Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 84 страниц)

Найди мне мечту

© Перевод. А. Аракелов, 2021

Если коммунисты еще надеются побить демократический мир в производстве канализационных труб, им придется поднапрячься – всего лишь один завод в Креоне, штат Пенсильвания, производит труб вдвое больше, чем Россия и Китай, вместе взятые. Это чудное предприятие называется Креонский завод и принадлежит Сталепрокатно-сталелитейной компании.

Директор завода, Эрвин Бордерс, говорит всем инженерам-новичкам: «Если вам не нравятся канализационные трубы, вам не понравится у нас в Креоне». Сам Бордерс, сорокашестилетний холостяк, с гордостью носит прозвище Мистер Труба.

Креон – город труб. Футбольная команда местной школы зовется «Креонские трубники». Единственный загородный клуб в округе – гольф-клуб «Труба-сити».

В холле клуба действует постоянная экспозиция различных видов труб, а оркестрик, который по пятницам играет на танцах, называется «Энди Миддлтон и Креонские трубадуры».

В один из таких летних вечеров Энди Миддлтон оставил своих подчиненных на попечение клавишника и вышел на поле для гольфа – расслабиться и подышать воздухом. К своему удивлению, он обнаружил там плачущую молодую женщину. Энди не встречал ее раньше – а он тут родился и прожил двадцать пять лет.

Энди спросил, чем он может ей помочь.

– Спасибо, – сказала она. – Все нормально. Ничего страшного.

– Ага, – согласился Энди.

– Нет, правда, у меня постоянно глаза на мокром месте. Я могу расплакаться совсем без причины.

– Ваших близких, наверное, это не радует?

– И не говорите.

– Зато это может пригодиться на похоронах тех людей, которых вы не любили.

– В индустрии канализационных труб это точно не пригодится, – вздохнула она.

– А вы занимаетесь трубами? – спросил Энди.

– А разве не все в этом городе занимаются трубами?

– Я – нет.

– И как же вы добываете себе пропитание?

– Торчу на сцене со своим оркестром, даю уроки музыки и все в таком духе.

– О господи, музыкант, – всхлипнула она и отвернулась.

– Это плохо? – удивился он.

– Видеть вас не хочу, всех до единого!

– В таком случае закройте глаза, и я уйду от вас на цыпочках, – сказал он. Но не ушел.

– Это ваш оркестр сегодня играет? – спросила она.

Музыка была слышна на удивление ясно.

– Он самый.

– Можете остаться.

– Не понял.

– Вы – не музыкант, – заявила девушка. – У музыканта от такой музыки завяли бы уши и случился удар.

– Вы первая, кто в нее вслушался, – признался он.

– Я вам, наверно, поверю, – сказала она. – Эти люди не слышат ничего, кроме разговоров о своих трубах. Когда они танцуют, они хотя бы придерживаются ритма?

– Когда они что?

– Что – что? Танцуют.

– Да кто здесь танцует? – усмехнулся Энди. – Мужчины проводят весь вечер в раздевалке, пьют, играют в кости и говорят о канализационных трубах, а женщины сидят на террасе, обсуждают то, что подслушали из разговоров мужей о канализационных трубах, вещи, которые они купили на деньги от продажи труб, и вещи, которые они бы хотели купить на деньги от продажи труб.

Девушка снова заплакала.

– Опять ничего страшного? – спросил Энди. – Опять все нормально?

– Все нормально, – ответила она. В этот момент нестройный, фальшивый маленький бэнд в пустой танцевальной комнате издал серию хрипов и визгов. – Боже мой, за что же ваш оркестр так ненавидит музыку?

– Так было не всегда, – сказал он.

– А что случилось?

– Они поняли, что навсегда застряли в Креоне и что никто в Креоне не будет их слушать. Если бы сейчас я пошел и сказал им, что прекрасная девушка слушает их и плачет, то они попытались бы вспомнить кое-что из своих прежних талантов – и показать вам, на что способны.

– А вы на чем играете? – спросила она.

– На кларнете. А хотите, пока вы тут плачете в одиночестве, мы сыграем оттуда что-нибудь специально для вас?

– Нет, – сказала она. – Спасибо за предложение, но мне не хочется музыки.

– Транквилизаторы? Аспирин? Сигареты, жвачка, конфеты?

– Чего-нибудь выпить, – сказала она.

Протискиваясь через забитый бар, носивший гордое название «Веселый трубник», Энди получил массу полезной информации по трубному бизнесу. Оказывается, Кливленд закупил много дешевых труб производства другой компании, и через двадцать лет Кливленд об этом сильно пожалеет. Он узнал, что ВМФ не просто так одобрил креоновские трубы для всех видов зданий, и жалеть об этом никому не придется. Мало кто знает, услышал он, что весь мир просто-напросто потрясен достижениями американской трубопрокатной индустрии.

Еще он узнал, кем была та женщина. На танцы ее привел Эрвин Бордерс, директор Креонского завода. Он встретил ее в Нью-Йорке. Малоизвестная актриса, вдова джазового музыканта, мать двух совсем маленьких дочек.

Все это Энди узнал от бармена. В бар зашел Эрвин Бордерс, сам Мистер Труба. Он вытягивал шею и вертел головой, явно кого-то разыскивая. В руках он держал два стакана – лед в них успел растаять.

– Ее так нигде и не видно, мистер Бордерс, – крикнул ему бармен.

Бордерс огорченно кивнул и вышел.

– Кого нигде не видно? – спросил Энди у бармена.

И бармен выдал ему все, что знал про вдову. И шепотом добавил, что, по его мнению, в Илиуме, в штаб-квартире Сталепрокатно-сталелитейной компании, знают об этом романе и не очень его одобряют.

– Ну скажи на милость, – спросил бармен у Энди, – что молодой нью-йоркской актрисе делать у нас в Креоне?

Женщина называла себя сценическим псевдонимом, Хильди Мэтьюс. Бармен понятия не имел, кто был ее мужем.

Энди зашел в зал для танцев, чтобы попросить своих Трубадуров играть немного приличнее – для плачущей женщины на поле для гольфа, – но застал там еще и Эрвина Бордерса. Бордерс, грузный, серьезный дядька, попросил группу сыграть «Индейский зов любви» как можно громче.

– Громче? – удивился Энди.

– Чтобы она услышала и пришла сюда, – сказал Бордерс. – Ума не приложу, куда она запропастилась. Оставил ее на террасе, с женщинами… всего на минуту! А она словно испарилась.

– Может, ей надоели разговоры о трубах? – спросил Энди.

– Трубы ее очень даже интересуют, – сказал Бордерс. – От женщины с такой внешностью трудно этого ожидать, но мои рассказы о заводе она может слушать часами. И ей никогда не бывает скучно.

– А «Зов любви» ее вернет?

Бордерс промямлил что-то неразборчивое.

– Прошу прощения?

Бордерс покраснел и насупился.

– Я сказал, – буркнул он, – что это наша мелодия.

– Понятно, – кивнул Энди.

– И зарубите себе на носу: я собираюсь на ней жениться, – сказал Бордерс. – Сегодня мы объявим о нашей помолвке.

Энди отвесил легкий поклон.

– Поздравляю. – Он поставил стаканы на стул и взял в руки кларнет. – «Индейский зов любви», ребята. И погромче!

Музыканты замешкались. Они не торопились играть, все пытались что-то сказать.

– Что случилось? – спросил Энди.

– Прежде чем мы начнем, – сказал клавишник, – тебе не мешало бы узнать, для кого мы играем, для чьей вдовы.

– И чьей?

– Я и не знал, что он так знаменит, – встрял Бордерс. – Упомянул его имя, и твои ребята чуть со стульев не попадали.

– Кто?

– Наркоман, алкоголик, избивавший жену, донжуан, которого в прошлом году застрелил ревнивый муж-рогоносец, – возмущенно сообщил Бордерс. – Не понимаю, что вы все так восхищаетесь этим типом?

И он назвал имя человека, который, наверное, был величайшим джазменом всех времен и народов.

– Я решила, что вы уже не придете, – сказала она, увидев Энди.

– Пришлось играть песню на заказ. Кое-кто попросил нас сыграть «Индейский зов любви», громко, во всю мочь.

– А! – сказала она.

– Вы слышали и не пришли?

– А что, от меня этого ждали?

– Он сказал, что это «ваша мелодия».

– Это он так считает. Думает, что это лучшая песня в мире.

– А как вы вообще познакомились? – спросил Энди.

– У меня совсем не было денег, я искала работу, все равно какую. В Нью-Йорке Сталепрокатно-сталелитейная компания отмечала юбилей. Им нужна была актриса для торжественного открытия. Роль получила я.

– И какую?

– Меня нарядили в золотую фольгу, дали корону из водопроводных тройников и представили, как Мисс Новые Возможности Трубопрокатного Бизнеса в Золотые Шестидесятые. На этом мероприятии присутствовал и Эрвин Бордерс.

Она залпом осушила стакан.

– Будем, – сказала она.

– Будем, – согласился он.

Она отобрала у него второй стакан.

– Извините, но мне надо выпить и это тоже.

– И еще десять стаканов?

– Если этот десяток стаканов даст мне силы вернуться к этим людям, этим огням, этим трубам, я выпью все десять. И даже больше.

– Что, так все плохо? – спросил он.

– Зачем я вышла сюда? – выдохнула она. – Лучше бы я оставалась там!

– Иногда самая большая ошибка, – сказал Энди, – это отойти в сторонку и задуматься. Очень легко потерять решимость.

– Ансамбль играет так тихо, что я почти не слышу музыки, – заметила она.

– Они знают, чья вдова их слушает, – сказал он, – и замолкли бы совсем, если бы могли.

– Вот как. Они знают. И вы знаете.

– Он… Он что, ничего вам не оставил?

– Долги. Двух дочерей, за которых я ему благодарна.

– А его труба?

– Похоронена вместе с ним. Вы могли бы принести мне еще выпить?

– Еще один стакан, и вы отправитесь к жениху ползком.

– Я вполне способна о себе позаботиться. И не надо меня опекать.

– Простите.

Женщина легонько, мелодично икнула.

– Как же не вовремя, а… Но это не от выпивки!

– Да, я вам верю.

– Не надо. Не верите, я знаю. Хотите, проведем тест? Что мне сделать? Пройти по прямой или сказать какое-нибудь заковыристое слово?

– Не нужно.

– Вы же не верите, что я люблю Эрвина Бордерса? – спросила она. – Так вот что я вам скажу: любить у меня получается лучше всего. Не притворяться, а любить, любить по-настоящему. Когда я кого-то люблю, я не сомневаюсь и не раздумываю. Я иду до конца – а сейчас я люблю Эрвина Бордерса.

– Каков счастливчик.

– Хотите скажу, как много я знаю о производстве труб?

– Ну, давайте.

– Я прочла целую книгу о том, как делаются трубы. Пошла в библиотеку и взяла книгу о трубах, только о них.

– И о чем в ней говорится?

С запада, от теннисных кортов, донеслось далекое воркование. Бордерс прочесывал окрестности клуба в поисках своей Хильди.

– Хильди-и-и-и! – кричал он. – Хильди?

– Мне крикнуть «ау»? – спросил Энди.

– Шш-ш, – зашипела она. И снова тихонько икнула.

Эрвин Бордерс повернул в сторону стоянки, его призывы стали тише, а потом смолкли совсем, утонув в окружающей темноте.

– Вы собирались рассказать мне про трубы, – напомнил Энди.

– Давайте лучше поговорим о вас.

– И что вы хотите узнать обо мне?

– А вас обязательно спрашивать или сами придумаете?

Он пожал плечами.

– Провинциальный музыкант. Холостяк. Были красивые мечты. Все впустую.

– Какие мечты?

– Стать музыкантом хотя бы наполовину таким, как ваш муж. Хотите слушать дальше?

– Я люблю слушать чужие мечты.

– Вот, к примеру – любовь.

– Вы никогда не любили?

– Думаю, я бы заметил.

– Можно задать вам нескромный вопрос?

– Про мои способности великого любовника?

– Нет. Это был бы очень глупый вопрос. Я уверена, что в молодости все мужчины – потенциально великие любовники. Просто нужен шанс.

– Задавайте свой нескромный вопрос, – напомнил Энди.

– Сколько вы зарабатываете?

Он ответил не сразу.

– Слишком нескромный, да? – спросила она.

– Да нет, думаю, не умру, если отвечу. – Он произвел в голове кое-какие расчеты и выдал ей честный отчет о своем финансовом положении.

– Ну, весьма неплохо, – сказала Хильди.

– Больше школьного учителя, меньше школьного уборщика, – пошутил он.

– Вы живете в квартире или где?

– В большом старом доме, унаследованном от родителей.

– Если так подумать, вы неплохо устроились, – сказала она. – А вы любите детей? Девочек?

– Вам не кажется, что пора возвращаться к жениху?

– Мои вопросы становятся все более и более нескромными. Ничего не могу поделать, моя жизнь тоже была нескромной. Дикие, очень нескромные вещи происходят со мной всю жизнь.

– Я думаю, нам лучше сменить тему.

Она не обратила внимания на его слова.

– Вот, например, когда я молюсь, чтобы в моей жизни появились определенные люди, они появляются. Когда я была совсем молодой, то молилась, чтобы в меня влюбился великий музыкант – так и случилось. И я тоже его любила, хотя он, наверно, был худшим из всех мужей, каких только можно представить. Вот как я умею любить.

– Аллилуйя, – пробормотал он.

– Потом, когда умер мой муж и мне нечего было есть, меня достали круглосуточные скандалы, я молилась о солидном, внимательном и богатом бизнесмене.

– Так и случилось, – сказал Энди.

– А теперь, когда я вышла сюда, убежала от людей, которые живут только трубами… знаете, о чем я молилась?

– Не-а.

– Чтобы мне принесли выпить. Только и всего. Клянусь честью, больше ни о чем.

– И я принес вам два стакана.

– Но это не все, – сказала она.

– Да?

– Мне кажется, я могу в вас влюбиться, сильно-сильно.

– Боюсь, это не так-то легко.

– Только не для меня. Мне кажется, вы можете стать очень хорошим музыкантом, если вас кто-то вдохновит. А я могу подарить вам огромную и прекрасную любовь, в которой вы так нуждаетесь. Это я вам обещаю.

– Вы делаете мне предложение? – спросил он.

– Да. И если вы мне откажете, я… я не знаю, что сделаю. Заползу в кусты и умру. Я не могу вернуться к этим трубникам, а больше мне некуда деваться.

– И я должен сказать «да»?

– Если хотите сказать «да», скажите.

– Ладно. – Он помолчал, а потом сказал: – Да.

– Мы оба не пожалеем о том, что сейчас случилось, – сказала она.

– А как насчет Эрвина Бордерса?

– Мы окажем ему услугу.

– Серьезно?

– О да. Там на террасе ко мне подошла женщина и прямо сказала, что, женившись на особе вроде меня, он, скорее всего, погубит свою карьеру. Я думаю, она права.

– Из-за нее вы и прятались здесь, в темноте?

– Да. Мне совсем не хотелось портить кому-то карьеру.

– Вы очень заботливы.

– А с вами, – она взяла его под руку, – все по-другому. Я не представляю, как я могла бы навредить вашей жизни. Только наоборот. Вот увидите. Вы увидите.

Глуз

© Перевод. Ю. Гольдберг, 2021

Словечко «синопоба», сокращение от «ситуация нормальная – полный бардак», появилось во время Второй мировой войны и продолжает использоваться довольно широко. Родственное ему «глуз», возникшее примерно в то же время, теперь почти забыто. Оно означает «глубочайшая задница» и достойно лучшей судьбы. Особенно полезно оно для описания неурядиц, возникших не по злому умыслу, а в результате административных сбоев в какой-либо большой и сложной организации.

Так, например, Мелч Рохлер угодил в глуз, работая в «Дженерал фордж энд фаундри компани». Он знал это слово – услышал однажды, и сразу понял, что оно облегает его, точно эластичные нейлоновые плавки. Мелч сидел в глузе в Илиумском отделении компании, которое состояло из пятисот двадцати семи пронумерованных строений. К глузу он пришел классическим путем, то есть стал жертвой временных мер, которые превратились в постоянные.

Мелч Рохлер работал в отделе по связям с общественностью, все сотрудники которого размещались в Строении 22. Но когда Мелч устраивался на службу, в Строении 22 уже не осталось свободных мест, и Мелчу временно выделили стол в кабинете рядом с машинным помещением лифта под самой крышей Строения 181.

Строение 181 не имело никакого отношения к связям с общественностью. За исключением предоставленного самому себе Мелча, здание целиком и полностью принадлежало подразделению, занимавшемуся исследованием полупроводников. У Мелча был общий кабинет – и машинистка – с кристаллографом, доктором Ломаром Хорти. Мелч просидел там восемь лет, чужой для окружающих и призрак для тех, среди кого должен был находиться. Начальство не держало на него зла. О нем просто не вспоминали.

Мелч не увольнялся по простой и вполне уважительной причине – у него на руках была тяжелобольная мать. Но за покорность глузу приходилось платить высокую цену. Мелча одолела апатия, он стал желчным и чрезвычайно замкнутым.

А потом, когда пошел девятый год работы Мелча в компании, а ему самому исполнилось двадцать девять, в дело вмешалась судьба. Она направила жир из кафетерия, расположенного в Строении 181, в шахту лифта. Жир скопился на подъемном механизме, воспламенился, и Строение 181 выгорело дотла.

Но в Строении 22, где должен был сидеть Мелч, по-прежнему не хватало места, и ему временно выделили кабинет в цоколе Строения 523, рядом с последней остановкой автобуса, курсировавшего по территории компании.

В Строении 523 располагался спортивный комплекс.

Одно достоинство у нового кабинета все-таки было: сотрудники посещали комплекс только в нерабочее время и по выходным, так что в служебные часы никто не плавал, не играл в боулинг, не танцевал и не закидывал мяч в баскетбольную корзину у Мелча над головой. Звуки веселья его не только отвлекали бы, но и дразнили, что было бы совсем невыносимо. Все эти годы у Мелча, ухаживавшего за больной матерью, не оставалось времени для развлечений.

Еще одна приятная перемена заключалась в том, что Мелч наконец-то стал начальником. В своем спортивном комплексе он был настолько изолирован от остальных, что не мог пользоваться услугами чужой машинистки. Ему теперь полагалась собственная.

Мелч сидел в своем новом кабинете, прислушиваясь к стуку капель из протекающего душа за стенкой, и ждал прихода новой барышни.

Было девять часов утра.

Мелч вздрогнул: наверху гулко хлопнула входная дверь. Наверное, в здание вошла новая машинистка, потому что больше ни у кого в мире не могло быть здесь никаких дел.

Мелчу не было нужды вести девушку через баскетбольную площадку, мимо дорожек для боулинга, потом вниз по металлической лестнице и дощатому настилу к своему кабинету. Сотрудники административно-хозяйственного отдела обозначили путь стрелками, на каждой из которых имелась надпись: «Отдел по связям с общественностью, сектор общих ответов».

Сектором общих ответов отдела по связям с общественностью на протяжении всей своей нелепой карьеры в компании был Мелч. Он отвечал на письма, адресованные просто «Дженерал фордж энд фаундри компани», которые логика не позволяла направить никакому конкретному подразделению. Половина таких писем были просто бессмысленными. Мелчу вменялось в обязанность вежливо отвечать даже на самые глупые и бессвязные письма, демонстрируя то, что неустанно демонстрировал отдел по связям с общественностью – у «Дженерал фордж энд фаундри компани» сердце большое, как целый мир.

Мелч услышал, как новая барышня осторожно спускается по лестнице. Вероятно, она не очень доверяла указателям. Ее шаги были нерешительными и временами слишком легкими, словно девушка шла на цыпочках.

Послышался скрип двери, на который тут же отозвалось какое-то жуткое, неестественное эхо, многократно отраженное эхо. Девушка свернула раньше времени и по ошибке открыла дверь в плавательный бассейн.

Отпущенная на свободу дверь с громким стуком захлопнулась.

Девушка снова пошла, теперь уже правильной дорогой. Деревянный настил скрипел и хлюпал у нее под ногами. Она постучала в дверь сектора общих ответов отдела по связям с общественностью.

Мелч открыл.

И замер, как громом пораженный. Ему улыбалась самая жизнерадостная и самая хорошенькая девушка из всех, каких он когда-либо видел. Новехонькая, свежеотчеканенная особа женского пола никак не старше восемнадцати лет.

– Мистер Рохлер? – спросила она.

– Да? – сказал Мелч.

– Я Фрэнсин Пефко. – С очаровательной скромностью она склонила свою милую головку. – Вы мой новый начальник.

От смущения Мелч почти лишился дара речи, поскольку в секторе общих ответов такой девушке было явно не место. Мелч предполагал, что ему пришлют унылую и скучную женщину, работящую, но ограниченную, которая с мрачной покорностью смирится с никчемным начальником и убогой обстановкой. Он не принял в расчет перфокарточную машину отдела кадров, для которой девушка – просто девушка.

– Входите… входите, – растерянно пробормотал Мелч.

Фрэнсин вошла в жалкий тесный кабинет, по-прежнему улыбаясь, излучая оптимизм и здоровье. Она явно только что устроилась на работу в компанию, поскольку принесла с собой все брошюры, которые в первый день выдают новичкам.

И подобно многим девушкам в свой первый рабочий день, Фрэнсин оделась – по выражению одной из брошюр – чересчур нарядно. Каблуки ее туфель были слишком тонкими и высокими. Платье легкомысленное и дерзкое, с целым созвездием сверкающей бижутерии.

– Здесь мило, – сказала она.

– Правда? – удивился Мелч.

– Это мой стол? – спросила девушка.

– Да, – подтвердил Мелч. – Ваш.

Фрэнсин пружинисто опустилась на вращающийся стул, сдернула чехол с пишущей машинки, скользнула пальцами по клавишам.

– Я готова приступить к делу, как только вы скажете, мистер Рохлер, – сообщила она.

– Да… конечно, – кивнул Мелч.

Он боялся приступать к делу, потому что не находил способа представить свою работу в выгодном свете. Стоит им начать, и это юное существо поймет всю бесконечную никчемность самого Мелча и его служебных обязанностей.

– Это первая минута первого часа первого дня моей первой в жизни работы, – объявила Фрэнсин. Глаза ее сияли.

– Правда? – спросил Мелч.

– Да, – подтвердила Фрэнсин.

Потом, сама того не подозревая, Фрэнсин Пефко произнесла несколько слов, необыкновенная поэтичность которых потрясла Мелча. Эта фраза с безжалостностью великой поэзии напомнила Мелчу, что его главные опасения относительно Фрэнсин носят не производственный, а эротический характер.

Фрэнсин сказала вот что:

– Я пришла сюда прямо из «цветника».

Она имела в виду всего лишь центр приема и распределения, созданный компанией для новых сотрудниц и немедленно получивший название «цветник».

Однако воображению Мелча предстал благоуханный сад, где хорошенькие молодые женщины вроде Фрэнсин раскрываются на клумбах, как бутоны, тянут головки к солнцу, добиваясь внимания энергичных и успешных молодых людей. Такие прекрасные существа не могли иметь ничего общего с мужчиной, который давно и безнадежно сидел в глузе.

Мелч с беспокойством посмотрел на Фрэнсин. Она, такая свежая и желанная, только что из «цветника», совсем скоро обнаружит, насколько жалкая работа у ее начальника. А еще она поймет, что ее начальника не назовешь настоящим мужчиной.

* * *

Обычно по утрам рабочая нагрузка сектора общих ответов составляла примерно пятнадцать писем. В то утро, когда к работе приступила Фрэнсин Пефко, ответа ждали всего три письма.

Одно было от мужчины из психиатрической лечебницы. Он утверждал, что вычислил квадратуру круга. За это он хотел сто тысяч долларов и свободу. Второе письмо прислал десятилетний мальчик, желавший стать пилотом первой ракеты, которая полетит на Марс. В третьем письме женщина жаловалась, что не может отучить свою таксу лаять на пылесос компании «Дженерал фордж энд фаундри».

К десяти часам Мелч и Фрэнсин разделались со всеми тремя письмами. Фрэнсин подшила их в папку вместе с копиями вежливых ответов Мелча. В шкафу для хранения документов больше ничего не было. Все старые папки сектора общих ответов погибли при пожаре в Строении 181.

В работе наступило временное затишье.

Фрэнсин едва ли могла заняться чисткой пишущей машинки – новенький механизм и так сверкал. Мелчу было трудно с серьезным видом рыться в бумагах, поскольку у него на столе лежал всего один документ: краткое напоминание, что начальники должны решительно бороться с перерывами на кофе.

– Пока все? – спросила Фрэнсин.

– Да, – ответил Мелч. Он вглядывался в лицо девушки – не мелькнет ли на нем насмешливое выражение. Но ничего не заметил. – Вы… так уж вышло, что сегодня мало работы, – сказал он.

– Когда приходит почтальон? – спросила Фрэнсин.

– Почтовая служба не забирается в такую даль, – сказал Мелч. – Когда я утром иду на работу, а потом возвращаюсь с обеда, то беру наши письма в почтовом отделении компании.

– А, – произнесла Фрэнсин.

Протекающие головки душа за стенкой вдруг решили шумно вдохнуть. Потом их носовые ходы, похоже, прочистились, и стук капель возобновился.

– Наверное, у вас временами бывает много работы, мистер Рохлер? – с трепетом спросила Фрэнсин; перспектива кипучей деятельности вызывала у нее приятное волнение.

– Бывает довольно много, – подтвердил Мелч.

– А когда к нам приходят люди, что мы для них делаем? – поинтересовалась Фрэнсин.

– Люди? – не понял Мелч.

– Разве у нас не отдел по связям с общественностью? – удивилась Фрэнсин.

– Да… – сказал Мелч.

– И когда же приходят люди?

Фрэнсин окинула взглядом свой в высшей степени презентабельный наряд.

– Боюсь, люди так далеко не забираются.

Мелч чувствовал себя хозяином самой долгой и самой скучной вечеринки, которую только можно представить.

– О… – протянула Фрэнсин и посмотрела на окно комнаты. Из окна, находившегося в восьми футах над полом, открывался вид на изнанку конфетной обертки, лежащей в проходе между зданиями. – А как же люди, с которыми мы работаем? – спросила девушка. – Разве они не снуют весь день туда-сюда?

– Боюсь, мы больше ни с кем не работаем, мисс Пефко, – сказал Мелч.

– О… – произнесла Фрэнсин.

Сверху послышался устрашающий хлопок паропровода. Огромная батарея отопления в крошечном кабинете принялась шипеть и плеваться.

– Почему вы не читаете брошюры, мисс Пефко? – спросил Мелч. – Может, вам стоит с ними ознакомиться?

Фрэнсин кивнула, желая угодить начальнику. Потом немного подумала и начала улыбаться. Натянутая улыбка была первым признаком того, что Фрэнсин считает новое место работы не таким уж веселым. Читая брошюры, она слегка нахмурилась.

На стене тикали часы. Каждые тридцать секунд раздавался щелчок, и минутная стрелка почти незаметно сдвигалась. До обеда оставался час и пятьдесят одна минута.

– Ха, – фыркнула Фрэнсин, комментируя что-то из прочитанного.

– Прошу прощения? – сказал Мелч.

– Здесь каждую пятницу вечером устраиваются танцы – прямо в этом здании, – объяснила Фрэнсин, отрывая взгляд от брошюры. – Вот почему наверху все так разукрашено, – прибавила она.

Девушка имела в виду, что на баскетбольной площадке были развешены японские фонарики и серпантин. По всей вероятности, следующая вечеринка планировалась в деревенском стиле, потому что в углу стоял настоящий стог сена, а на стенах в художественном беспорядке висели тыквы, сельскохозяйственные орудия и снопы из кукурузных початков.

– Я люблю танцевать, – сообщила Фрэнсин.

– Угу, – промямлил Мелч. Он никогда не танцевал.

– Вы с женой много танцуете, мистер Рохлер? – спросила Фрэнсин.

– Я не женат, – сказал Мелч.

– О! – Фрэнсин зарделась и, поджав губы, снова уткнулась в брошюру. Когда краска сошла с ее щек, она подняла голову. – Вы играете в боулинг, мистер Рохлер?

– Нет, – тихим, напряженным голосом сказал Мелч. – Я не танцую. Я не играю в боулинг. Боюсь, я почти ничем не занимаюсь, кроме ухода за матерью, которая болеет уже много лет.

Мелч закрыл глаза. Укрывшись за пурпурной тьмой опущенных век, он размышлял о жестокости жизни – о том, что жертвы не зря называются жертвами. Заботясь о больной матери, он многого лишился.

Открывать глаза не хотелось, поскольку Мелч знал: то, что он увидит на лице Фрэнсин, ему не понравится. Он не сомневался, что на ангельском личике Фрэнсин будет написана самая жалкая из всех положительных оценок – уважение. А к уважению неизбежно примешается желание оказаться как можно дальше от этого неудачливого и скучного мужчины.

Чем больше Мелч думал о том, что увидит, открыв глаза, тем меньше ему хотелось их открывать. Часы на стене вновь щелкнули, и Мелч понял: еще тридцати секунд пристального взгляда мисс Пефко ему не выдержать.

– Мисс Пефко, – произнес он, не открывая глаз. – Не думаю, что вам здесь понравится.

– Что? – сказала Фрэнсин.

– Возвращайтесь в «цветник», мисс Пефко, – сказал Мелч. – Расскажите там о ненормальном, которого вы нашли в подвале Строения 523. Потребуйте нового назначения.

Мелч открыл глаза.

Лицо Фрэнсин было бледным и напряженным. Удивленная и испуганная, она едва заметно покачала головой.

– Вы… я вам не понравилась, мистер Рохлер? – спросила девушка.

– Дело совсем не в этом. – Мелч встал. – Просто уходите отсюда – ради собственного блага.

Фрэнсин тоже встала, продолжая качать головой.

– Тут не место для такой милой, умной, работящей и очаровательной девушки, как вы, – нервно сказал Мелч. – Останетесь здесь – сгниете!

– Сгнию? – повторила Фрэнсин.

– Как я, – сказал Мелч. Путаясь в словах, он изложил историю своей жизни в глузе. Потом, красный как рак и опустошенный, повернулся спиной к Фрэнсин. – Прощайте, мисс Пефко, – сказал он. – Был чрезвычайно рад с вами познакомиться.

Фрэнсин неуверенно кивнула. Она ничего не ответила. Часто моргая, собрала вещи и вышла.

Мелч снова сел за стол и закрыл лицо руками. Он прислушивался к удаляющимся шагам мисс Пефко и ждал громкого, гулкого хлопка входной двери, который скажет, что мисс Пефко навсегда ушла из его жизни.

Он все ждал и ждал буханья двери, пока не стало ясно, что Фрэнсин умудрилась выйти беззвучно.

А потом он услышал музыку.

Это была запись популярной песенки, дешевой и глупой, но многократное эхо в пустых помещениях Строения 523, накладываясь само на себя, сделало мелодию таинственной, фантастической и волшебной.

Мелч поднялся наверх, навстречу музыке. Он обнаружил ее источник – большой проигрыватель у стены гимнастического зала. Мелч слабо улыбнулся. Значит, музыка была маленьким прощальным подарком от Фрэнсин.

Он подождал, пока закончится пластинка, потом выключил проигрыватель. Вздохнул и обвел взглядом украшения и игрушки.

Если бы Мелч поднял взгляд до уровня балкона, то увидел бы, что Фрэнсин еще не ушла. Она сидела в кресле первого ряда, облокотившись на перила из труб.

Но Мелч не смотрел наверх. Думая, что в зале больше никого нет, он уныло попытался сделать несколько танцевальных па – без всякой надежды на успех.

И тут Фрэнсин заговорила:

– Помогло?

Мелч испуганно поднял голову.

– Помогло? – повторила она.

– Помогло? – переспросил Мелч.

– Музыка подняла вам настроение? – пояснила Фрэнсин.

Мелч обнаружил, что не знает, как ответить на этот вопрос.

Фрэнсин не стала дожидаться ответа.

– Я подумала, что музыка вас немного развеселит, – сказала она. Потом покачала головой. – Конечно, я не надеялась что-то изменить. Просто… – Девушка пожала плечами. – Понимаете… а вдруг она хоть немного поможет.

– Это… спасибо за заботу, – промямлил Мелч.

– Помогло? – спросила Фрэнсин.

Мелч задумался и дал честный ответ – неопределенный.

– Да… – сообщил он. – Я… думаю, помогло. Немного.

– Можно всегда включать музыку, – сказала Фрэнсин. – Здесь тонны пластинок. И я подумала, что музыка – это еще не все.

– Да? – сказал Мелч.

– Вы можете плавать, – заявила Фрэнсин.

– Плавать? – изумился Мелч.

– Именно, – подтвердила Фрэнсин. – Будете как голливудская кинозвезда в собственном бассейне.