355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Лотар-Гюнтер Буххайм » Крепость » Текст книги (страница 95)
Крепость
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 23:46

Текст книги "Крепость"


Автор книги: Лотар-Гюнтер Буххайм



сообщить о нарушении

Текущая страница: 95 (всего у книги 111 страниц)

А потом картинки быстро, как в калейдоскопе, сменяют друг друга: Вижу то кривоногого шефа Флотилии с его огромной дворнягой, то вымершие улицы La Rochelle, то хлопающие ресницы шлюх в глубокой тени маленького кафе, то Крамера с его дьявольской ухмылкой...

Еще бы пару дней, думаю я, и едва ли у нас вообще была бы надежда на то, что нам когда-либо удастся вырваться. А сейчас мы катим на своем газогенераторе по южно-французскому ландшафту...

На какой-то миг до меня с трудом доходит, что это я качу по дороге на таком нелепом транс-порте... Если бы дело было только во мне, то приказал бы теперь же остановиться и несколько километров протопал бы пешком, а затем укрылся бы в какой-нибудь попутной деревушке, отоспался бы несколько дней и попытался переодеться в чистое.

Но это было бы гиблое дело – знаю наверняка. Если бы только я поддался этому востребованному моим телом способу отдыха и восстановления сил, то легко мог бы оказаться в чертовом пекле. В конце концов, такое положение вещей может свершиться в любой момент и может зависеть от каждого часа нашего пребывания в дороге.

Небо проясняется. Но то там, то тут, в низинах лугов пока еще лежат клубы молочного пара. Поля здесь тоже полностью убраны. Вероятно в этом причина того, что я никого не вижу?

Я предвидел и засаду и то, что нас будут преследовать. Глубоко в душе я расписывал себе всевозможные непредвиденные неожиданности – но только не мог себе представить эту звенящую тишину и спокойствие. Мы тихо плетемся по этой местности словно туристы, как будто и вовсе нет никакой войны. Только то, что, казалось бы, обжитые места стоят как вымершие, беспокоит меня.

Деревья теперь плотно сжимают обе стороны дороги. Подо мной течет под колеса лента дороги, сверху, меж верхушек деревьев, протекает лента неба – немного светлее, чем дорога. Думаю, что уже скоро цвета неба и дороги сравняются.

Хорошо, что моя голова набита стихами. Если только захочу, то могу часами их выразительно читать – так сказать безупречно и с пафосом: Но безмолвными движениями губ дела идут лучше всего:

 
«Я пажем в Бургундии Верхней служу
Ношу Королевы шлейф
Однажды в усмешке скривила свой рот
на мраморной лестнице, где колонн изворот...»
 

А вот такого «вывернутого», перекрученного парня как наш «кучер» я едва ли когда встречал. Но, вспоминаю: В «Трудовой повинности», в горах в Allg;u – тоже имелось несколько таких редких экземпляров.

«Кучер» действует как автомат. Этим он напоминает мне один ярмарочный аттракцион: «Человек или кукла». Возможно, это впечатление производит его невыразительное лицо. С тру-дом могу себе представить, что за своим низкоскошенным лбом он обдумывает хоть какую-то мысль.

В La Pallice, однако, он показывал мне – с совершенной гордостью главы семьи – фотографии своих детей: Четыре неподвижно смотрящие в объектив молочно белых лица, а над ними его собственная рожа, напоминающая бледную луну.

Мои мысли летят впереди «ковчега»: Что я буду делать после войны – при условии, что переживу ее? Стану батраком? Маляром? Промывальщиком золота на реке Isar, например? Чепуха! Когда весь этот хаос закончится, то для нас будет небольшой выбор: Либо лесорубом в Канаде, либо шахтером в России. Лучше не думать об этом!

Если бы только мы могли ехать, не меняя направления все дальше и дальше, то, наверное, прибыли бы прямо в Мюнхен. Не имею никакого представления, сколько километров отсюда до дома.

Домой?

Снова и снова задумываюсь: Слова «дом», «домой» – они стали, будто слова-табу для меня, чтобы теперь, наконец, понять, что я больше вовсе не имею никакого дома. Мой дом – была Флотилия и Ker Bibi, и ничего другого. А моей Родиной была Бретань. Но Ker Bibi принадлежал совершенно чужим людям...

Симона и опять и снова Симона...

Я слишком много времени растратил впустую в Бресте. Я должен был гораздо раньше рва-нуть оттуда. Но что я мог тогда поделать? Совершенно один против банды свиней...

Должен ли я был, например, броситься в штыковую на КПФ? Тогда меня точно прихлопнули бы как муху.

А Старик? Больше чем Старик, никто не отважился бы решиться на что-либо, если бы только не захотел окочуриться раньше времени... Старика точно хватила бы кондрашка, если бы он узнал, что Симона дважды была в Германии – и не только с краткосрочным визитом.

Добрая тетушка Хильда в Лейпциге тоже здорово удивилась, когда увидела, как кто-то в Фельдафинге уложил мой чемодан для поездки в редакцию «Лейпцигской иллюстрированной газеты» и в Берлин в Ставку Верховного командования Вооружённых сил Вермахта: В сложенном кителе лежали два сырых яйца!

Упреки, которые я позже высказал Симоне по этому поводу, отскакивали от нее как горох от стенки. Она сделала обворожительную рожицу и озорно спрашивала: «А ты стирал свою форму?»

Мысли убегают от меня прочь, что уже не может быть хорошо, по определению.

Итак, скомандовать снова: Стоп!

Слезть с крыши и размять ноги.

Мешки с дровами уже не лежат аккуратно, как прежде.

Придется заново обустраивать свое гнездо. Бартль помогает мне в этом: одна из двух седушек с подлодки перебирается из кабины на крышу. Мне она нужна как подстилка.

Держу свой Вальтер в кобуре, но на всякий случай готовлю второй магазин для автомата: Кто знает, что может произойти?

Для не предвзятого взгляда мы должны выглядеть как находящиеся в своего рода укреплен-ной башне.

Приходится полностью сконцентрироваться на дороге. Одновременно смотреть по сторонам и точечно всматриваться в какие-то участки вокруг дороги. Минимум 180 градусов держать обзор под контролем! Но чтобы выполнить это, приходится так часто вращать головой направо и налево, что вскоре моя шея начинает несносно болеть. Я должен всматриваться в каждый дом, каждый участок поля, каждое дерево у дороги – и еще в каждую стену и каждую груду старых бочек. Все может означать засаду, повсюду могут сидеть братишки Maquis готовя нападение и взяв нас на мушку. С кормы мы не защищены. Если бы кто-то подкрался сзади – например, тихонько подъехал на машине, которая движется быстрее, чем наш ковчег, я бы при том шуме, который мы издаем, едва бы это заметил. Но я при всем желании не могу держать еще и наблюдение за кормой. К собственному успокоению говорю себе: Кто станет плестись за нами по этой дороге? Бензин в дефиците, ни у кого нет бензина, у Maquisarden тоже.

Но есть бензин или нет бензина – а вот там стоят вроде как два амбара или нечто подобное из досок, слишком уж близко к дороге, образуя узкий проход и показывая маленькие отверстия под торцом крыши: И выглядят чертовски пугающе!

Сразу же мне кажется, что наш «ковчег» движется слишком быстро. Темно-зеленые деревянные стены становятся угрожающе большими в приближении.

Повожу стволом автомата от одного отверстия под торцом крыши к другому – но ничто не движется.

Приходится делать над собой усилия, чтобы не уйти мыслями от происходящего: Не позволить мыслям уклониться от поставленной задачи! Предельное внимание! Ничего другого кроме сосредоточенного внимания! Я – единственный наблюдатель на этой колымаге. И все зависит только от моей бдительности...

Мне не нужно выверять курс: На этой дороге мы едем как по рельсам. Докуда мы доедем, не имею ни малейшего представления. И тогда декламирую громким голосом:

 
«Реют стяги на ве-е-тру-у
Кони гордо высту-у-па-а-ют...»
 

Так правильно или нет, не знаю, но декламирование громким голосом мне нравится, во вся-ком случае, оно поддерживает меня.

Двигатель урчит так звучно, что оба моих «домовенка», наверное, не могут слышать меня. Увеличиваю громкость на октаву выше:

 
«Роскошная барка нацелила нос на Хёрнум,
за нею ряд эверов нёс наймитов...»
 

Тупой болтун! Одергиваю себя. Однако долго молчать не могу. Спустя какое-то время декламирую рвущиеся из меня строфы:

 
«Палаши из ножен, Узду на-тянуть,
Копья на руку, Штандарты вперед!
Лишь так, атакуя плечом к плечу,
Мы победим – кирасиры, уланы...»
 

А затем из меня вырывается, независимо от моего желания, песня Лютера:

 
«Когда враги голодным львам нас кинут на съеденье,
Господень ангел будет там,
Подаст нам избавленье…»
 

Моя мать обычно громко напевала этот гимн, когда чувствовала себя подавленно или покину-той этим суетным миром. Полагаю, что тоже пою его правильно, несмотря на слабые музыкальные способности:

 
«…Князь тьмы рычит, как лев, и страшен его гнев,
Пожрать нас хочет он.
Но сам он обречён на вечную погибель...»
 

Мартин Лютер: Мой величайший образец для подражания!

Мои линогравюры к жизни Лютера были тем, что обеспечили мне приглашение в Виттенберг. Я как наяву вижу себя 14-летним, как я на своем велосипеде без седла, лишь с привязанной вкруг рамы подушкой, качу из Хемница в Виттенберг.

~

Въезжаем в болотистую низину и пересекаем ручей, под названием Le Mignon. По его течению стоят прутовидные ивы с длинными, изогнутыми ветвями. Вижу маленькую отару овец в густой шерсти. И затем вновь у дороги тополя с зелеными серебристыми листьями: настоящие картины Коро! Перед какой-то деревушкой тополя сменяются подрезанными платанами. Толстые стволы выглядят так, будто были специально раскрашены для этой проклятой войны в цвет камуфляжа. При проезде этого места меня снова охватывает неприятное чувство беды: Где же все жители? Никаких признаков жизни. Лишь стая голубей взлетает рядом с нами. Здесь должно быть имел место настоящий Исход. Или все просто укрылись где-то, спрятались? Мы здесь – единственные солдаты. От La Rochelle до Niort – 63 километра. Чистый пустяк! сказал бы я раньше. Но путешествие на этом «ковчеге», и на спущенных шинах – это иное: Теперь каждый километр равен десяти. Шины! Шины! Шины! Моя голова уже работает почти как граммофон, игла которого застряла в канавке пластинки. Но пока все идет хорошо! пытаюсь успокоить себя. Ковчег пожирает расстилающуюся перед нами дорогу не как гоночный автомобиль, второпях и боясь подавиться, о, нет, но делает это с внушающей доверие обстоятельностью. И «кучер» имеет, очевидно, достойный уважения навык удерживать этот исторический членовоз в движении. Навстречу нам движется какой-то автомобиль – своего рода автофургон. Я резко стучу один раз по крыше кабины. «Кучер» сразу же тормозит... Ждем! Встречный автомобиль не окрашен в камуфляжные цвета. Ладно, совершенно спокойно и без резких движений приготовлю-ка автомат!

Бартль уже занял позицию в придорожном кювете, слева. Встречный автомобиль тоже оста-навливается, дает три коротких сигнала клаксоном, а затем мигает фарами, и три солдата выхо-дят из машины.

– Куда катите? – кричит им Бартль из кювета.

– А вы откуда валите? – почти одновременно рычит один из троих. Затем они приближаются, и я отчетливо вижу, как их лица, с каждым шагом, все сильнее вытягиваются от удивления из-за нашего автомобиля.

– Вы, что, скрестили машину с цеппелином? – смеется другой. Когда он, едва договорив, ви-дит меня на крыше, то испуганно вздрагивает, и затем все трое быстро становятся по стойке смирно. Я улыбаюсь, пытаясь успокоить их, и слезаю на дорогу. Бартль тут же присоединяется и расспрашивает бойцов:

– Как оно там, откуда вы едете?

– Опасно! – раздается голос, – Местность почти вся заминирована!

– Севернее Niort только вчера что-то снова произошло...

И затем они, захлебываясь от волнения и перебивая друг друга, описывают нам пережитые ими ужасы. Там то мины взрываются, то дорога обстреливается пулеметами и минометами... Эти трое расписывают целый фильм ужасов, наполненный армией призраков в виде террористов. Не хватает только яда в воде для питья! думаю про себя. С этой пустой болтовней мы лишь теряем драгоценное время...

– До La Pallice дорога свободна. Ну, ладно, хорошей вам поездки! – желаю этим троим, и таким образом отправляю их обратно в их автомобиль и снова в путь.

Проезжая мимо нас они вскидывают руки в прощальном приветствии, насколько позволяет им тесная кабина, водитель же только смотрит на меня не мигая: профессионализм не пропьешь!

– Пустопорожняя брехня! Ничто иное, как пустопорожняя брехня, – обращаюсь к Бартлю. – Если бы дела шли так, как они нам их тут описали, мы должны были бы немедленно повернуть назад и броситься в Атлантический океан!

Я как с цепи сорвался. При этом чего бы только не дал, чтобы узнать, что соответствует услышанному.

– Все же, до этого момента мы, во всяком случае, пока, еще никаких партизан не видели. Они тоже не хотят рисковать своими задницами в последнюю секунду! И не позволим каким-то во-якам свернуть нас в бараний рог! Короче: Продолжаем движение!

Бартль помогает мне снова забраться на крышу. В то время как «ковчег» катит дальше и кучер переходит на повышенную передачу, говорю себе: Свернуть в бараний рог? Что за странное выражение! Представляю себе, как Симона будет это переводить, и как будет смеяться при этом:

– Свернуть человека в такую маленькую штуковину на голове барана? – И затем с возмущением добавит: – Какая ерунда, этот немецкий язык!

Симона и ее сумасшедшая тарабарщина на непонятном языке! Но вместе с тем она могла сыграть убийственную шутку, если только была расположена шутить. Вновь какая-то деревушка. Крыши домов почти плоские. Читаю очередные вывески: «Quincaillerie» – «Boucherie» – «Charcuterie». А затем еще и «Renseignements ici», и спрашиваю себя, какой вид справки я мог бы получить здесь, за этим печальным фасадом. «Pro Patria» выбито на окрашенном в белое цоколе памятника павшим воинам.

На выезде из этого населенного пункта две старые липы бросают свои тени рядом с дорогой. Затем справа и слева тянутся поля сахарной свеклы. Косо падающий солнечный свет позволяет глазу видеть тысячи тенистых точек в сильной кустистой зелени ботвы корнеплодов.

Дорога за деревушкой бежит как по линейке. Хотел бы увидеть все до самого горизонта, но очередные холмы закрывают мне взор.

Мы движемся вперед в хорошем темпе. Niort не может быть очень далеко. Меня охватывает чувство не поездки на машине по этой местности, а нахождения на море. Это происходит из-за архитектоники раскинувшегося ландшафта: Он качается как вытянутые приморские дюны вверх – вниз и навстречу.

Насколько хватает взгляда, повсюду знакомый вид, и, все же, он кажется мне странно измененным. Потому ли, что мой взгляд пытается проникнуть глубже, чем обычно? Является ли тому причиной мое напряженное возбуждение? Или нечто иное?

Определенно могу сказать лишь одно: Я не передвигаюсь ногами по земле – но должен ли чувствовать себя лишь поэтому так странно невесомо? И затем нахожу объяснение, которое становится мне очевидным и помогает в размышлениях: Таким вот образом, на высоте крыши автомобиля, как теперь, я еще никогда не ездил по суше. Это моя охотничья вышка, измененная перспектива, которая позволяет мне воспринимать все в необычном ракурсе.

Небесно-голубой, трепещущий поток воды тянется вдоль дороги, накапливается постепенно и вливается в пруд. Но этот пруд выглядит, так как полностью покрыт ряской, будто зеленый луг. Во всей его зелени обнаруживаю лишь единственное открытое место, в котором отражается небо. И это место сверкает так, словно подает мне какой-то сигнал.

Поворачиваю голову по сторонам, осматривая время от времени, также и небо до самого зенита. Я – как зритель в научно-популярном фильме – удивляюсь этому ландшафту больше, чем если бы на самом деле находился в нем. Остаюсь в странном дистанцировании ко всему, что вижу. Объяснение, которое я представил себе, становится бесполезным. Мое раздражающее состояние полузабытья прекращается.

Что за дурь! говорю себе. Я должен заставить себя не позволять таким мыслям ослабить мою бдительность в этой поездке...

Чрезмерно раздраженные нервы? Не удивительно! Видит Бог, мне не удалось сомкнуть глаз прошлой ночью. А о предыдущих ночах вообще речь не идет. Черт его знает, когда я смогу по-настоящему выспаться. Когда и где...

Я даже не знаю, где мы найдем сегодня ночью квартиру, чтобы переночевать. Не имею ни малейшего представления, докуда мы сможем доехать.

Niort! Ну, слава Богу! Мы прошли первые 60 километров. В любом случае, это лучше, чем ничего. На мачте до-рожного указателя вижу деревянную доску: «Полевая комендатура», и думаю: никуда иначе, как только туда! Здесь, вероятно, узнаю, где стоят янки, и по каким дорогам нам лучше всего двигаться дальше. А если очень повезет, то разживусь и атласом дорог для нас. А потому стучу прикладом по крыше кабины и объясняю Бартлю, куда нам ехать... Фельдкомендатура располагается в бывшей гимназии. Спустя некоторое время уже подъезжаем к ней.

– Ждите здесь, – говорю Бартлю, когда слезаю с моего поста наблюдения.

– Будет исполнено, господин обер-лейтенант!

На этот раз, за эту свою фразу Бартль удостаивается от меня лишь ядовитого взгляда. Начальник фельдкомендатуры, узнаю от часового, стоящего перед свеже раскрашенной будкой, офицер в звании гауптмана.

Уже на лестнице в нос бьет знакомый резкий запах Eau de Javel. Прикрытые стекла, покрытые мастикой классные доски, настенные фрески «La France et Outre Mer» – спертый школьный воздух. Шаги отзываются на каменном полу многократным эхом. В моем воинственном одеянии, с автоматом наперевес, чувствую себя неуютно: Надо было оставить автомат в «ковчеге».

Фельдфебель – ординарец широко раскрывает глаза, когда видит меня вошедшего в кабинет. Но я тоже удивлен: Я словно проник в мир художника-баталиста Антона фон Вернера – в его декорацию к войне Семидесятых. Даже вижу заголовок: «Штаб-квартира в занятой немецкими солдатами Французской гимназии». Эта комната с ее кессонным потолком и старой, покрытой темным лаком мебелью, могла бы находиться одинаково, что в ратуше городка Sedan, что в деревушке Vionville.

И тут появляется, словно желая дополнить картину, сам господин гауптман в безупречно сидящей форме от портного, без торчащего пуза, довольно худощавый, высокий и держащийся прямо и важно, с моноклем в правом глазу.

Гладиаторский привет и обмен рукопожатием. Объясняю гауптману, что являюсь курьером и потому держу путь на Париж.

Гауптман находит это чрезвычайно интересным. Когда же он слышит, «на газогенераторе», то находит это даже захватывающим. А когда я выражаю опасение, что он, возможно, найдет наше транспортное средство несколько «странноватым», то он не может отказать себе в столь явном развлечении. «Странноватое», нет, вы только подумайте! Что за красивое словцо!

Гауптман, кажется, давно не имел никакого развлечения.

Теперь он хочет знать, откуда я еду. Отвечаю: «Из Бреста!» И тут же казню себя за то, что мне надо было прикусить себе язык, так как теперь неизбежно следует вопрос, по какому пути я добрался сюда от Бреста.

– По морскому пути, – отвечаю подчеркнуто резко и решительно, чтобы показать, что не хочу превратить наш диалог в пустую беседу.

Я лишь хочу осведомиться у него об общем положении дел, и спрашиваю, как обстоят дела, например, в районе Loire и у Парижа. Но тут мой визави взглядывает на меня с таким удивлением, словно я обвинил его невесть в чем, а затем гауптман начинает многословно объяснять мне, насколько опасна ситуация во всей окружающей нас местности. Вокруг Niort повсюду, и скорее всего это так, в чем гауптман совершенно уверен, местность кишит террористами. Господин гауптман с трудом может понять то, как я, без особых приключений сумел добраться до его кабинета. И неужели мы вовсе не заметили никакой «террористической активности»? А затем этот парень поступает так, будто желает, наконец, достать кота из мешка: Он поднимается за своим письменным столом и упирает руки с широко расставленными пальцами в столешницу этого богато отделанного предмета старинной мебели, после чего объявляет мне строгим голосом:

– На север отсюда мы уже отрезаны! Повсюду на дороге завалы! Я как раз только что получил соответствующие сообщения!

Ёлы-палы! Неужели теперь придется сказать себе – полный облом?

Фельдфебель-ординарец входит и кладет перед гауптманом папку и несколько отдельных бумаг на письменный стол. Затем вытягивается, принимает стойку «смирно» и исчезает.

Гауптман просит прощения и начинает бегло просматривать бумаги. При этом ведет себя как гид экскурсбюро организующий турне для деревенщины: Быстренько просмотреть и выполнить только самое безотлагательное!

Мои мозги буквально кипят от желания все понять. Ничего не попишешь: Опять тот же театр!

И с такими засранцами Грёфац хотел выиграть войну?! С заместителями директора средней школы, директорами банков и офис-менеджерами?

На этот раз, то, что меня более всего раздражает, это, прежде всего, вот этот стремящийся разыграть передо мной взятую на себя непомерную ответственность, преждевременно состарившийся «юнкер пехотного училища».

Наконец гауптман закрывает папку и снова затевает беседу:

– Ни о дороге на Париж, ни о дороге в Loire … у нас нет никаких точных сведений.

Вонзаю взор в губы моего визави, так, будто этим могу привести к увеличению его познаний в этой области.

– Уже запланировано составить колонну под прикрытием вооруженного конвоя... Но до тех пор, пока мы не получим танки, чтобы очистить дорогу, в одиночку нам не справиться. Я, конечно, потребовал прислать нам хотя бы один танк!

Чудненько! Чуть не срывается с языка, но сдерживаюсь. Сдерживаюсь и с готовым уже вы-рваться вопросом: Танк? Откуда же его взять?

В голове эхом повторяется: Конвой, конвой, конвой... Неужели будет возможно продвигаться дальше только таким образом?

Наконец, узнаю, что, по крайней мере, Le Havre еще не пал – Брест тоже пока борется.

И у гауптмана есть новый дорожный атлас для меня, хотя и краткий по всей Франции, но с указанием расстояний в километрах.

Когда я вторично, настойчиво переспрашиваю его, как я могу пройти через расположенные на дороге завалы, то узнаю, что никто этого точно теперь не знает – и «будьте уверены, Вы бы ни в коем случае не прошли их». Дорога полностью перекрыта. Завалы охраняют дороги, как собака свою кость. Судя по его настроению, этот парень даже не хочет слышать о продолжении моей поездки: Главное стратегическое событие развертывается непосредственно перед самой дверью!

И потому он упрямо повторяет:

– Там Вы не пройдите – проезд закрыт наглухо! – и здесь Вам никто и ничто сейчас не поможет!

Гауптман, всем своим видом являет собой абсолютное безразличие. Лишь монокль блестит.

– Но позвольте, разве нет каких-либо обходных путей? – спрашиваю его немного обескуражено.

– К сожалению, нет!

Откуда он это знает? погружаюсь в размышления. То, что он мне говорит, ведь это то, что он знает только по слухам! Слишком ленив или слишком труслив, чтобы лично осмотреть имеющиеся завалы, не говоря уже о том, чтобы проехать через них.

– Если я еще могу быть как-нибудь полезен Вам... Но теперь, прежде всего, Вам надо подождать. Должен ли я приказать выделить Вам квартиру?

– Большое спасибо, господин гауптман!

Я давно уже решил для себя не качать здесь права, а послушно участвовать в «театре». А там уж посмотрим...

– Вы можете поставить Вашу машину во дворе комендатуры. Мой вахмистр позаботится затем о Вас и Ваших людях.

– Благодарю Вас, господин гауптман! – отвечаю громко и резко и при этом думаю: О, нет, друзья! Мы так не договаривались! Так мы могли бы и в La Pallice пересидеть...

На лестнице задерживаюсь на несколько секунд и задумываюсь: Как поступил бы в этой ситуации Старик? Скорее всего, отправился бы в путь и осмотрел эти непонятные заграждения в виде завалов на дороге! В конце концов, до темноты время еще есть.

Итак?

Руки в ноги! даю себе ответ.

То, что этот болтун смог нас задержать так долго, была моя организационная ошибка. Ведь могло быть и так, что мы, едва оказавшись на улице, уже снова отправимся в путь!

No, Sir, так не пойдет. Здесь, конечно, можно позволить себе вольготно жить, но мы, к сожалению должны сделать это в другом месте.

Когда снова оказываюсь на дороге, то останавливаюсь как вкопанный в десятке метров от нашего «ковчега»: Так полно как сейчас и во всей его длине я еще не видел наш тяжелонагруженный драндулет. Меня обуревают противоречивые чувства удивления, испуга и гордости. Этот линкор – являет собой олицетворение данного французами презрительного прозвища немцам: «les ersatz».

Бартль безуспешно расспрашивал всех о шинах, «кучер» вновь раскочегарил котел. Шины, кажется, повсюду стали страшно дефицитным товаром – особенно такие, какие подошли бы к нашим колесным дискам.

Бартль буквально кипит:

– Вот ведь, все же настанет время, когда сюда придут янки или партизаны Maquis, и разорвут это сонное болото к чертям собачьим!

– Ну, тихонько, тихонько! Что Вы говорите, Бартль? – говорю в ответ.

– Так верно же, – ворчит Бартль себе под нос, но всей своей фигурой выражает победившее возмущение.

– При всем при том, Вы еще и вовсе не знаете, что нас здесь ждет.

– Что же, господин обер-лейтенант?

– Мы должны удобно разместиться и ждать, до тех пор, пока они составят конвой.

Бартль раздувается от яростного возмущения как лягушка:

– Но Вы же в этом не участвуете...?!

– Нет, господин боцман. Знаете, что мы сейчас сделаем?

– Нет, господин обер-лейтенант.

– Мы просто смоемся подчистую, и, вероятно, это будет гораздо интереснее... А потому, как только я устроюсь наверху, то рвем отсюда когти.

Господин гауптман, думаю про себя и радуюсь легкому встречному ветерку, здорово удивится, когда до него дойдет, что мы снова находимся в пути. Думаю, что теперь, по всей огромной Франции, имеются десятки, а может быть и сотни по-добных фельдкомендатур, и всюду в них стоят целые подразделения «серых шинелей». Что хорошего в таком паразитировании, мне, пожалуй, никто не сможет объяснить. Наверное, каждый из этих фельд-комендантов является таким же излишним, как и наш КПФ в Анже. Анже? Чепуха! Скорее всего, наш достославный господин КПФ уже давно во всей своей красе и славе смылся, не забыв прихватить теннисную ракетку и свору шавок в Париж...

Maquis должны быть особенно активны в течение последних дней… Но это едва ли согласу-ется с тем, что мы, кроме пары велосипедистов, не видели больше людей.

Однако, что если предположить, что мы внезапно можем оказаться перед баррикадами ФДС? Тогда, конечно, все будет полностью зависеть от первых секунд такой встречи – при условии, что они не начнут тут же палить из всех стволов...

Белую тряпку надо приготовить! говорю себе. Немедленно, на следующей же остановке! Но где ее взять или украсть? На борту нет ни простыни, ни пододеяльника, нет даже полотенца. Хотя, минуточку! Полотенце должно было бы где-то быть. Где-нибудь в глубинах моей брезентовой сумки должно находиться белое махровое полотенце, по всей длине которого имеется кроваво-красная полоса с надписью белым выворотным шрифтом «Военно-морской флот». Не совсем то, что надо, но лучше чем ничего.

Мне следовало бы приложить больше усилий в изучении арго.

Без арго во Франции пропадешь! С помощью своего арго парижане могут насмехаться над немцами даже в присутствии германских солдат. Любой наш солдат понимает «Les boches», но теперь французы пользуются новым оскорбительным словом: «les schloes». Никто не знает точно, что оно означает и как пишется, но все французы употребляют его.

Пробую вспомнить, что знаю: «Cela me fait rire а ventre debou– tonne» – Ща живот надорву от смеха. «Il n’a pas un mois dans le ventre» – Ему жить не больше месяца.

Чудные примеры! насмехаюсь над собой и продолжаю скромнее: Говорят не «une demie annee», а «six mois». Обращать внимание на мелочи – это важно! «Il se laisse manger la laine sur le dos» – Дрожать за свою шкуру.

Как я поведу себя при взятии меня в плен? Когда эти парни поставят свои грязные пальцы на спусковые крючки, придется что-то быстро соображать. Поставить на эффект удивления? На-пример, обратиться к ним с красивой считалочкой: «Je fais pipi dans mes calegons – pour embeter les morpions …»?

Первыми же словами нужно предусмотрительно удержать этих парней от нажатия на спусковые крючки. Их нельзя раздражать, когда они направят свои пукалки нам в живот, готовясь выстрелить. Но надо учитывать и то, что там легко может оказаться какой-либо вспыльчивый молодчик.

Я должен подготовиться в любом случае.

Ситуация, перед которой испытываю неимоверный ужас, может возникнуть в любую минуту. А может лучше притвориться, что не понимаю французский язык?

Отстреливаться – было бы самое лучшее.

Но против скольких людей у нас будет шанс выстоять?

Как, в случае чего, я смогу договориться с Бартлем? Что делать, когда по нам откроют огонь, а мы не будем видеть противника?

И кроме того, у нас чертовски мало боеприпасов.

А это значит, что очередями огонь из автомата не поведешь, и останется вести только при-цельный огонь одиночными...

В придорожных кюветах лежат перевернутые, как беспомощные майские жуки на спине, раз-битые остовы машин. Бензовоз, полностью сгоревший и странно деформированный посереди-не, весь в огромных черных прожженных пятнах. Наверное, был подбит с воздуха. Но почему так спокойно сейчас в небе? Уже несколько километров местность совершенно выглядит так, будто нет войны. Время от времени вдалеке от дороги видны возвышающиеся там и тут полуобугленые стропила.

В досках, на которые с осторожностью наезжает «кучер», вижу гвозди – целый ряд, и только от одного их вида мне уже становится дурно. Не могу взять в толк, почему наши уважаемые противники понабросали здесь так много древесной щепы. Чтобы успокоиться, говорю себе: Кто вообще понимает все, что происходит на этой войне?!

В ту же секунду перед глазами возникают картины налета истребителей-бомбардировщиков возле Регенсбурга. Глубоко на нашей территории, прямо перед мостом через Дунай, два истребителя-бомбардировщика налетели как ястребы на одиночный поезд!

И так без конца и края...

Местность постепенно становится труднообозреваемой: Кусты и деревья на межах участков такие же, как в Нормандии, а вдобавок еще и остро обрезанные живые изгороди.

Участок дороги проходящей через населенный пункт окружен серебристыми липами, справа водонапорная башня, слева колокольня. Липы скрывают все. Коряво обрезанный самшит стелется по кладбищенской стене.

Вниз, вверх, снова вниз.

Мы пересекаем какую-то луговую реку – должно быть Sevre.

И наконец, перед нами снова расширяется линия горизонта. Но вид все еще ограничен.

Проезжаем Saint-Maixent.

В середине городка огромная площадь. Какой-то покрытый патиной генерал, с протянутой влево саблей – а внизу большими выпуклыми буквами надпись: «A DENFER-ROCHEREAU».

Отель «Le Ter¬minus», «Hotel de l’Europe», одноглазый вокзал – «DEFENSE DAFFICHER». Узкогрудые дома, аллеи с акациями, и, наконец, мы поднимаемся по серпантину, и взгляду открывается необъятная даль вглубь страны.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю