Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 84 страниц)

Лу горестно кивнул и уже в следующий момент, лавируя между матрасами, шел по коридору в комнату Дедули – единственное отдельное помещение в квартире Шварцев. В ней имелись еще ванная, гостиная и широкий холл без окон, изначально задуманный как столовая: на дальнем его конце располагалась маленькая кухня. В холле и гостиной на полу лежало шесть матрасов и четыре спальных мешка, для одиннадцатой пары потомков Дедули, являвшихся в данный момент фаворитами, в столовую была втиснута кушетка.

В комнате Дедули, на бюро, лежало его завещание, замызганное, с загнутыми уголками, протертое кое-где до дыр и испещренное сотнями добавлений, вычеркиваний, обличительных замечаний, условий, предупреждений, советов и доморощенных «философских» размышлений. Лу пришло в голову, что этот документ представляет собой дневник событий длиной в пятьдесят лет, сжатый до двух страниц, полный подтасовок незаконный журнал регистрации ежедневных распрей. Сегодня Лу будет в одиннадцатый раз лишен наследства, и понадобится не менее полугода безупречного поведения, чтобы снова завоевать обещание доли имущества.

– Эй, парень! – крикнул Дедуля.

– Иду, сэр. – Лу поспешно вернулся в гостиную и вручил Дедуле его завещание.

– Ручку! – потребовал Дедуля.

В тот же миг ему протянули одиннадцать ручек – по одной от каждой супружеской четы.

– Не эту, она течет, – сказал Дедуля, отстраняя ручку Лу. – А вот эта – то, что надо. Хороший мальчик, Вилли. – Он взял ручку Вилли. Это был знак, коего все ждали. Значит, новым фаворитом становится Вилли, отец Лу.

Вилли, который выглядел ровесником Лу, хотя ему было сто сорок два года, не смог скрыть своей радости. Он робко взглянул на кушетку, которая теперь переходила в его распоряжение и из которой Лу и Эмералд предстояло переместиться обратно в коридор, в наихудшее место возле входа в ванную.

Дедуля не упустил ничего из высокой драмы, автором которой являлся, и свою роль сыграл с полной отдачей. Хмурясь и водя пальцем по строчкам, словно впервые видел собственное завещание, он читал вслух глубоким зловещим монотонным голосом – ни дать ни взять басовый регистр церковного оргáна:

– «Я, Харолд Дэ Шварц, проживающий в строении двести пятьдесят семь в Олден-виллидж, Нью-Йорк-сити, настоящим выражаю и довожу до всеобщего сведения свою последнюю волю и этим завещанием отменяю все предыдущие завещания и дополнительные распоряжения к ним, сделанные мною когда-либо прежде». – Он торжественно высморкался и продолжил, не пропуская ни слова, а некоторые пассажи повторяя для пущей важности – особенно те, что касались подробнейших указаний относительно своих похорон.

Когда он закончил перечислять эти указания, он так расчувствовался, что его душили слезы, и Лу даже подумал: может, он забудет, зачем велел принести ему завещание? Но Дедуля героически справился со своими эмоциями и не меньше минуты что-то вычеркивал в нем, а потом принялся писать, одновременно читая написанное вслух. Лу столько раз все это слышал, что мог и сам продиктовать ему эти строчки.

– «Столько печалей и глубоких разочарований постигло меня здесь, что я покидаю эту юдоль скорби с легким сердцем и отправляюсь в лучший мир, – провозгласил и записал Дедуля. – Но самую глубокую рану нанес мне…» – Он оглядел собравшихся, стараясь вспомнить, кто был этим злодеем.

Все угодливо перевели взгляды на Лу, который покорно поднял руку.

Дедуля кивнул, вспомнив, и закончил фразу:

– «…мой правнук Луи Дж. Шварц».

– Внук, сэр, – поправил его Лу.

– Не юли. Ты и без того уже достаточно наворотил, – сказал Дедуля, однако поправку в тексте сделал. С этого момента он уже без запинок продолжил пассаж о лишении Лу наследства по причине вздорного поведения и проявленного к завещателю неуважения.

В следующем абзаце, том, который в определенный момент времени касался уже каждого из присутствовавших в комнате, имя Лу было вычеркнуто и заменено на имя Вилли в качестве наследника квартиры и – самый лакомый кусочек! – двуспальной кровати из личной комнаты Дедули.

– Итак! – сияя, воскликнул Дедуля, стирая дату в конце страницы и вписывая новую, даже с указанием времени. – Итак, пора смотреть «Семейку Макгарви». – Это был телесериал, за которым Дедуля следил с тех пор как ему исполнилось шестьдесят, то есть на протяжении ста двенадцати лет. – Мне не терпится узнать, что же случилось дальше, – закончил он.

Отделившись от остальных, Лу прилег на свое печальное ложе перед входом в ванную. Ему хотелось, чтобы Эм пришла и легла рядом, и он недоумевал, куда она подевалась.

Подремав несколько минут, он был разбужен кем-то, переступившим через него, чтобы пройти в ванную. Несколько секунд спустя он услышал тихий звук булькающей жидкости из-за двери – как будто кто-то что-то сливал в умывальник. Его вдруг осенила страшная мысль: Эм не выдержала и делает там нечто, грозящее ужасными последствиями для Дедули.

– Эм? – зашептал он, приблизив лицо к двери.

Никто ему не ответил, и он надавил на дверь. Старый замок, язычок которого едва входил в гнездо, продержался не долее секунды, дверь распахнулась.

– Морти?! – Лу задохнулся от изумления.

Правнук Лу, Мортимер, который только что женился и привел жену в дом Шварцев, посмотрел на Лу с ужасом и удивлением и захлопнул дверь, но Лу успел рассмотреть то, что было у него в руках, – экономичного объема огромную бутылку антигерасона, наполовину опустошенную, в которую Мортимер доливал воду из-под крана.

Минуту спустя Мортимер вышел, вызывающе посмотрел на Лу и, ни слова не говоря, прошмыгнул мимо него, направившись к своей очаровательной жене.

Ошеломленный, Лу не знал, что делать. Он не мог допустить, чтобы Дедуля пил разбавленный антигерасон, но если он предупредит Дедулю, тот наверняка сделает и без того чудовищную жизнь в квартире вовсе невыносимой.

Заглянув в гостиную, Лу увидел, что Шварцы, в том числе и Эмералд, временно умиротворенные, наслаждаются кошмаром, в который превратили свою жизнь Макгарви. Он прокрался в ванную, как сумел запер дверь и стал сливать содержимое Дедулиной бутылки в умывальник. Он собирался снова наполнить ее неразбавленным антигерасоном из двадцати двух бутылок меньшего объема, стоявших на полке. В большую бутылку входило полгаллона, а горлышко у нее было очень узким, поэтому казалось, что жидкость из нее не выльется до конца никогда. К тому же в его нервозном состоянии ему чудилось, что слабый запах антигерасона, напоминающий запах вустерского соуса, распространяется по всей квартире, просачиваясь через замочную скважину и щель под дверью.

«Буль-буль-буль», – монотонно ворковал испорченный антигерасон. Внезапно из гостиной донеслась музыка, ножки стульев зашаркали по полу, и послышалось глухое бормотание. «Так заканчивается, – возвестил голос диктора, – двадцать девять тысяч сто двадцать первая глава из жизни ваших и моих соседей Макгарви». Чьи-то шаги раздались в коридоре, и кто-то постучал в дверь ванной.

– Одну секундочку, – бодро ответил Лу. От отчаяния он стал трясти бутылку, надеясь, что так жидкость выльется быстрее, но пальцы заскользили по мокрому стеклу, и тяжелая бутылка шарахнулась о кафельный пол.

Дверь распахнулась, возникший на пороге Дедуля ошарашенно уставился на кучу осколков.

Лу почувствовал тошноту, заставил себя изобразить обаятельную улыбку, но так и не смог придумать, что сказать, поэтому лишь молча беспомощно смотрел на Дедулю.

– Так-так, парень, – сказал тот наконец, – похоже, ты тут затеял небольшую уборку.

Не произнеся больше ни слова, он повернулся, протолкался через толпу родственников и заперся в своей спальне.

Еще с минуту Шварцы смущенно смотрели на Лу в гробовой тишине, а потом заспешили обратно в гостиную, словно боялись, что, останься они здесь еще немного, его чудовищная вина может запятнать и их. Морти задержался чуть дольше, недовольно-издевательски глядя на Лу, потом тоже удалился в гостиную, и только Эмералд продолжала стоять в дверях.

По щекам у нее текли слезы.

– Бедный ты мой барашек… Ну, не смотри ты на меня так жалобно. Это моя вина. Я тебя подбила на это.

– Нет, – возразил Лу, к которому наконец вернулся дар речи. – Ты тут ни при чем. Честное слово, Эм. Я просто…

– Милый, тебе ничего не нужно мне объяснять. Я на твоей стороне, что бы ни случилось. – Она поцеловала его в щеку и прошептала на ухо: – Это не было бы убийством, родной. Так что ничего ужасного ты не сделал. Его бы это не убило. Он бы просто пришел в естественное состояние, и Бог забрал бы его к себе тогда, когда счел бы нужным.

– Что же теперь будет, Эм? – глухо спросил Лу. – Что он с нами сделает?

С ужасом ожидая того, что предпримет Дедуля, Лу и Эмералд не спали всю ночь. Однако из-за сакральной двери не донеслось ни звука. Часа за два до рассвета сон все же сморил чету.

В шесть они проснулись, потому что это было время их поколения для завтрака в кухоньке. Никто с ними не разговаривал. Им отводилось на еду двадцать минут, но после бессонной ночи они были так заторможены, что едва успели проглотить по две ложки фальшивого омлета из водорослей, как пришло время уступить место поколению их сына.

Затем, как предписывалось только что лишенным наследства, они, стараясь придать себе бодрый вид, начали готовить завтрак Дедуле, который было положено подавать ему в постель на подносе. Труднее всего с непривычки было управляться с настоящими яйцами, беконом и олеомаргарином, на которые Дедуля тратил почти все доходы от своего имущества.

– Я, – сказала Эмералд, – не собираюсь впадать в панику, пока не удостоверюсь, что есть из-за чего паниковать.

– Может, он не понял, что я там раскокал, – с надеждой спросил Лу.

– Ну да, он ведь мог решить, что это было стекло от твоих карманных часов, – язвительно высказался Эдди, их сын, лениво жевавший якобы гречишный пирог из переработанных опилок.

– Не смей издеваться над отцом! – вскинулась Эм. – И не разговаривай с полным ртом.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто смолчал бы, набив рот этой гадостью, – огрызнулся семидесятитрехлетний Эдди и, взглянув на часы, добавил: – Пора нести завтрак Дедуле, не опоздайте.

– Да-да, пора, – слабым голосом сказал Лу и передернул плечами. – Давай поднос, Эм.

– Мы понесем его вместе.

Храбро улыбаясь, они медленно подошли к двери, которую полукольцом окружали Шварцы с вытянутыми лицами. Эм легонько постучала.

– Дедуля, – радостно позвала она, – завтрак готов.

Ответа не последовало, и она хотела постучать снова, на сей раз громче, но не успели костяшки ее пальцев коснуться двери, как та распахнулась. Стоявшая посреди спальни мягкая, глубокая, широкая кровать с балдахином, являвшая собой для всех Шварцев символ вожделенного сладкого будущего, была пуста.

Дух смерти, внятный Шварцам не более чем зороастризм или причины восстания сипаев, всех лишил дара речи, у них даже замедлилось сердцебиение. Потрясенные, наследники принялись опасливо заглядывать под кровать, под стол, за занавески в поисках того бренного, что могло остаться от Дедули, их общего праотца.

Но вместо своей земной оболочки Дедуля оставил им записку, которую Лу в конце концов нашел на комоде, под пресс-папье – драгоценным сувениром Всемирной выставки 2000 года. Нетвердым голосом он прочел вслух:

– «Один из тех, кому я предоставлял кров и защиту, кому все эти годы передавал свои сокровенные знания о жизни, вчера вечером ополчился против меня, словно бешеный пес, и разбавил – или попытался разбавить – мой антигерасон. Я уже не молод, и мне больше не под силу нести как прежде тяжкое бремя жизни. А посему, пережив вчерашний горький опыт, я прощаюсь с вами. Мирские заботы скоро спадут с меня, словно броня с шипами[65]65
  Данным тропом обычно изобилует фэнтези.


[Закрыть], и я обрету наконец покой. Когда вы найдете эту записку, меня уже не будет».

– Вот это да! Он… даже не дождался… начала Гонок… на пятьсот миль, – прерывисто воскликнул Вилли.

– Или чемпионата мира по бейсболу, – подхватил Эдди.

– И не узнает, вернется ли зрение к миссис Макгарви, – добавил Морти.

– Тут есть еще кое-что, – сказал Лу и продолжил читать вслух: – «Я, Харолд Дэ Шварц, проживающий там-то… настоящим выражаю и довожу до всеобщего сведения свою последнюю волю и этим завещанием отменяю все предыдущие завещания и дополнительные распоряжения к ним, сделанные мною когда-либо прежде»…

– Нет! – перебил его Вилли. – Только не это!

– «…я ставлю условием, – продолжил Лу, – чтобы все мое имущество, любого вида и происхождения, неделимо перешло по наследству в общее пользование всех моих потомков, независимо от возраста, на равных правах и в равной степени».

– Потомков? – переспросила Эмералд.

Лу обвел рукой всех присутствующих.

– Это означает, что теперь мы все одинаково являемся владельцами этих чертовых охотничьих угодий.

Все взоры немедленно обратились к кровати.

– Все? И все одинаково? – подал голос Морти.

– На самом деле, – сказал Вилли, который был старшим из присутствовавших, – это будет та же старая схема, когда старейшины руководят всем, и их штаб находится здесь, и…

– Нет, как вам это нравится?! – перебила его Эм. – Лу принадлежит здесь столько же, сколько вам, и, позвольте заметить, руководить должен старший из тех, кто еще работает. Вы слоняетесь здесь все дни напролет в ожидании своего пенсионного чека, а бедный Лу приползает едва живой после работы и…

– А как насчет того, чтобы дать возможность человеку, который никогда не знал, что такое уединение, хотя бы попробовать, что это такое? – горячо воскликнул Эдди. – Черт возьми, вы, старики, могли сколько угодно наслаждаться уединением, когда были детьми. А я родился и вырос в этой проклятой казарме! Как насчет…

– Да ну? – вклинился Морти. – Не сомневаюсь, что всем вам было несладко, как подумаю, так у меня прямо сердце кровью обливается. А вы попробуйте для потехи провести медовый месяц в коридоре, где полно людей.

– Тихо! – властно прикрикнул Вилли. – Первый, кто откроет рот, проведет следующие полгода в ванной. А теперь вон из моей комнаты. Мне нужно подумать.

В нескольких дюймах над его головой просвистела и, ударившись о стену, вдребезги разбилась ваза. А в следующий момент началась всеобщая свалка: каждая пара отчаянно старалась вышвырнуть другую из комнаты. Боевые союзы создавались и распадались в молниеносно меняющейся тактической обстановке. Эм и Лу вытолкали в коридор, но они сплотились с другими, оказавшимися в такой же ситуации, и штурмом снова овладели комнатой.

После двухчасового сражения, ни на дюйм не приблизившего семейство к какому-либо решению, в квартиру ворвались полицейские.

В течение следующего получаса патрульные машины и кареты «скорой помощи» увезли всех Шварцев, и квартира стала просторной и тихой.

А спустя еще час кадры финальных сцен этого бунта уже наблюдали на телеэкранах пятьсот миллионов восторженных зрителей Восточного побережья.

В тишине трехкомнатной квартиры Шварцев на семьдесят шестом этаже строения двести пятьдесят семь продолжал работать телевизор. Она еще раз наполнилась звуками драки, криками и ругательствами, теперь безопасно доносившимися из динамиков.

На экране телевизора в полицейском участке шла та же битва, за которой следили и Шварцы, и – с профессиональным интересом – их тюремщики.

Эм и Лу поместили в смежные камеры площадью четыре на восемь футов, где они вольготно растянулись на своих койках.

– Эм, – позвал Лу через перегородку, – у тебя там тоже отдельный умывальник?

– Конечно. Умывальник, кровать, лампа – все удобства. Ха! А мы-то думали, что Дедулина комната – верх мечтаний. Как долго это продлится? – Она вытянула руку перед собой. – Первый раз за сорок лет у меня не дрожат руки.

– Скрести пальцы, – сказал Лу. – Адвокат попробует выторговать для нас год.

– Вот это да-а! – мечтательно протянула Эм. – Это за какие же ниточки надо подергать, чтобы добиться одиночного?

– Хватит, заткнитесь, – сказал надзиратель, – а то вышвырну всю вашу ораву вон. И любому, кто там, на воле, заикнется кому-нибудь, как хорошо в тюрьме, больше не видать камеры как своих ушей!

Заключенные моментально присмирели.

Когда репортаж о драке закончился, гостиная в квартире Шварцев на миг погрузилась в темноту, а потом на экране, словно солнце, вышедшее из-за облака, появилось лицо диктора.

– А теперь, друзья, – сказал он, – специальная информация от производителей антигерасона для тех, кому за сто пятьдесят. Вашей социальной активности мешают морщины, скованность в суставах, седина или выпадение волос, поскольку все это настигло вас до того как был изобретен антигерасон? Вы больше не будете страдать из-за этого и чувствовать себя не такими, как все, вышвырнутыми на обочину. В результате многолетних исследований ученые-медики изобрели суперантигерасон! Уже через несколько недель, да, всего через несколько недель вы будете выглядеть, чувствовать и вести себя как ваши праправнуки! Неужели вы не заплатите пять тысяч долларов за то, чтобы стать неотличимым от остальных? Да и это не обязательно. Безопасный, прошедший испытания суперантигерасон обойдется вам ежедневно всего в несколько долларов, а средняя стоимость возвращения юношеской живости и привлекательности будет стоить меньше пятидесяти долларов.

Заказывайте прямо сейчас пробную упаковку. Просто напишите свое имя и адрес на почтовой открытке стоимостью в один доллар и пошлите ее по адресу: «Супер. Почтовый ящик пятьсот три нуля, Скенектади, Нью-Йорк». Записали? Я повторю: «Супер. Почтовый ящик…»

Особую значимость словам диктора придавал скрип Дедулиного пера от той самой ручки, которую накануне вечером дал ему Вилли. Несколькими минутами раньше Дедуля вернулся из бара «Свободный час», откуда прекрасно просматривалось строение 257 на противоположной стороне залитого асфальтом квадрата, известного под названием «Олден-виллидж-парк». Он вызвал уборщицу, чтобы она немедленно навела порядок в квартире, и нанял лучшего в городе адвоката, чтобы тот добился обвинительного приговора для его отпрысков. Потом Дедуля притащил кровать и установил ее перед телевизором, чтобы можно было смотреть передачи лежа. Об этом он мечтал много лет.

– Ске-нек-та-ди, – повторил он по слогам вслед за диктором, записывая адрес. – Есть!

Облик его значительно изменился. Лицевые мышцы расслабились, выпустив на свободу доброту и миролюбие, скрывавшиеся под глубокими морщинами вечного недовольства. Как будто он уже получил свою пробную упаковку суперантигерасона. Когда что-то на телеэкране его забавляло, он легко и широко улыбался, а не растягивал губы всего на какой-то миллиметр, как прежде. Жизнь была хороша. И он с нетерпением ждал: что же дальше?

Большая космическая случка

© Перевод. И. Доронина, 2020

В 1987 году молодые американцы получили право по закону преследовать своих родителей за ущерб, нанесенный их воспитанием. Молодой человек мог теперь через суд требовать материальной компенсации или даже тюремного заключения для родителей за серьезные ошибки, допущенные ими в период, когда он был маленьким беспомощным ребенком. Цель этой юридической акции была двоякой: не только способствовать восстановлению справедливости, но и снизить рождаемость, поскольку ресурсов питания практически не оставалось. Аборты делались бесплатно. Более того, женщина, добровольно согласившаяся на аборт, в порядке поощрения получала напольные весы или настольную лампу – по выбору.

В 1989 году Америка приступила к осуществлению проекта «Большая космическая случка», который должен был стать серьезной попыткой надежно продлить существование человека на гораздо более долгий срок, чем это было возможно на Земле, где все уже погрязло в отбросах, пивных банках, останках автомобилей и бутылках из-под пятновыводителя «Клорокс». Любопытное событие произошло на Гавайях: там многие годы мусор сбрасывали в кратеры потухших вулканов, а потом парочка из них вдруг ожила и выплюнула всю эту дрянь обратно. Ну и прочее в том же роде.

То были времена полной вседозволенности в вопросах языка, даже президент позволял себе сквернословие, которое никого не оскорбляло и не пугало. Оно было совершенно в порядке вещей. Космическую случку он – как вслед за ним и все остальные – называл именно космической случкой. Речь шла о космическом корабле с восемьюстами фунтами сублимированной и замороженной джиззы в носовой части. Ракету собирались запустить к галактике Андромеды, находящейся на расстоянии двух миллионов световых лет от Земли, и назвали «Артур Ч. Кларк» в честь знаменитого космического первопроходца.

Запуск был назначен на полночь Четвертого июля[66]66
  День принятия в 1776 году Декларации независимости, которая провозгласила независимость США от Королевства Великобритании, празднуется в Соединенных Штатах 4 июля как День независимости. – Примеч. пер.


[Закрыть]. С десяти часов вечера Дуэйн Хублер и его жена Грейс следили за обратным отсчетом времени по телевизору в гостиной своего скромного дома в Лосиной бухте, штат Огайо, на берегу того, что прежде называлось озером Эри, а теперь превратилось в почти полностью высохшее скопище нечистот и где водились гигантские миноги-людоеды тридцати восьми футов длиной. Дуэйн служил надзирателем в исправительном учреждении для взрослых штата Огайо, располагавшемся в двух милях от его дома. Его любимым занятием было мастерить скворечники для птиц из пустых бутылок «Клорокса». Он без конца варганил их и развешивал по двору, хотя никаких птиц уже давно не было и в помине.

Дуэйн и Грейс с изумлением смотрели фильм о том, как замораживают и превращают в сухой порошок джиззу, готовя ее к отправке. На экране маленькая колбочка с содержимым, предоставленным деканом факультета математики Чикагского университета, подвергалась моментальной заморозке, затем помещалась под вакуумный колпак, и из нее выкачивали воздух, после чего замороженная джизза превращалась в тонкую белую пудру. Ее, конечно, было совсем немного, что и отметил Дуэйн Хублер, но в ней содержалось несколько сот миллионов сперматозоидов в состоянии анабиоза. Исходное количество жидкого материала в среднем составляло два кубических сантиметра. По оценке Дуэйна, полученного из него порошка хватило бы разве что на то, чтобы залепить игольное ушко. А к Андромеде его вот-вот должно было полететь восемьсот фунтов!

– Мы тебе вставим, Андромеда! – сказал Дуэйн, и это вовсе не прозвучало скабрезностью. Он просто повторил девиз, красовавшийся на рекламных щитах и плакатах, развешенных по всему городу. Другие плакаты гласили: «Андромеда, мы любим тебя» или «Земля хочет тебя, Андромеда» и тому подобное.

Раздался стук в дверь, и, не ожидая ответа, вошел старый друг семьи, окружной шериф.

– Как дела, старый бабник? – спросил Дуэйн.

– Грех жаловаться, говнюк, – ответил шериф.

Какое-то время они добродушно перекидывались подобными шуточками. Грейс давилась от смеха, восхищаясь их остроумием. Однако она не смеялась бы так беззаботно, будь она чуть более наблюдательна. Она могла бы заметить, что веселость шерифа была натужной. На самом деле что-то глодало его изнутри. Могла бы она заметить также и то, что в руках у него какие-то официальные бумаги.

– Садись, старый пердун, – сказал Дуэйн, – и посмотри, как мы засадим Андромеде.

– Насколько я понимаю, – ответил шериф, – лично мне пришлось бы лететь туда более двух миллионов лет. Боюсь, моя старуха начала бы волноваться – что со мной приключилось?

Он был куда шустрее Дуэйна, его джизза попала на «Артура Кларка», а джизза Дуэйна – нет. Чтобы твою джиззу приняли, нужно было иметь айкью выше 115. Существовали и некоторые исключения: если мужчина был хорошим спортсменом или умел играть на каком-нибудь музыкальном инструменте или писать картины, но у Дуэйна никаких таких способностей не было. Он надеялся, что сооружение скворечников даст ему привилегию, но оказалось – не тот случай. Между тем, у директора Нью-йоркской филармонии при его желании могли принять и целую кварту. Хотя ему было шестьдесят восемь лет, а Дуэйну только сорок два.

Теперь по телевизору выступал старый астронавт. Он говорил, что, конечно, хотел бы сам отправиться туда, куда посылают его джиззу. Однако вынужден сидеть дома со своими воспоминаниями и стаканом «Тэнга». «Тэнг» был когда-то официальным напитком астронавтов и представлял собой криосублимированный оранжад.

– Двух миллионов лет у тебя, может, и нет, но пять-то минут найдется? – сказал Дуэйн. – Да сядь ты наконец.

– Вообще-то… я тут по службе, – сказал шериф с несчастным видом, которого не сумел скрыть, – а в таких случаях я предпочитаю стоять.

Дуэйн и Грейс это искренне озадачило. Они понятия не имели, что за этим последует. А последовало вот что: шериф вручил обоим по повестке с вызовом в суд и сказал:

– Мой горестный долг сообщить вам, что ваша дочь Ванда Джун обвиняет вас в нанесении ей ущерба в раннем детстве.

У Дуэйна и Грейс словно гром над головой разразился. Они знали, что теперь, когда Ванде Джун исполнился двадцать один год, она имела право подать на них в суд, но никак не ожидали, что она это сделает. Дочь жила в Нью-Йорке, и когда они поздравляли ее по телефону с совершеннолетием, Грейс действительно сказала ей в шутку: «Ну, теперь, лапушка, ты можешь предъявить нам иск, если захочешь. – Грейс и Дуэйн не сомневались в том, что были хорошими родителями и что дочь лишь посмеется, услышав: – При желании ты можешь упечь своих старых никчемных предков в каталажку».

Ванда Джун была их единственным ребенком. У нее могли быть братья и сестры, но Грейс делала аборты. Вместо других детей у нее имелись три настольные лампы и одни напольные весы.

– И что же мы, по ее мнению, делали неправильно? – спросила Грейс у шерифа.

– У каждого из вас внутри повестки есть отдельный листок, на котором перечислены ее претензии, – ответил тот.

Он не мог смотреть в глаза своим бедным старым друзьям, поэтому говорил, вперив взгляд в телевизор. На экране некий ученый объяснял, почему именно Андромеда была выбрана целью проекта. Между Землей и галактикой Андромеды существовало по меньшей мере восемьдесят семь хроносинкластических инфундибулумов[67]67
  «Хроно значит “время”. Синкластический значит “изогнутый в одну и ту же сторону во всех направлениях”, наподобие шкурки апельсина. Инфундибулум – так древние римляне, например Юлий Цезарь или Нерон, называли воронку». «Существует бесконечное множество возможностей быть правым. Однако есть во Вселенной такие места, где… все разные правды соединяются так же ловко, как детали в электронных часах… Такое место мы и называем «хроносинкластический инфундибулум»». – Так объясняет значение термина сам Курт Воннегут в «Сиренах Титана» (Перевод. М. Ковалевой).


[Закрыть]. Стоит «Артуру Ч. Кларку» пройти через любой из них, как сам корабль и весь его груз умножатся в триллион раз и проникнут повсюду, сквозь пространство и время.

– Если где-нибудь во Вселенной существуют условия, способствующие плодородию, – вещал ученый, – наше семя найдет это место и там прорастет.

Конечно, единственным, что удручало пока в этом космическом проекте, было то, что такое место, как показывала программа исследований, находилось – если вообще существовало – чертовски далеко. Темных людей вроде Дуэйна и Грейс, и даже весьма продвинутых – вроде шерифа, обнадеживали и заставляли верить, что где-то там, далеко, для них существует будущее и что Земля отныне – лишь кусок дерьма, годный только на то, чтобы быть стартовой площадкой.

Земля и впрямь к тому времени превратилась в кучу дерьма, и даже самые недалекие люди начинали сознавать, что она – вероятно, единственная обитаемая планета, какую суждено было найти человеческим существам, – скоро станет непригодной для жизни.

Грейс рыдала от того, что собственная дочь подала на нее в суд, и список предъявленных ею обвинений, преломляясь в слезах, распадался на множество картинок-воспоминаний.

– О Боже, о Боже, о Боже… – твердила Грейс, – она помнит то, о чем я напрочь забыла. А она, оказывается, не забыла ничего. Даже того, что случилось, когда ей было всего четыре года.

Дуэйн читал список обвинений, выдвинутых дочерью против него, поэтому не уточнил, какие именно страшные прегрешения совершила его жена, когда Ванде Джун было всего четыре года, а случилось тогда вот что: бедная малышка Ванда Джун разрисовала красивыми картинками все обои в только что отремонтированной гостиной, чтобы порадовать маму. Но мама вместо того, чтобы обрадоваться, рассердилась и отшлепала ее. С того дня, утверждала Ванда Джун, ни на какие материалы для художественного творчества она не могла смотреть, не дрожа, как осенний лист, и не покрываясь холодным потом. «Таким образом, – писал с ее слов адвокат, – она лишилась возможности сделать блестящую и прибыльную карьеру в области искусства».

Дуэйн тем временем узнал, что он разрушил перспективы дочери заключить «выгодный брак», как выражался тот же адвокат, «а следовательно, лишил ее любви и семейного уюта». Утверждалось, будто произошло это из-за того, что всякий раз, когда к Ванде Джун приходил поклонник, Дуэйн появлялся перед ним полупьяным. К тому же зачастую открывал дверь по пояс голым, однако с патронташем через плечо и револьвером на ремне. Она даже приводила имя возлюбленного, которого отец таким образом отвадил от нее: Джон Л. Ньюком, женившийся в конце концов на ком-то другом. Теперь у него очень хорошая работа, он служит начальником охраны арсенала в Южной Дакоте, где хранятся вирусы холеры и бубонной чумы.

У шерифа была еще более скверная новость, и он знал, что вот-вот ему придется выложить ее. Бедолаги Дуэйн и Грейс не могли не спросить его, что заставило их дочь так поступить. В этом-то и заключалась самая скверная новость. Ответ на этот вопрос был таков: Ванда Джун находилась под стражей по обвинению в том, что является главарем шайки магазинных воров. И для нее единственным шансом избежать тюремного срока было доказать: в том, что она стала такой, какой стала, и во всем, что она натворила, виноваты ее родители.

Тем временем на телеэкране появился сенатор от Миссисипи Флем Сноупс, председатель сенатского комитета по освоению космоса. Он был в восторге от запуска проекта Большой космической случки и сообщил, что это та самая цель, к которой долгие годы стремились участники американской программы космических исследований. Я горжусь тем, заявил он, что Соединенные Штаты выбрали именно мой родной город Мейхью для размещения крупнейшего предприятия по сублимированию джиззы.

Слово «джизза», кстати, имело интересную историю. Оно было таким же древним, как слова «трахаться», «дерьмо» и им подобные, однако в отличие от них его до сих пор не включали в словари, ибо многие хотели, чтобы оно – единственное оставшееся – сохраняло свои магические свойства.

И когда Соединенные Штаты объявили, что намерены предпринять поистине магическую акцию – выстрелить спермой по галактике Андромеды, простой народ внес поправку в формулировку правительства. Коллективное бессознательное постановило: пришло время последнему магическому слову выйти на свет. Народ решил, что «сперма» не годится для того, чтобы выстреливать ею по другой галактике. Здесь подойдет только «джизза». И правительство взяло на вооружение именно это слово, попутно сделав то, чего никогда прежде не делалось: оно установило стандарт его написания.

Человек, интервьюировавший сенатора Сноупса, попросил его встать, чтобы все могли хорошенько рассмотреть его гульфик, что сенатор и сделал. Гульфики были в большой моде, и многие мужчины носили гульфики в форме межпланетных ракет в ознаменование Большой космической случки. Обычно на их острие были вышиты буквы «США», однако на гульфике сенатора Сноупса красовался флаг Конфедерации южных штатов.