович подавленно огляделся. Небо казалось выцветшим, оно было одного цвета с песками пустыни.
Прямо у ног Русского темнел чахлый кустик. На нескольких тоненьких веточках торчали в разные стороны не то шипы, не то колючки.
Над барханом полыхнуло.
Русской поднял голову.
Над головой медленно плескалось море. Волны лениво набегали на каменистый берег и откатывались назад, оставляя после себя шипящие струйки. Среди камней зеленели водоросли, и копошилась какая-то живность. Море было таким манящим и ласковым, что хотелось немедленно остаться в плавках и броситься в пологие волны. Илья Константинович даже вздохнул от несбыточности желаний. Где-то у горизонта белел одинокий парус, глядя на который сразу же вспоминались знаменитые строки Михаила Юрьевича Лермонтова. Илье Константиновичу даже почудился свежий ветерок, рожденный прибоем.
Насладиться заманчивой картиной Русской не успел. Неожиданно все исчезло, потом появилась новая картина, причем совсем уже неожиданная – двое в тяжелых сетчатых кольчугах рубились на мечах, имея явное намерение разрубить соперника до пояса. Русскому почудился лязг металла и хриплое дыхание воинов.
Ну, и что в этом случае можно продавать? Мечи или кольчуги? По мнению Ильи Константиновича, абориген безбожно врал. Особенно насчет рекламы.
Между тем картина в небесах изменилась. Теперь на небе появился аккуратный оазис. В центре его было голубоватое озерко воды, скалы скрывались в зелени травы и кустарников, а над всем этим великолепием возвышалось десятка полтора пальм. С небольшого гранитного утеса в озеро низвергался неторопливый водопад. На одной из пальм сидел огромный попугай и, склонив голову, с явным сарказмом разглядывал Илью Константиновича. Картина была заманчивая и недостижимая. Русской вдруг ощутил, как солнце стянуло кожу на скулах. Если эти картинки и в самом деле каким-то образом демонстрировал негр, то он, несомненно, заслужил медленную и мучительную смерть.
Илья Константинович сел на песок и печально посмотрел под ноги. По песку медленно полз скорпион. Непонятно зачем он вылез на свет божий до наступления сумерек. Похоже, скорпион и сам ошалел от своей смелости – он задирал хвост с шипом и озирался, выглядывая внешних врагов. На Илью Константиновича насекомое внимания не обратило. Размеры Ильи Константиновича были несопоставимы со скорпионскими представлениями о жизни.
А картинка над барханом в очередной раз сменилась. Получалось, что негр не врал, сейчас он демонстрировал возможности своего бизнеса не хуже иллюстрированного журнала. Но такого быть не могло. Просто не могло быть! Если каждый торгаш начнет использовать возможности миражей, чтобы пропихивать на мировые рынки свои товары, небеса вообще перестанут существовать! На этот раз над барханом повисло огромное мороженое, от которого одновременно откусывали пятеро меленьких детей. Один был черненьким. Второй – лет шести – определенно выглядел азиатом, а остальная троица – мальчик в футболке и трусиках и две девочки в розовых платьицах – выглядела достаточно белыми. Все пятеро белозубо улыбались. Илья Константинович им позавидовал. Хорошо бы сейчас и в самом деле съесть парочку-другую эскимо.
Русской сел на горячий песок.
Вот уже неделю они с Хилькевичем блуждали в африканских песках. Вода кончилась. Проводник куда-то сбежал. Хотелось пить.
– Сдохнем мы здесь, – подумал Русской. – В такой печке только негры и могут выжить. А еще говорят, что черное больше других притягивает тепло. Если бы это было так, негры давно бы вымерли от тепловых ударов. А вымирают белые...
Он снова посмотрел на скорпиончика, который нашел камень и теперь шустро забивался под него. Скорпиону сейчас было хорошо. Илье Константиновичу плохо.
С трудом поднявшись на ноги, Илья Константинович вернулся к товарищу.
Негра уже не было. И пустыни не было. Зеленел приятный глазу оазис с круглым голубым озером, окруженным пальмами. В озере, счастливо отфыркиваясь, плавал Жора Хилькевич.
– Ныряй, Константиныч! – заорал он. – Хорошо, у меня наличка была. Всего в полтинник и обошлось.
– Откуда? – Илья Константинович сел на круглый камень.
– Знаешь, – Жора нырнул и вынырнул, выпуская изо рта струйку воды. – Гуталиныч меня убедил. Что такое реальность? Это то, во что мы верим. Главное – поверить, понял? Вот я и поверил. А чего терять? И вот, гляди, – красотища-то какая! Плавай, не хочу! Не, блин, я пока не накупаюсь – отсюда никуда.
– Значит – уверовать? – Илья Константинович сел на берегу, внимательно разглядывая благодушно плещущегося в озере товарища.
– Братан, – Жора поплескал водой на пухлую грудь. – Ты, вроде, купаться не хочешь?
Хотел Илья Константинович купаться. Он больше всего в жизни этого хотел. Только вот уверовать никак не мог, а потому со своего места прекрасно видел, что вода в озерке не касается раскаленного песка, и из нее торчат пухлые ноги Жорика, задорно выплясывающие на этом самом песке.
Продавцов миражей у нас хватает. В конце концов, уверовать можно во все, что твоей душе угодно. Было бы желание. И все это будет реально существовать для тебя, ибо ты уверовал. Но если взглянуть со стороны, всегда увидишь реальную картину – присмотритесь внимательнее, мы все пляшем на раскаленной сковороде, которую только по недоразумению называем жизнью. Вокруг сковороды толпятся любопытствующие черти, но мы их не замечаем. Мы смотрим в небеса и ждем, что в окружении белых ангелов на Землю спустится Господь.
Только если по совести – на кой черт ему сдалась раскаленная сковородка?
Февраль 2004 года.
КАНДИДАТ НА ГРАН-ПРИ
1
Автобус стоял близ остановки метро «Сокольники».
Рядом с автобусом уже толпились бородатые и не очень люди, которые радостно обнимали вновь пришедших и дерзко, не обращая внимания на прогуливающихся поодаль милиционеров, наливали им в пластмассовый стаканчик из емкости, заботливо закутанной в синий полиэтиленовый пакет с изображением двуглавого орла.
Подошедшего к автобусу мужчину в желтом пластиковом дождевике встретили сдержанными, но восторженными криками. Разумеется, ему тут же налили в белый стаканчик.
– Борис Автандилович! – невнятно воскликнул кто-то из бородатых. – Не ждали! Не ждали! Приятный сюрприз! Как там погода в Баварии?
Мужчина в желтом дождевике неодобрительно покосился на милиционеров, двумя пальцами отер рот и причастился. Скривившись, понюхал фалангу указательного пальца, вернул бородатому пустой стаканчик и принялся неторопливо обниматься со стоящими у автобуса людьми.
– Ничего, – степенно сказал он. – Погода хорошая. А как в столице?
– Дня два как лить перестало, – махнул рукой бородатый.
– Значит – к грибам, – рассудил житель далекой Баварии.
Автобус понемногу заполнялся. Двое рано облысевших мужчин с пустыми полиэтиленовыми кульками в руках торопливо направились от автобуса к ближайшему продовольственному магазину и вернулись с теми же пакетами, но уже раздувшимися и позвякивающими на каждом шагу.
Водитель сидел на рабочем месте, со скучным любопытством разглядывая своих будущих пассажиров. Народ в автобусе собирался самый разнообразный. Были здесь едва начавшие бриться развязные и нахальные от излишнего стеснения акселераты, степенные мужики средних лет, похожие одновременно на научных работников и неудачливых бизнесменов, пожилые мальчики, стыдливо скрывающие обширные лысины остатками волос, и граждане неопределенного возраста, которых несведущий посторонний зритель легко мог принять за попов-расстриг или изгнанных из думы депутатов. Объединяло их всех одно – все они прекрасно знали друг друга и были полны радостного возбуждения, словно алкоголики, которых из подъезда вдруг пригласили в банкетный зал ресторана «Прага».
Борис Автандилович закончил приветствия и повернулся к бородатому.
– А Жора приехал? – спросил он.
– Жоры не будет, – вздохнул бородатый. – Проблемы у него в Абхазии. Возможно, теперь мы его очень нескоро увидим.
– Жаль, жаль, – покивал Борис Автандилович. – Работал он хорошо. Помнится, такие шедевры у него иной раз получались – сам завидовал!
– Вот из-за этих шедевров у нашего Жоры крупные неприятности, – скривил бороду в безрадостной усмешке обладатель бороды.
– Сам-то как? – Борис Автандилович приобнял бородатого за плечи. – Я газеты смотрел – нет, не видно нашего Гарика! Как в тину ушел! Или и в самом деле завязал?
Он покровительственно похлопал бородатого по спине.
– Уйдешь! – безрадостно признался тот, кого назвали Гариком. – Это тебе не прежние времена, когда можно было спокойно работать. Сейчас работаешь и оглядываешься по сторонам – а кто за тобой присматривает?
– Ну-ну, – хмыкнул Борис Автандилович. – Волков бояться – в лес не ходить.
В автобусе его услышали и весело расхохотались.
– А Андрей Романыч будет?
– Обещал, – сказал Гарик. – И Коля тоже открытку прислал – ждите, мол, загляну обязательно.
– Коля? – не поверил обладатель желтого плаща. – Не может быть! Мне сказали, что его казахи в психушку загнали.
– Ну, какие у казахов психушки? – пожал плечами Гарик. – Как больницам в финансировании отказали, так и людей за придурков не стали считать. Он, говорят, уходить не хотел, все анализов дополнительных требовал. Так его, говорят, выперли коленом под зад – живи в обществе, сера и аминазин теперь в дефиците, а то, что ты сотворил, и за детский грех не считается.
– Круто там стало, – удивился Борис Автандилович. – Слушай, Гарик, а ты номинационные списки видел?
– Как это – видел? – удивился москвич. – Я же их и составлял!
Шофер посигналил.
Двое запоздавших белорусов прыгнули в открытые двери автобуса. Один был пузатым и габаритным, как сервант из царской палаты, а другой – узкоглазый, длинноволосый и седобородый. Оба в синих болоньевых куртках, украшенных надписями «Лукашенко – геть!»
– Ну, что? – спросил водитель бородатого. – Едем или еще кого будем ждать?
Бородатый Гарик хозяйски оглядел автобус.
– Можно ехать, – сказал он. – Опоздавших микроавтобус подберет.
В салоне уже разливали.
За встречу.
2
Все творческие встречи похожи.
Собственно, иначе и быть не могло. Люди собираются, чтобы пообщаться. Поделиться опытом, похвастаться достижениями. А разве можно это сделать лучше, нежели за чаркой в душевном и бесхитростном разговоре?
Пансионат был многоэтажен, поэтому сразу же начались хождения из номера в номер. Иногда встречные потоки временных постояльцев пансионата напоминали колонны демонстрантов на митинге или прогулки тараканов по кухонной стене в полночное время.
Среди постоянных участников на любом сборище оказывается некий неофит, жаждущий причаститься к коллективу. Вследствие этого он начинает суетливо шнырять по номерам, прижимая к груди одинокую бутылочку и растерянно взирая на окружающую вакханалию. В конце первого дня его начинает мучить единственный вопрос – какого хрена они так пьют? К концу конвенции вопросы у него исчезают. Отныне ему кажется, что все должно происходить именно так, как происходило. Никак не иначе.
– Нервы, – солидно объяснил бородатый Гарик. – Работать приходится чаще всего в одиночестве. Ну, вот и прикинь – ты один, а против тебя весь мир. Понимаешь, все мы сродни Григорию Сковороде – мир нас ловит и никак не может поймать. Ты чего бутылку-то обнял? Ставь ее на стол!
Повертел злодейку в вертких руках, почитал надписи на этикетке и поднял на неофита подобревшие глаза:
– Из Сибири, значит? Бывал, бывал. Помню я морозы сусуманской тайги. Как зовут-то?
– Андреем, – пискнул неофит.
– Профессионал? Любитель? – продолжал расспросы Гарик, ловко откупоривая напиток для собеседования.
Неофит неопределенно пожал плечами. По глазам было видно, что хотелось ему в профессионалы, но боялся облажаться. Кто знает, может, все им сработанное и на дилетанта не тянет!
– Ничего, – бодро сказал Гарик. – Здесь со статусом и определишься. Ну, за встречу?
Как все неофиты, сибиряк пьянел быстро. Уже после третий стопки он срывающимся тенором попытался затянуть: «Гоп со смыком это буду я», но спутал слова, смешался, покраснел и, чтобы скрыть смущение, тяпнул еще стопку уже безо всякого тоста. Видно было, что его торкнуло – да еще с накатом.
– А вы давно в ассоциации? – неловко спросил неофит.
– С конца восьмидесятых, – вздохнул Гарик и мечтательно поднял очи горе. – Какие были времена! Какие времена, Андрюша! Как работалось? Какие шедевры получались у людей!
– Я тоже... – сказал сибиряк. – К этому... к совершенству. Просто ведь неинтересно, надо, чтобы было на других непохоже!
– Получается? – бросая в рот кругляш сырокопченой колбасы, спросил Гарик.
– Ну, вроде бы и ничего, – краснея, сказал неофит. – Самому трудно судить. Желательно, чтобы посторонний человек, незаинтересованный, высказал свое мнение. А ведь это такое дело... К первому попавшемуся не обратишься, надо такого, чтобы или такое же хобби имел, или профессионально этим делом занимался. Любителя, сами понимаете, трудно найти, таятся все, а к профессионалу обращаться... – неофит покрутил головой.
– Это точно, – согласился Гарик. – Но ты знаешь, тут тоже семь потов прольешь, прежде чем золотого Джека получишь. И ведь знаешь, что все нормально, что некоторые к этому и близко не подошли, а вот на тебе – кому-то в третий раз дают, а ты опять пустую похлебку хлебаешь.
– Пойду, полежу немного, – пьяным голосом рассудительно сказал сибиряк.
– Полежи, полежи, – согласился Гарик, задумчиво оглаживая бороду. – К вечеру надо в порядке быть, вечерами здесь самое интересное начинается.
3
Бар был переполнен.
В углу сидели краснодарцы, они и на форуме держались немного обособленно. Казакеев явился в экстравагантном кожаном пиджаке, под которым пламенели рубаха и галстук с развратными обезьянами. Соликамский почесывал пышные бакенбарды и что-то втолковывал Азнавурскому – невысокому худенькому блондинчикус елейным взглядом и ровным поповским пробором в русых волосах. Азнавурский внимательно слушал, но по нетерпеливым движениям рук было видно, что с Соликамским он не согласен и сдерживается лишь потому, что не хочет прерывать старшего по возрасту. Все трое были в номинациях на премии, а Казакеев едва ли не претендовал на золотого Джека. Впрочем, кулуарные слухи утверждали, что золотого Джека Казакееву не видать как свои ушей – москвичи не пропустят.
Прямо у стойки травил забойные анекдоты Герман Северный – пожилой питерский профессионал, который в номинации входил редко, но форумов не пропускал по единственной причине – считал тусовки разного рода святым делом, не позволяющим отстать от времени. Анекдоты он рассказывать не умел, поэтому начинал ржать раньше, чем произносил ударную фразу, отчего до большинства соль рассказанного сразу не доходила, а когда все-таки они выясняли, в чем дело, смеяться оказывалось слишком поздно – легко было уподобиться жирафе из бородатого анекдота, до которой суть анекдота дошла после смерти зайца.
Среди посетителей бара выделялись две девицы вампиресного вида – синие веки, кровавые губки, растрепанные волосы и взгляд с томной поволокой. Девицы бродили между столиками, словно никак не могли определиться, – впрочем, шампанское и коньяк они пили охотно в любой компании.
– А Андрей Романыч? Он здесь? – благоговейно осведомился неофит Андрей.
Гарик сделал неопределенный жест рукой.
– Не царское это дело, – сказал он. – Андрей Романыч из номера не выходит. У него там дела неотложные.
Дела у неоднократного лауреата форума были самые прозаичные – собравшись тесной компанией, Андрей Романович с содругами резался в преферанс, но объяснять это неофиту Гарик не стал. Должна же имена великих окружать какая-то тайна.
Принесли свежие номера «Дактилоскопического вестника». Расхватали их быстро, читали вслух, с ехидными комментариями и насмешливыми пофыркиваниями.
– Дилетанты! – громогласно вынес приговор Рябин, длинноносый, словно Сирано де Бержерак, но так и осталось неясным, кого он имеет в виду.
Краснодарцы вели тягучую нескончаемую беседу – словно в поезде не наговорились. Из оккупированного ими угла доносилось:
– Глянул я на нее, а шейка белая такая, тонкая. Чуть не сомлел...
– В таких случаях смотреть не стоит, – тоном знатока сказал Соликамский. – Внимание к деталям еще никого и никогда до добра не доводило.
– Не скажи. Не скажи, – с противным дребезжащим смешком возразил Азнавурский. – У нас однажды конкурс красоты проводили. Я и подумал...
И в это время раздался истошный вопль. Вопил долговязый длинноволосый субъект, размахивая руками. Что там подумал Азнавурский, так и осталось неизвестным.
– Что случилось? – подошел на правах представителя штаба бородатый Гарик.
Ничего особенного не случилось, просто долговязый кипятком облился из пластикового стаканчика. А шум поднял, словно террористический акт совершили.
4
Ближе к полуночи все успокоилось.
Люди определились – что пьют, кто с кем пьет, а главное – кто и на какой койке спать будет. Гарик закрылся в номере, накинул плед и неторопливо, вдумываясь в абзацы, читал «Исповедь душителя» Медоуза Тейлора. Книга была посвящена деятельности индийской секты, которая одновременно являлась корпорацией наследственных душителей. Душители эти поклонялись богине Бхвавни, которую некоторые знают как Дургу, иные – под именем Парвати, а третьи поклоняются ей, как Кали Ма. Инструментарием душителей являлись священный платок румал, которым, собственно, и производится процесс удушения, кусок сахара, который обязательно должен был съесть прозелит, вставший на тропу поклонения богине, и лопата, которой копали могилу. Странная это была секта, она и правила себе выработала непонятные – например, категорически запрещалось душить ритуальным платком прачек, фокусников, факиров, музыкантов, сикхов, танцоров, продавцов масла, плотников, кузнецов, подметальщиков улиц, а так же увечных и прокаженных. Сообщество душителей состояло из четырех орденов: Соблазнителей, которые завлекали жертвы, Исполнителей, которые этих жертв душили, Похоронщиков, закапывавших труп, и Очистителей, в чью задачу входило ограбление покойного.
Многие постулаты этого учения казались Гарику слишком усложненными, непонятным оставалось кастовое разделение душителей, впрочем, книга была очень и очень занятной, если подходить к ней как к развлекательному чтиву, а не как к учебному пособию для начинающих душителей.
В дверь постучали, и Гарик с неудовольствием пошел открывать.
В коридоре стоял сибиряк. Волосы сибиряка были взлохмачены, на голой груди желтела цепь со звеньями размером в ноготь большого пальца. К груди он прижимал бутылку водки, а в глазах была полная покорность судьбе.
