Текст книги "Крепость"

Автор книги: Лотар-Гюнтер Буххайм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 111 страниц)

– Похоже, боеприпасы у них на нуле!

– Кажется, только на нашей стороне, господин обер-лейтенант! – отвечает Бартль, еле ворочая языком. Отчетливо вижу, насколько он взволнован.

– Это было для нас настоящее крещение огнем! – добавляю поэтому, несмотря на одышку.

– Я так крестился еще в 1917 году, – отвечает Бартль.

«Кучер» же вообще не произносит ни слова. О, Господи! Нет, я вовсе не жалею о моем под-разделении! Richelieu – это название я запомню теперь вдвойне: Кардинал и этот обстрел! Когда мы вновь катим по дороге, упрекаю себя: Было грубой ошибкой уехать так далеко от основной дороги. Могло бы закончиться довольно печально. Но почему в нас не попал ни один из выстрелов? В «ковчеге» ни одного попадания, а он представляет собой довольно большую, объемную цель. Хотели ли нас просто прогнать какие-то сумасшедшие этой беспорядочной стрельбой? Незадолго до подъезда к следующему местечку мотор глохнет. «Ковчег» медленно катится и останавливается. «Кучер» поднимает капот двигателя и исчезает в нем всей верхней частью туловища. Авария? Но «кучера» не так легко сбить с толку.

– Свечи зажигания накрылись! – докладывает он совершенно спокойно. – Или распределитель зажигания.

Пристально всматриваюсь в карту, так, будто могу сократить расстояние таким способом внушения. Я бы охотно помог «кучеру», но как должно производиться воспламенение от древесного газа, в этом совершенно не разбираюсь. Выясняется, что у «кучер» нет запасных свечей. И, тем не менее, он преисполнен надежды, что ему удастся реанимировать старые. Но для этого требуется время. Короче: Вынужденная остановка. Меня так и подмывает громко выругаться, но делаю вид, что все в норме. Бартль тоже проявляет редкое равнодушие.

– Думаю, там впереди в деревне должен быть какой-нибудь трактир – или пара, а то и тройка подобных забегаловок... Как насчет утолить жажду, господин обер-лейтенант?

– Нет, Бартль! Оставайтесь с «кучером». Только когда я вернусь, Вы сможете уйти, понятно?

– Конечно, господин обер-лейтенант! – Бартль пристукивает пятками как истинный вояка.

Это захолустье совершенно не в моем вкусе. Громкий лай собак за закрытыми дворовыми воротами. Представляю себя скрывшимся преступником, грабителем банка, объявление о розыске и задержании которого опубликовано всеми газетами и которому ничего больше не остается, как еще немного отсрочить свою поимку. В самом деле, пройдя метров пятьдесят, наталкиваюсь на трактир и говорю себе: Давай, по-смотрим, как он выглядит изнутри и какую выпивку предлагает. На низких камышовых стульях, в полумраке сидят несколько старых, изможденных крестьян. Ветераны, которые видели уже слишком много, чтобы интересоваться еще и мной. Они только медленно поворачивают ко мне свои непроницаемые лица. Враждебно настроены? Нет, лишь замкнутые и тусклые лица. Сидр это все, что есть в их мутных стаканах. «Моча монахини», как называл его Старик.

Сильно пахнет чесноком и стариками. Чувствую себя так, словно оказался в одной из картин Ван Гога, нарисованной им в начале его карьеры художника в Borinage. Заглотнуть чего-либо, говорю себе, и быстренько уйти.

А старики сидят с таким видом, как будто это вполне естественно, что я здесь засветился. Вместо сидра мне подают настоящую яблочную водку. Ну, кто бы сомневался! Я словно оживаю. Когда снова выхожу в свет дня, то невольно зажмуриваюсь: Солнце стоит уже достаточно высоко. La douce France! А у меня земля горит под ногами. И здесь мне все это кажется совсем не кошерным. Но где же молодые мужчины? Какой-то мальчик играет в футбол пустой консервной банкой, и он, кажется, уже давно является единственным мужчиной моложе шестидесяти лет. Бреду назад и уже скоро слышу, что мотор «ковчега» снова тарахтит. «Кучер» сияет сквозь грязь на лице как нюрнбергский фигурный пряник.

– Ему удалось обновить обе чертовы свечи! – хвалит его Бартль.

Все еще не могу понять то, что мы правим повозкой американской конструкции с 12-ю цилиндрами и при этом не используем ничего иного кроме древесных отходов для получения газообразного топлива и что этот мотор жрет все, что ему предлагают. Оказываюсь на своем наблюдательном пункте, позволяю обрушиться на меня странно звучащим французским словам, пришедшим на ум: Andouille – мягкая колбаса. Notre grand admiral se sent comme une andouille vis-;-vis de son F;hrer. И затем несколько особых фраз: Le F;hrer l’a eu – Фюрер надул его. Quel abruti – Что за идиот. La grande bedaine – Толстый Боров – nous a joue un mauvais tour – сыграл с нами злую шутку: Il n’y a pas d’avions – Нет никаких самолетов. Nous avons pay; pour le savoir – Мы заплатили за обучение. Какой-то старик встречается нам словно тень. Через плечо у него коса, как у смерти. Машу ему правой рукой, старик машет в ответ. Во мне звучит: clopin-clopant – ковыляй себе прихрамывая. «Кучер» пытается аккуратно набрать скорость. Он тоже хочет вырваться из этой проклятой местности. И сделать это прежде, чем солнце совершенно исчезнет за горизонтом. «Кучер» с его звериным инстинктом! Когда-нибудь мы здорово собьемся с курса. То, что мы имеем теперь под колесами, совершенно иное, чем обычная дорога. Скоро стемнеет, а у нас нет никакого представления, где находимся. Едем по прямой, бесконечной аллее. Если бы Maquis были настороже, то стволы деревьев должны были бы лежать здесь рядами, перекрывая дорогу. Ради Бога! Только не сглазь! ругаю себя, когда мелькает подобная мысль, и я сплевываю. Я не заметил, как на небе появились плотные облака: Погода ухудшается. А над облаками звучит гул авиамоторов. Напряженно вслушиваюсь: Скорее всего, одинокий самолет. Но чего это он здесь потерял? Может диверсантов сбрасывает? Постепенно становится так темно, что мы едва можем двигаться дальше. Кажется, нам не удастся найти прибежище в немецких частях. Стоило пораньше об этом по-заботиться. Ладно, ничего иного не остается, как остановиться где-нибудь вне дороги и провести ночь в «ковчеге». В бледном свете вижу, что мы проезжаем мимо развилки. Приказываю остановиться и объясняю Бартлю свое намерение. Сдаем немного назад и движемся дальше по объездной дороге. Не проходит много времени, и я замечаю небольшой лесок. Хорошо, хорошо, говорю себе, переночуем как следопыты! Я не чувствую себя при этом в полной уверенности: Холодно будет едва ли, но придется до утра нести вахту. Скоро наступит утро, говорю себе, мы нашли место для привала, и вплоть до Loire уже не может быть слишком далеко.

ВДОЛЬ ЛУАРЫ

Кукареканье петухов раздается с обеих сторон дороги, и это уже на протяжении несколько часов. Эти петухи какие-то неправильные: Около часа ночи они начали и не прекращают до самого рассвета свои крики. Теперь я знаю точно, почему петух – и именно галльский петух – является гербовой фигурой Франции: Этот вид владеет ночью всей страной. Никакой шум не пронзает мне так сильно уши как это ночное кукареканье. Даже яростный собачий лай, сопровождающий нас при проезде деревень, не может сопоставиться с ним по силе воздействия.

Бартль выходит из-за «ковчега» и салютует, приложив ладонь к козырьку фуражки. У него уже опять зажата между зубов раскуренная трубка: Довольный собой человек, живущий в полном согласии с окружающим его миром.

Хотя уже наступила темнота, мы нашли отличное место для бивака: Наш «ковчег» стоит укрытый в кустарнике.

Все еще по-утреннему свежо. Следовало бы одеться потеплее. Приходится сильно размахивать руками, чтобы согреться и начать двигаться.

Затем проглатываю несколько кусков приготовленных Бартлем бутербродов, пока «кучер» раскочегаривает газовую печь.

Вся местность распространяет ночной сон. Пахнет травой и землей.

Когда мы трогаемся в путь, буквально впитываю в себя на крыше «ковчега» настоящий восход солнца без ложных красок и без длинного пролога: Солнце просто появляется над лесом и пронзает ослепительными пиками своих лучей утренний, влажный воздух.

В то время как солнце поднимается все выше над линией горизонта, пар над пашней также уходит в высоту.

Сегодня снова будет жарко.

Утренний свет отражается передо мной на дороге в чистых, отполированных до блеска следах от колес. Я буквально впитываю в себя зарождающиеся на западе облака, мерцание тополиной листвы в легком утреннем ветерке, красные точки зрелых плодов в чаще кустов шиповника и оранжевые и не совсем еще созревшие. Небо надо мной напоминает внутреннюю сторону огромного, опрокинутого над землей тонкого стеклянного купола цвета молочно-голубого опала.

Все еще не имею никакого представления, сколько километров пути находятся в одном из наших мешков с дровами. Может быть, спросить «кучера»?

Но думаю, это было бы ошибкой. Я должен довольствоваться тем, что в этом случае совершенно не имею voix au chapitre. Но, тем не менее, я в постоянных заботах о запасе дров: Где мы можем разжиться дровами для газогенератора? Однозначно, не в автопарке германского Вермахта. Я даже не знаю, насколько сухой должна быть древесина и как мелко напилена или нарублена. Думаю, сантиметров пять. Но у кого есть дрова такого размера? Мысленно вижу, как мы пилим сухие ветви и мелко рубим их. Пойдет ли так? Годится ли такое питание нашему котлу? В La Pallice мои заботы были направлены только на шины. Забота о запасе дров появилась лишь со временем. Если бы только на дорогах ходили такие же колымаги как наш «ковчег»! Однако я пока еще не видел ни одного газогенераторного грузовика.

В Берлине и Мюнхене имелись такие же агрегаты, но на французских дорогах? Может быть, раньше я просто не обращал на это внимание? Теперь нам бы здорово помогло, во всяком случае, конкретно мне, если бы в следующем местечке такой грузовик стоял бы у обочины, и мы смогли бы провести меновую торговлю с его владельцем: Дрова для газогенератора против пайка с подлодки. Шоколад и сигареты тоже сгодились бы. И все это за ничто иное как немного мелконарубленных дровишек.

Читаю на указателе «Val de Loire – pays des ch;teaux et des grands vins». Как бы не так! бор-мочу тихо. Затем перебираю в голове названия ландшафтов Луары от самого ее устья и произношу их: Pays Nantais, Anjou, Blesois, Orleanais … но одно название определенно вылетело у меня из головы. Начинаю сначала, и вскоре уже вспоминаю его: Touraine.

В нашей ночной поездке мы, кажется, здорово отклонились от маршрута на запад. Неужели мы едем полукругом? Если бы мы только выехали к Луаре, то нам не пришлось бы больше забо-титься о дорожных указателях и правильном курсе.

Вокруг расстилается нетронутая природа: Не могу насытиться ее видом. Нигде ни воронки от бомбы, ни разрушений. Темно-зеленые, огороженные выгоны для скота, ряды аккуратных, се-ребристо-зеленых, ивовых изгородей, и немного ржавой колючей проволоки то тут то там, лег-ко пробуждающей фатальные ассоциации.

Между раздутыми кронами деревьев мигают косые крыши, но никаких торчащих в небо расколотых обугленных стропил, а вздымающийся вертикально вверх спирали сажистого дыма, не внушают ничего иного как картину закопченной дочерна домашней плиты с огромным дымоходом. Между лугами на холмах завивающиеся полевые клины – многие уже свеже распаханы. Земля выглядит жирной и плодородной.

Только внезапно вылетевшая из-за дубовой рощи и парящая над ним на неподвижных крыльях какая-то хищная птица пугает меня. Но вот она ввинчивается в узкую кривую и начинает, словно по ступенькам воображаемой винтовой лестницы подниматься еще выше: Птица, поднимаясь над склоном, использует свои инстинктивные познания о тепле исходящем от солнца.

И в этот момент между стволами деревьев что-то блестит, как блеск зеркала: Loire!

Делаю глубокий вдох: Сделано!

И теперь высматриваю подходящее место для привала и вскоре, увидев подобное место, даю сигнал остановиться. Между дорогой и мерцающей водой всего несколько метров обросшего кустарником откоса.

Отдых на реке!

Удобно устраиваюсь на траве и вытягиваю ноги. Теперь не хочу ничего другого как тихо посидеть.

Прохладный, солоноватый, с примесью затхлой гнилости запах долетает до меня. Пенистые пузырьки кружатся в водовороте, почти рядом с берегом. Луара здесь совсем не такая гладкая и ровная как зеркало. Она – плоский серебряный рельеф между тусклой зеленью острых зарослей камыша.

Это лето!

Только теперь могу почувствовать его по-настоящему. И тут же думаю о лете в Фельдафинге и представить себя рисующим на болоте – коричневую трясину, в которой отражается небо, но не темно-синего цвета, а насыщенного фиолетового.

Лучше не думать о таких картинах – не стоит вовсе думать об этом... Принадлежу ли я все еще тому месту? Что я буду делать в Фельдафинге без Симоны? А что можно теперь делать в Бресте? Теперь – в это самое мгновение? И мои мучительно двигающиеся мысли снова и снова порождают вопрос, удастся ли нам это, есть ли у нас вообще хоть какой-то шанс.

Меня одновременно охватывают чувства крайнего утомления и беспокойства. Чувствую желание отдаться охватившей меня слабости, и в тоже время напряженному состоянию: Это все блестящие отражения на воде. Несколько стебельков и их отражение – более чем достаточно для китайской картины тушью.

Формирую прямоугольную рамку-видоискатель из указательного и большого пальца руки, как это часто делают фотографы. Этим я всегда обнаруживаю новые картины: Метелки папоротника, разделенные солнечными лучами, театр теней на воде, речное дно с будто живыми волнистыми песчаными полосками на нем.

Здесь можно было бы три дня рисовать, как я рисовал в Бретани, черной тушью и акварельными красками. Воду для этого черпать из реки: Луара, представленная на бумаге Луарой – такого не придумаешь! Почему только я раньше не побывал в долине Луары?

И поделом мне: Сердце успокойся! говорю себе, и: Ты нарисовал сотню картин в Бретани! Откидываюсь на траву и думаю под шепот воды Луары о Бретани – моей Бретани. Наш крошечный пляж позади Batz-sur-Mer – сколько там всегда было жизни в песке: стекловидные кузнечики, отпрыгивающие в разные стороны при каждом шаге, шляпки раковин на камнях, которые можно было срезать ножом и есть сырыми. От воспоминаний слюна заполняет рот. Морские ежи. Немного их там было – но зато какие, ого-го! Нужно было только остерегаться их чертовых игл: Они внезапно ломались и оставались в коже – особенно опасно оранжевое их содержание! Но как не вспомнить о наслаждениях, которые имелись у M;re Binou: фаршированные couteaux – наполненные ракушки-ножики, запеченные устрицы, очищенные омары...

Надо бы выпить, говорю себе решительно, чтобы остановить полет мысли.

Вино, которое здесь произрастает, было бы то, что надо. Но, чтобы добраться до вина, надо ехать дальше.

Приходится уговаривать себя как упрямого осла: Давай! Вставай и вперед!

Меж кукурузных полей тут и там появляются маленькие четырехугольники с виноградными лозами. Если «кучер» остановится, то сможем украсть пару гроздей винограда. Они выглядят абсолютно спелыми.

Затем снова низкие дома в стиле Вламинка – шарообразные обрезанные деревья перед ними заставляют меня испытывать настоящую антипатию: Мне не видны окна домов. И деревья слишком быстро мелькают перед ними. Все выглядит изящно, будто выточенное, но страшно бесит меня.

Сумасшедшее небо: свет меняется каждые десять минут, в зависимости от того, надвигаются ли на солнце плотные или более тонкие облака или совершенно высвобождают его на какие-то мгновения.

И вновь я вынужден чертовски напрягать зрение: Так как освещение постоянно меняется, светотени ландшафта также изменяются.

Все больше тополей и убранных полей. И вся территория здесь теперь тоже волнистая. Каждый раз радуюсь, когда мы оказываемся на вершине очередного холма и я могу беспрепятственно все рассмотреть.

На другом берегу проезжает такая же двухколесная тележка как и в Бретани, только не окрашенная в синий цвет. Лошадь бредет, глубоко понурив голову.

Иногда «кучер» так гонит, что наши слабые баллоны сильно шумят. Думает ли он, что за нами гонятся по пятам?

Определенным способом это так: Loire – это линия фронта. Эта линия должна удерживаться, только из-за защиты с юга. Здесь скоро может стать довольно жарко.

Взгляд улавливает нечто новенькое: Ряды продолговатых, высоких ящиков из проволочной сетки в полях, стоят перпендикулярно к направлению дороги. Наверное, емкости для спрессованных рулонов кукурузы. А вот и молодая кукуруза на полях: Она такая же, как и в Румынии. Были же времена, когда я, на своей складной байдарке, спускался по Дунаю...

Здесь наверху, на этой крыше, я тоже совершенно один. И картины ландшафта проезжают мимо, как и прежде: бесконечный фильм о французском ландшафте.

Деревушка.

Указатель с черным, витым шрифтом, «Salle Fetes», на красном фоне. Этот зал, пожалуй, давно уже стоит пустым.

На вершине стоит изготовленный из бетона игральный кубик для покера, словно верхушка стойки ворот. Почти все дома примыкают непосредственно к дороге. Изгородь из искусствен-ной кривоствольной древесины: Бетон. Вот это я охотно рассмотрел бы: Изделие trompe l’oeil, во французском исполнении.

Мимо! Повсюду в витринах разрисованные узоры под дерево, даже на больших воротах въездов, через которые прежде во дворы въезжали коляски.

Trompe l’ceil мимикрия снова стала писком моды. Ну, в конце концов, мы тоже изображаем из себя нечто иное, чем являемся на самом деле: Тема, которая имеет и свои плюсы и свои минусы.

Посреди деревушки дорога делает несколько резких поворотов. Невольно бормочу «чертово дерьмо!»

Старик тоже проклял бы эту местность. Да, если бы я мог просто наслаждаться, следуя по ней – но я вынужден быть постоянно начеку!

Доезжаем до вокзала, который стоит как неприкаянный в этом живописном ландшафте, и в его близости никаких домов. Вижу немецких железнодорожников и приказываю остановить «ковчег».

Железнодорожники принадлежат к длинному строительному поезду. Узнаю, что железнодо-рожные пути в нескольких местах взорваны, и теперь, в последнюю минуту, их требуется срочно требуется срочно ремонтировать.

– Самолеты-штурмовики достали нас совершенно! – жалуется железнодорожник, командир ре-монтно-восстановительной роты. – Нам так не хватает бронепоездов с зенитками!

Ах ты, Боже мой! думаю про себя: бронепоездов ему не хватает! Как звучит-то!

Меня так и подмывает выкрикнуть: Это еще не все, чего здесь не хватает! Но я сдерживаюсь. Это первая железнодорожная часть, которую встречаю.

Во Франции размещается гигантский клуб Германских железнодорожников: секретари и обер-секретари Директора имперских путей сообщения, советники и старшие инспектора имперского Министерства путей сообщения – и все они ведут себя как генералы.

Наверное, и этот железнодорожник тоже принадлежит к этой плеяде довольно хитрых господ, давно позабытых мною.

– Здесь все идет кувырком, так сказать, разумное отступление – говорит он, – а такого развития событий мы не планировали. Такое просто не было предусмотрено...

– Ну, это, пожалуй, должно исходить из нашего способа мышления, – отвечаю ему и думаю при этом: Мания величия, никаких запасных путей к отступлению...

На открытой платформе вижу закрепленное канатами пианино – гротескный трофей. Навстречу нам движутся транспортные средства Вермахта. В легковом вездеходе стоят шта-белями кроличьи клетки. Между ними висит гроздь из куриц со связанными ногами: самоснабжение. Куда только они двигают с этим добром?

Встречаем связистов, которые тоже ничего не знают. Их обстреляли, и кроме того, на дороге обнаружили дисковые противотанковые мины. Один волнуясь, изображает, как ручная граната летела по ним сверху из дома – требовалось постоянно наблюдать и осторожничать.

Что есть лишь пустые толки, а к чему нужно всерьез прислушаться?

Что это только за такие странные, разношерстные войсковые единицы? Хоть толика героизма, по-моему, вовсе не их конек. Немного позже по обеим сторонам дороги стоят транспорты Вермахта, полусваленые в кюветы, но нигде ни пробоины. Оставшиеся там, где их бросили, потому что закончился бензин.

Ха-ха-ха! смеюсь про себя: У кого в это время нет бензина в канистрах, тому не следует от-правляться в путь на машине. Однако наш запас дров тоже довольно скоро может закончиться.

Бартль и «кучер», конечно, могли бы спокойно и дальше ехать, пока последний мешок не опустеет. Но я-то должен продумать наши дальнейшие шаги. Дьявол его знает, где и как мы сумеем разжиться новым запасом дров. В следующей деревне мы, в любом случае, должны достать пилу – или лучше две. В крайнем случае, пропилим пилой себе дорогу по Франции!

Дорожный указатель ставит меня перед дилеммой: Свернуть на Azay-le-Rideau – или двигать прямо на Tours?

Бальзак называл замок Azay-le-Rideau «ограненный алмаз», «что на границе с рекой Эндр покоится на сваях». Мне этот замок, как ни какой другой французский замок, знаком лишь по моим поездкам сюда в многочисленных сновидениях.

Нет, мы должны продолжать движение!

Облака на горизонте напоминают вытянутые на нитке клубки ваты: белая ватная гирлянда. Проходит немного времени, и все небо полностью в таких гирляндах, они становятся больше и плотнее и последовательно накатывают, словно украшения над деревней. От небесной синевы почти ничего не осталось. Опасность воздушного налета еще больше возрастает.

Далекие разрывы бомб заставляют меня собраться. Стучу прикладом автомата по крыше. Бартль мгновенно оказывается на дороге. Он, наверное, тоже их услышал. И вновь гремят взрывы. В какой-то момент понимаю: Это не янки.

Просто где-то там спряталась гроза. Небо перед нами быстро блекнет и становится темно. Вы-глядит угрожающе. И вот уже первые молнии вздрагивают далеко впереди, ударяя в землю.

Но, кажется, гроза не хочет начинаться так быстро. Вжимаюсь обратно между мешками на «ковчеге», и мы едем дальше.

У дороги большие кустарники. Летняя роскошь, буколическая территория.

Большие жуки бьют меня по голове. А теперь еще и комар попал в левый глаз. Слезами пробую вымыть его.

Безнадежно!

Даю знак остановки: Пусть Бартль поможет мне.

И он вскоре гордо предъявляет свою добычу: Мучитель являет собой всего лишь черную мошку.

Останавливаемся на большой площади с обрезанными липами, расположенными в строгом четырехугольнике. Не заметил, как называется это место. Все здесь аккуратно подстрижено, даже тенистые островки под липами выглядят аккуратно обрезанными. Втайне я надеялся найти здесь добрый глоток вина, но все выглядит опустошенным и плотно запертым. Прохожу вдоль бесконечной стены песчаника и оказываюсь перед входной дверью трактира с полуржавыми жалюзями.

– О нет, только не это! – говорю в повернутое ко мне, полное надежды, лицо Бартля и медленно поворачиваюсь кругом. Вижу «кучера» ссущего под одну из лип и собаку средней величины, очевидно, суку, за которой бегут пять других собак – маленькие, большие и один черный, про-сто гигантский кобель. Но не вижу ни одного местного жителя. Может быть, говорю себе, они заняты продолжительной сиестой.

И все же эта тишина кажется мне зловещей. Клапан в нашем котле стучит невыносимо громко.

Дальше вверх, в восточном направлении вдоль Луары. И вновь бледное от жары небо слепит меня. Скользкая зыбкость солнечного марева на дороге заставляет напрягать глаза, делает вид нечетким. Свет странно искажает все вокруг и, наверное, он, прежде всего, есть причина того, что я чувствую себя незащищенным – передвижная мишень на колесах.

Снова и снова сверкают косые крыши. Угнетающе жарко. Мы приближаемся к Tours.

Внезапно «кучер» резко тормозит.

Опять спустило колесо. На этот раз заднее левое, а мы его не латали прошлой ночью, и ничего теперь не поделать с этим спущенным колесом.

Тем не менее, «кучер» и Бартль немедленно берутся за работу.

Пока есть время, медленно бреду по направлению движения «ковчега» и вниз по высокой – думаю, ростом с теленка – траве, спускаюсь к берегу Луары.

Солнце уже настолько потеряло свою сильную яркость, что могу смотреть на него не боясь ослепнуть. В небе начинается мягкое флуоресцирование. Краски всех предметов претерпевают изменения. Тени в светлой зелени лугов потеряли свои острые контуры или совершенно исчез-ли. Но видны светло-освещенные кусты, и они так сильно освещены, будто вот-вот раскалятся и вспыхнут. Вплотную рядом с ними стоят уже бесцветные, такие тенисто-темные кусты, что пойма реки видится разделенной на светлые и темные полосы. Но все ниже опускающееся солнце закутывается в газовое покрывало, и пока еще видимые на заднем плане лугов резкие контуры групп деревьев и кустарников постепенно исчезают. Их тонкий узор исчезает, все мелкие предметы сливаются в одну большую массу, формы упрощаются.

Осталось пока лишь два зеленых пятна: Одно для плана лугов и другое для листвы и пока еще просвечивающего голубого цвета неба и его отблеск в реке. Я смог бы теперь нарисовать, не более чем этими тремя красками, весь ландшафт Луары.

Царит глубокий мир. Тишина укутывает меня словно мягкое покрывало. Лишь тонкая песня сверчка пронзает ее.

То, что река может двигаться беззвучно, кажется мне чудом. Луара заставляет лишь вздрагивать острые как мечи листья ириса и длинные прибрежные травы.

Группа тополей торжественно возвышается, стремясь круто вверх, будто нарисованная Коро.

Клод Лоррен тоже останавливался здесь в свое время и изобразил речной ландшафт, выписывая все видимое вокруг черно-бурой сажей: Кустарники и облака, перемежающиеся группа-ми кустов, и все в одном насыщенном коричневом тоне.

Проплыть по Луаре на складной байдарке вместе с Симоной, вот было бы истинным удовольствием! Для лодки это было бы лучше поездки вдоль морского берега в La Baule к нашему острову. Воды Луары не разъели бы так ее алюминиевый корпус...

Плоды шиповника светятся из зелени листвы красными сигнальными лампочками. Мать Симоны умела варить вкусный джем из плодов шиповника: confiture d’;glantines. В таких вещах она была очень искусна. Но теперь ей это умение не пригодится – она в тюрьме.

Стоп! Мать Симоны была привезена в Нант и помещена там в тюрьму, а Нант уже пал. Но не перевезли ли Madame Sagot гестаповцы или агенты СД куда-нибудь раньше?

Раздается голос Бартля:

– Господин обер-лейтенант! Все сделано!

Едем мимо полускрытых замков – отличные места для постоя штабов. В этой местности должно быть здорово жить.

Вспоминается гостиница при дороге. Называлась: «Hostellerie l’;cu de Bretagne». Странно, что здесь, у Loire, моя память напоминает мне именно таким образом о Бретани. На меня напа-дает странная грусть и скоро охватывает меня совершенно.

И тут дорожный указатель бьет меня словно электрический ток: «AMBOISE».

Далеко впереди вижу уходящую вправо проселочную дорогу. Может она и в самом деле ведет к замку? Даю сигнал остановки.

Меня буквально пронзает: Я просто обязан попасть туда наверх, к замку Amboise! Неважно, насколько сейчас поздно.

– Туда вверх? – недоуменно спрашивает Бартль, сомнение и малодушие сквозят в его голосе. – На «ковчеге»?

– Конечно, Вы старый «Аника-воин»! Не пожалеете. Кроме того, это важно также и для Вашего образования. До самой Вашей смерти Вы будете жить воспоминаниями об этом. Человек, проведший здесь, в Amboise, свою старость и умерший здесь же, был Леонардо да Винчи. Им была сотворена Джоконда, называемая также «Мона Лиза» – никогда не слышали об этом?

– Ну как же… Слышал, господин обер-лейтенант.

Вверх ведет покрытая булыжником дорога, проезжаем тесный поворот, который «кучер» про-ходит с большим трудом. Наш «ковчег» слишком длинный. Ручной тормоз трещит. Не сдавая назад «кучер» позволяет ковчегу немного вольно прокатиться – затем тормозит и повторно раз-гоняется. «Ковчег» пыхтит как на последнем издыхании. Понимаю, что «кучер» раззадоривает машину, как может, но в нашем топливе просто недостаточно энергии: На первой передаче медленно продвигаемся вперед, метр за метром – не быстрее пешехода. Я уже проклинаю свой план забраться наверх. Следовало бы оставить «ковчег» внизу, но ковбой всегда неохотно расстается со своей лошадью.

Новый поворот налево, «кучер» едет впритык к правому внешнему краю дороги, затем остро срезает поворот – эх, сейчас бы тут же прибавить газ и играючи вынести нас из этой кривой. Но как это сделать?

Снова останавливаемся и сдаем назад. На этот раз мы выходим – дьявол его знает, удастся ли нам продвинуться дальше. Мой глазомер, скорее всего, подвел меня: Снизу замок выглядел вполне досягаемым. Или это тягостная тяжесть нашего подъема, который так растягивает дорогу?

Понимаю также, что здесь наверху тоже никого не увидеть. Деревушка внизу, у дороги, будто вымерла.

Теперь перед нами раскрывается покрытое брусчаткой плато, кучер вытягивает длинный полу-круг и останавливает ковчег радиатором-холодильником против стены.

– Э, «кучер», кто же так ставит машину?

Как всегда «кучер» тупо пялится на меня. Затем его лицо стягивается в кукиш, будто от натужного размышления над моими словами, и он выдает:

– А как ищще-та, господин оберлайтнант?

– Ай, молодца! – говорю ему. – Запомни, машину всегда надо ставить носом от стены, всегда, чтобы быть готовым к бегству – так что не обессудь!

И пока «кучер» осуществляет новый маневр, подхожу с Бартлем к бойнице в стене перед нами. Уже хочу поставить ногу в едва различимую у земли нишу и обозреть, как турист панораму слева направо, как увиденное заставляет меня буквально проглотить язык: Военный лагерь! Большое танковое соединение! Тяжелый гул моторов: пожалуй, это танки Shermann. Палатки в вечернем свете – и от танка к танку протянуты песчаные брустверы.

Никакой ошибки: Белые звезды на оливковой броне.

Все это я вижу буквально одним взглядом, и затем шепчу Бартлю:

– Спрячьте голову!

– Это же янки! – вырывается у Бартля.

Присаживаюсь на край торчащего из стены камня и пристально смотрю перед собой, словно меня обухом по голове ударили: Перевариваю увиденное. Не могу вспомнить ни одно подходящее к случаю стихотворение, относящееся к этому сборищу танков противника на том берегу. Откуда они пришли?

Из карандашной линии, которой я изобразил на своей карте вероятную линию фронта, могу с трудом понять систему наступления Союзников. Но я вовсе не уверен, что эта линия правильная. Вполне возможно, что я ошибочно скомбинировал ее из разрозненных, неопределенных сообщений, слухов и разговоров, и мои карандашные линии уже давно не соответствуют главному направлению танковых ударов. К черту эту игру в прятки!

Я лишь радуюсь тому, что «кучер» не знает что произошло. Он просто должен поддерживать в рабочем состоянии наш «ковчег».

Ландшафт мечты французских королей, а в самой его середине столько много американских танков, что я даже не хочу начинать их подсчет. И мой испуг не проходит, испуг и страх словно растворены в воздухе: Танк на танке.