Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 84 страниц)

Трофей

© Перевод. М. Загот, 2021

Если в день Страшного суда Господь спросит Пола, где должно находиться место его последнего упокоения – в раю или в аду, Пол скорее всего ответит: по его собственным и по космическим стандартам ему уготован ад – за ужасную вещь, совершенную им. Не исключено, что Всемогущий, во всей Его мудрости, возразит: мол, в общем и целом Пол прожил вполне безвредную жизнь, а за то, что он совершил, его уже и так изрядно помучила совесть.

Ослепительные впечатления военнопленного в Судетах со временем отползли в прошлое и утратили свой тревожный лоск, но одно пугающее воспоминание отказывалось уходить из подкорки Пола. Как-то за ужином добродушные подначки жены вызвали к жизни то, о чем он добросовестно старался забыть. Перед вечером Сью общалась с соседкой, госпожой Уорд, и та показала ей изысканный столовый сервиз из серебра на двадцать четыре персоны – Сью с удивлением узнала, что этот сервиз заполучил и вывез из воюющей Европы господин Уорд.

– Дорогой, – подзадорила Сью мужа, – неужели и ты не мог привезти оттуда что-нибудь стоящее?

Едва ли немцы могли предъявить Полу большие претензии, обвинить в мародерстве – все его трофеи ограничивались ржавой и плохо изогнутой саблей люфтваффе. Между тем его товарищи по мытарствам в русской зоне в период послевоенной анархии и свободного предпринимательства в чистом виде, длившийся несколько недель, вернулись домой, груженные сокровищами, как испанские галеоны, а Пол ограничился своей дурацкой реликвией. Как и другие, он располагал несколькими неделями и мог отыскать и забрать все, что душе угодно, однако его первые часы гуляки-завоевателя оказались и последними. Некий образ, надломивший его дух и изрядно унявший ненависть к врагу, образ, впоследствии так терзавший его, начал формироваться славным весенним утром 8 мая 1945 года в Судетах.

Пол и его товарищи по военному плену в Хеллендорфе не сразу свыклись с отсутствием охранников – те благоразумно сделали ноги еще прошлым вечером, намылившись в леса и холмы. Вместе с двумя другими американцами Пол неуверенно продвигался по кишащей людьми дороге в направлении Петерсвальда – еще одна деревушка на пятьсот очумевших от войны душ. Над человеческими реками, текшими в обоих направлениях, висел один и тот же вопль-стон: «Русские идут!» Преодолев в этой компании четыре утомительных километра, троица американцев расположилась на бережку ручья, пробегавшего через Петерсвальд, и парни начали гадать: как добраться до своих? Правда ли, что русские убивают на своем пути все живое? Рядом с ними в полутьме, забившись в конурку, сидел белый кролик и прислушивался к непривычному шуму извне.

Троица не разделяла ужаса, которым была охвачена деревня, и не испытывала особой жалости.

– Бог все видит – эти безмозглые наглецы давно напрашивались, – сказал Пол, и его товарищи в ответ мрачно ухмыльнулись. – После всего, что наворотили эти немцы, русским можно простить любой их фортель, – добавил Пол, и его спутники согласно закивали. Втроем они молча сидели и смотрели, как мечутся мамаши, распихивая детишек по погребам, другие суетливой цепочкой тянутся вверх по холму, чтобы укрыться за деревьями, а третьи, прихватив самые ценные пожитки, бросали насиженные места и вливались в текущий по дороге людской поток.

Идущий размашистым шагом младший капрал английской армии – глаза чуть навыкате – крикнул им с дороги:

– Ребята, лучше тут не рассиживайтесь – они уже в Хеллендорфе!

На западе появилось облако пыли, загромыхали грузовики, бросились врассыпную перепуганные беженцы – и в деревню вошли русские, они предлагали потрясенным горожанам сигареты, а тех, кто рискнул высунуть нос на улицу, одаривали влажными горячими поцелуями. Пол, со смехом выкрикивая «Американец! Американец!» поверх яростной аккордеонной музыки, что неслась из грузовиков с красными звездами, резво вокруг этих грузовиков запрыгал и был вознагражден: освободители бросили ему несколько буханок хлеба и кусков мяса. Возбужденные и счастливые, все трое, едва не роняя запасы съестного, вернулись к своему ручейку и усердно принялись за трапезу.

Тем временем все остальные – чехи, поляки, югославы, русские, устрашающая орда разъяренных рабов немецкого рейха – начали крушить и предавать огню все подряд, мародерствовать просто так, куража ради, следуя в кильватере Советской армии. Сбившись в кучки по три-четыре человека, недавние рабы систематически взялись за близлежащие дома – они выламывали двери, до полусмерти пугали жильцов и забирали себе все, к чему лежала душа. Такой разорительный налет не мог оставить безучастным никого – Петерсвальд представлял собой узкое поселение глубиной в один дом по каждую сторону дороги. Когда к вечеру над деревней воцарилась луна, Полу пришло в голову, что каждый дом перевернула сверху донизу не одна тысяча человек.

Он и его друзья наблюдали за мародерами – а те трудились в поте лица – и кисло улыбались всякой попадавшей в поле зрения новой группе. К одной такой группе присоединилась пара ликующих шотландцев, и вот они, опьяненные веселым разгулом, остановились поболтать с американцами. У каждого был шикарный велосипед, какие-то бесчисленные кольца, часы, бинокли, камеры и прочие замечательные безделушки.

– Тут ведь что получается, – пояснил один из них, – не сидеть же сиднем, когда вокруг такое творится? Может, другого такого дня в твоей жизни не будет. Вы же победители – значит, имеете право на все, что пожелаете.

Три американца – по инициативе Пола – между собой это обсудили и убедили друг друга: если они пограбят дома противника, никто не бросит в них за это камень. И вот все трое штурмом взяли ближайший дом, в котором никого не было с той минуты, когда они пришли в Петерсвальд. В доме уже изрядно покуролесили: все окна без стекол, все ящики – на полу, вся одежда содрана с вешалок, в шкафах – шаром покати, подушки и матрацы вспороты и выпотрошены. Предшественники Пола и его друзей уже обшарили все, что было перерыто до них, и осталась только какая-то драная одежда да кое-что из посуды.

Они решились войти в это разоренное гнездо уже под вечер и не нашли там ничего, что могло бы представлять для них интерес. Пол сказал, что этот дом и в лучшие времена едва ли был полной чашей, его обитатели явно жили в бедности. Мебель была убогая, стены потрескались, фасад тоже нуждался в ремонте и покраске. Но вот Пол поднялся по лесенке на крохотный второй этаж и обнаружил там удивительную комнату – она не вписывалась в общую картину обнищания. Это была спальня – яркие цвета, изящная мебель, картины со сказочными сюжетами на стенах в веселую полоску, свежевыкрашенное дерево. На полу унылым холмиком громоздились детские игрушки – они не понадобились даже мародерам. Единственный предмет во всем доме, вообще оставленный без внимания, был прислонен к стене у изголовья кровати.

– Ты посмотри, это же пара детских костылей, черт меня дери.

Не найдя ничего ценного, американцы решили, что для охоты за сокровищами уже темновато – стало быть, пора заняться ужином. Благодаря русским еды у них с собой было достаточно, но им показалось, что этот день надо отметить по-особому – курочка, молоко, яйца и даже кролик лишними не будут. В поисках этих деликатесов троица разделилась, чтобы зачистить близлежащие амбары и фермерские дворы.

Пол заглянул в сарай на задворках дома, в котором они надеялись разжиться. Но если тут и была раньше какая-то живность, подумал Пол, ее уже увели на восток несколько часов назад. На земляном полу возле двери валялось несколько картофелин, но это было все. Он распихал картошку по карманам и уже собрался идти дальше, но тут услышал в углу какой-то шорох. Шорох повторился. Глаза Пола вскоре привыкли к темноте, и он разглядел кроличью клетку, в которой сидел упитанный белый кролик, он пошмыгивал розовым носом и прерывисто дышал. Потрясающая удача – гвоздь программы для предстоящего банкета! Пол открыл дверцу и за уши – тот и не думал сопротивляться – извлек зверька из клетки. Пол в жизни не убивал кролика своими руками и теперь засомневался: а как именно его убить? Наконец он положил голову кролика на колоду для рубки мяса и размозжил ему голову тыльной стороной топора. Кролик несколько секунд вяло подергался и умер.

Довольный собой, Пол принялся освежевывать и потрошить кролика, отрезал лапку себе на счастье – придут же лучшие дни! Закончив, он остановился в дверях сарая – перед ним была мирная жизнь, закат, горстка понурых немецких солдат брела куда-то к своим домам, сдав последний очаг сопротивления. Вместе с ними тащились и гражданские – те, что утром шли за спасением в противоположную сторону, но наступление русских заставило их вернуться.

Вдруг Пол увидел, что от тягостной процессии отделились три фигуры и направились к нему. Перед разоренным домом они остановились. В груди Пола волной всколыхнулась жалость, вспыхнули угрызения совести: ведь это их дом и сарай, подумал Пол, этот старик, женщина и мальчик-калека живут в этом доме. Женщина плакала, мужчина качал головой. Мальчик пытался привлечь их внимание, что-то говорил и показывал в сторону сарая. Пол стоял в тени, и хозяева не видели его, но едва они вошли в дом, он убежал с кроликом в руках.

Свою добычу Пол положил к бугорку, выбранному товарищами для костра, отсюда, через поваленные бурей тополя, он видел тот самый сарай. Кролика вместе с другими трофеями положили на импровизированную скатерть неподалеку.

Друзья готовили пищу, а Пол, не отрывавший глаз от сарая, вскоре заметил, как из дома вышел мальчик и заспешил – насколько ему позволяли костыли – к сараю. Он скрылся за дверью – и наступила долгая, невыносимая тишина. До Пола донесся слабый вскрик – и мальчик появился в дверном проеме, держа в руках нежную белую шкурку. Он потер ею щеку, потом опустился на дверной порог, зарыл лицо в мех и разрыдался.

Пол отвернулся и больше в сторону сарая не посмотрел. Его друзья ребенка не видели, и Пол ничего им не сказал. Когда они уселись за трапезу, один из них вспомнил Господа:

– Отче Наш, мы благодарим Тебя за пищу, ниспосланную нам…

Дорога к своим заняла много времени, пришлось пройти не одну деревню, и товарищи Пола прихватили с собой немало немецких сокровищ. Пол же по какой-то причине принес домой лишь один трофей – ржавую и сильно искривленную саблю люфтваффе.

Только ты и я, Сэмми

© Перевод. М. Загот, 2021

1

Этот рассказ – про солдат, но военным я бы его не назвал. Когда эта история случилась, война уже закончилась, так что скорее это рассказ об убийстве. Никакой загадки тут нет – просто убийство.

Меня зовут Сэм Клайнханс. Имя немецкое, и я с сожалением должен сказать, что какое-то время перед войной мой отец имел отношение к немецко-американскому Бунду в Нью-Джерси. Когда он понял, чем они там занимаются, он быстренько унес оттуда ноги. Но многие из наших краев прилипли к Бунду основательно. Помню, несколько семей на нашей улице пришли в бешеный восторг от того, что Гитлер творил в родимом отечестве, в итоге они все продали и махнули на жительство в Германию.

Кое-кто из их детей был моим ровесником, и когда Америка ввязалась в войну и я пехотинцем отправился в Европу, меня какое-то время мучил вопрос: не придется ли мне стрелять в кого-то из моих корешей? Насколько я знаю, до этого дело не дошло. Позже мне стало известно, что большинство этих молодых бундовцев, принявших немецкое гражданство, загремели пехотинцами на русский фронт. Кому-то досталась мелкая разведывательная работа, им приказали потихоньку внедриться в американские войска, но таких оказалось мало. Немцы им ни черта не доверяли – по крайней мере именно это написал отцу один из бывших соседей с просьбой о поддержке от Американского общества по оказанию помощи. Этот же человек написал, что готов на все, лишь бы вернуться в Штаты – подозреваю, так думали они все.

Когда мы наконец вступили в войну, близость к этой публике и штучки Бунда сделали меня очень чувствительным к моему немецкому происхождению. Наверное, в глазах многих я выглядел придурком, когда распространялся о преданности, о борьбе за правое дело и тому подобной героике. Не скажу, что остальные парни в нашей армии во все это не верили – просто говорить об этом было как-то не модно. Тогда, во времена Второй мировой.

Сейчас, вспоминая ту эпоху, я знаю – наивности мне было не занимать. Помню, к примеру, что я сказал утром восьмого мая, когда война с Германией закончилась.

– Не замечательно ли это? – вскричал я.

– Что не замечательно? – спросил рядовой Джордж Фишер и поднял бровь, будто сказал нечто весьма глубокомысленное. Он почесывал спину о прядь колючей проволоки и скорее всего думал о чем-то другом. Наверное, о еде, сигаретах или даже о женщинах.

Вступать в беседу с Джорджем на глазах у коллег – это был не самый умный поступок. Друзей в лагере у него не осталось, а если кто пытался с ним корешиться, тот рисковал изведать полное одиночество. Все мы крутились на территории лагеря, и Джордж и я случайно – как мне тогда казалось – очутились рядом у ворот.

В нашем лагере для военнопленных немцы назначили его старшим над американцами. Якобы потому, что он умел говорить по-немецки. Джордж, во всяком случае, эту привилегию использовал как следует. Он был намного толще любого из нас – так что, вполне возможно, в ту минуту думал о женщинах. Примерно через месяц после того как нас взяли в плен, все мы, кроме него, эту тему закрыли. Ведь все мы – кроме Джорджа – восемь месяцев жили на одной картошке, поэтому, повторюсь, тема женщин была не более популярна, чем разговор о выращивании орхидей или игре на цитре.

Если бы передо мной явилась Бетти Грейбл и пообещала сделать все, что моей душе угодно, я скорее всего попросил бы ее приготовить для меня сандвич с ореховым маслом и желе. Но в тот день на встречу с Джорджем и мной спешила отнюдь не Бетти, а русская армия. И мы вдвоем стояли у изгиба дороги перед тюремными воротами и слушали, как в долине, начиная подъем в нашу сторону, завывают русские танки.

Большие пушки с северной стороны, которые грохотали целую неделю и трясли оконные рамы нашей тюрьмы, сейчас молчали, а наши охранники за ночь испарились. Раньше на дороге не двигалось ничего, кроме случайных крестьянских повозок. Сейчас там активно суетились люди, они кричали, толкались, спотыкались, бранились – хотели через холмы перебраться к Праге до того, как их схватят русские.

Подобного рода страх легко распространяется среди людей, которым совершенно нечего бояться. Все, кто бежал от русских, вовсе не были немцами. К примеру, помню, как английский младший капрал на наших с Джорджем глазах улепетывал в направлении Праги, будто за ним гнался сам дьявол.

– Эй, янки, шевелитесь! – велел он нам, запыхавшись. – Русские в двух милях отсюда. Вы же не хотите дожидаться их?

Когда ты полуголоден, а к английскому капралу это явно не относилось, тут есть свой плюс: думаешь только о том, как бы поесть.

– Ты все перепутал, братишка, – крикнул я ему. – Если не ошибаюсь, мы с ними союзники.

– Они не спрашивают, откуда ты взялся, янки. Они просто стреляют в кого ни попадя – так, для смеха.

И он скрылся за поворотом.

Я засмеялся и повернулся к Джорджу – тут меня ждал сюрприз. Его короткие толстые пальцы теребили рыжую копну волос, а похожее на луну лицо побелело – он смотрел туда, откуда должны были прийти русские. Лицо его отражало нечто, чего раньше мы никогда не видели: испуг.

До сих пор Джордж всегда был на высоте положения, независимо от того, с кем приходилось иметь дело: с нами или с немцами. Толстокожий, он умел блефовать и мог выкрутиться из любого положения.

Многие из его военных рассказов наверняка произвели бы впечатление на Элвина Йорка. Все мы были из одной дивизии, кроме Джорджа. Он попал в лагерь сам по себе и, по его словам, был на фронте с самого дня высадки союзников. Мы же, совершенно зеленые, попали в плен во время немецкого контрнаступления, проведя в зоне боевых действий всего неделю. Джордж успел понюхать пороху и претендовал на уважение. Он его получал – ему завидовали, но уважали. Но все это прошло, когда убили Джерри.

– Еще раз назовешь меня стукачом, приятель, я тебе всю рожу расквашу, – сказал он одному парню, чей шепоток случайно подслушал. – Сам знаешь, будь у тебя возможность, ты сделал бы то же самое. Охранники – придурки, я этим пользуюсь. Они думают, я на их стороне, вот и относятся ко мне хорошо. Вам-то что, хуже от этого? Нет. Ну и не лезьте не в свое дело.

Это случилось через несколько дней после побега, когда Джерри Салливена убили. Кто-то предупредил охрану о побеге. По крайней мере на это было очень похоже. Они ждали по ту сторону забора, у устья тоннеля – и Джерри вылез первым. Они могли и не стрелять в него, но выстрелили. Возможно, Джордж ни о чем охрану не предупреждал, но все мы в этом сильно сомневались – когда его не было поблизости.

Никто ничего не сказал ему прямо в лицо. Джордж ведь был крепыш и здоровяк, если помните, и продолжал наращивать мясо и дурной нрав, а мы потихоньку превращались в анемичные огородные пугала.

Но сейчас, с приближением русских, Джордж явно занервничал.

– Давай рванем в Прагу, Сэмми, – предложил он. – Только ты и я, так будет быстрее.

– Ты что, спятил? – спросил я. – Нам ни от кого не надо убегать, Джордж. Мы только что выиграли войну, а ты ведешь себя так, будто мы ее проиграли. До Праги, кстати говоря, шестьдесят миль. Русские появятся здесь через час-другой, очень может быть, они дадут грузовики – отвезти нас к своим. Спокойно, Джордж, ты разве слышишь, что кто-то стреляет?

– Нас с тобой, Сэмми, они точно застрелят. Ты даже на американца не похож. Они же дикари, Сэмми. Давай тикать, пока не поздно.

Насчет моей одежки, покрытой пятнами, заплатками и даже дырявой, он был прав. Я больше походил на обитателя городского «дна», чем на американского солдата. Зато Джордж, как вы догадываетесь, выглядел как картинка. Охранники подкидывали ему сигареты и подкармливали, и за удовольствие подымить он мог выменять в лагере все, что хотел. Таким манером Джордж собрал себе несколько комплектов одежды, охранники даже давали ему в пользование утюг – в их бараке таковой имелся, – и он был нашим местным денди.

Но теперь игра закончилась. Нужда в торговле с Джорджем отпала, а его покровители смылись. Может, его пугало именно это, а совсем не русские.

– Давай, Сэмми, дунем в Прагу, – попросил он. Он заискивал передо мной – человеком, для которого у него за восемь месяцев тесного общения не нашлось ни одного доброго слова.

– Дуй, если тебе надо, – отрезал я. – Моего разрешения, Джордж, можешь не спрашивать. Вперед. Я остаюсь с ребятами.

Он не шелохнулся.

– Ты и я, Сэмми, будем держаться вместе. – Он ухмыльнулся и приобнял меня за плечи.

Я рывком высвободился и пошел в глубь тюремного двора. Если нас с ним что и объединяло, так это рыжие волосы. Его поведение беспокоило меня: я не понимал, что он задумал, с чего вдруг решил стать моим лучшим другом. Джордж был из тех, кто просто так ничего не делает.

Он пошел за мной по двору и снова положил мне на плечо увесистую руку.

– Ладно, Сэмми, остаемся здесь и подождем.

– Делай что хочешь – мне плевать.

– Ладно, ладно, – засмеялся он. – Вот что предлагаю: раз нам все равно целый час ждать, давай пройдемся по дороге да посмотрим – вдруг удастся разжиться сигаретами или сувенирами? По-немецки оба говорим, так что у нас с тобой есть хороший шанс.

Мне страсть как хотелось курить, и он это знал. Месяца два назад я отдал ему за две сигареты пару перчаток – а тогда было довольно холодно – и с тех пор не курил ни разу. Естественно, я сразу стал думать, как бы сейчас затянуться. В ближайшем городке, Петерсвальде, в двух милях ходу, сигареты скорее всего есть.

– Что скажешь, Сэмми?

Я пожал плечами:

– Почему нет? Идем.

– Так-то лучше.

– Вы куда? – заорал один из ребят с тюремного двора.

– Поглядеть, что почем, – ответил Джордж.

– Через час вернемся, – добавил я.

– Может, и я с вами? – крикнул парень.

Джордж продолжал идти, не удостоив того ответом.

– Ходить толпой – только дело портить, – сказал он мне и подмигнул. – Вдвоем – самое то.

Я глянул на него. Лицо Джорджа расплылось в улыбке, но я все равно видел – он здорово испуган.

– Чего ты боишься, Джордж?

– Чтобы старина Джордж чего-то боялся? Не дождетесь!

Мы смешались с шумной толпой и пошли вверх по пологому склону – к Петерсвальду.

2

Иногда, думая о происшедшем в Петерсвальде, я пытаюсь найти себе оправдание: мол, был навеселе, слегка одурел, потому что слишком долго сидел взаперти, слишком долго жил впроголодь. Но в том-то и штука: делать то, что я сделал, меня никто не заставлял. Не могу сказать, что был загнан в угол. Я поступил так, а не иначе, потому что хотел этого.

Петерсвальд оказался совсем не тем, что я ожидал увидеть. Я надеялся найти там хотя бы пару магазинов, где можно выпросить или на худой конец стибрить пару сигарет и чего-нибудь пожевать. Но весь город состоял из двух десятков ферм, каждая со стеной и высоченными воротами. Они сбились в кучу на зеленой вершине холма и нависали над полями, так что все вместе напоминали надежную крепость. Конечно, эта «крепость» не имела ни малейшего шанса устоять перед танками и артиллерией, и было совершенно ясно, что давать русским бой здесь никто не собирается.

Кое-где из окон второго этажа торчали белые флаги – простыни, прицепленные к швабрам. Все ворота стояли нараспашку – безоговорочная капитуляция.

– Этот ничуть не хуже других. – Джордж схватил меня за руку, выдернул из толпы и через ворота завел во двор первой же фермы на нашем пути.

Земля во дворе была плотно утрамбована. Сам двор напоминал букву «П» – в крышке дом, по бокам фермерские сооружения, а в основании – стена и ворота. Двери пустых амбаров открыты, за окнами – притихший дом, и я впервые почувствовал себя тем, кем был на самом деле – охваченным тревогой чужаком. До той минуты я ходил, говорил и действовал, будто отличался от остальных, я – американец, и вся эта европейская заварушка меня вроде и не касалась, и уж тем более мне нечего бояться. Но вот я вошел в этот город-призрак, и в меня вселился страх…

Впрочем, возможно, я начал бояться Джорджа. Трудно сказать, может, это я сейчас так считаю, глядя в прошлое. Все же где-то в глубине души я беспокоился. Глаза Джорджа всякий раз округлялись и выражали неподдельный интерес при каждой моей реплике, а руки его были со мной в постоянном контакте: то он похлопывал меня, то поглаживал, то постукивал. И всякий раз, говоря о предполагаемом следующем шаге, Джордж добавлял: «Ты и я, Сэмми…»

– Эй, кто-нибудь! – закричал он. Эхо, отразившись от стен, не замедлило с ответом – и снова воцарилась тишина. – Красота, Сэмми, а? Похоже, весь дом – в нашем распоряжении. – Толчком он закрыл большую створку ворот, запер их на мощный деревянный засов. Я бы тогда эту створку с места не сдвинул, а Джордж запросто, глазом не моргнув. Он подошел ко мне, отряхнул ладони от пыли и ухмыльнулся.

– Ты что задумал, Джордж?

– Победителю – трофеи, разве не так? – Он пнул входную дверь, и она уступила. – Заходи, парень. Будь как дома. У Джорджи все схвачено – никто нам тут не помешает, выбирай, что душе мило. Подбери что-нибудь посимпатичнее для мамы, для подружки.

– Я хочу только покурить, – сказал я. – Так что смело открывай ворота – лично мне бояться нечего.

Из кармана полевой куртки Джордж достал пачку сигарет:

– Видишь, какой у тебя заботливый приятель. Держи.

– Зачем ты потащил меня в Петерсвальд за сигаретой, когда их у тебя целая пачка?

Он вошел в дом.

– А я люблю компанию, Сэмми. Тебе должно быть приятно. И вообще – рыжим положено держаться вместе.

– Идем отсюда, Джордж.

– Ворота заперты. Бояться нечего, Сэмми, ты же сам сказал. Больше жизни! Иди на кухню и сооруди там что-нибудь поесть. Ты голодный – вот в чем вся штука. Потом всю жизнь убиваться будешь, если сейчас такую возможность упустишь.

Он повернулся ко мне спиной и начал вытаскивать ящики, выкладывать на стол их содержимое и рыться в нем. При этом Джордж насвистывал мелодию какого-то старого танца, которую я не слышал с конца тридцатых годов.

А я стоял посреди комнаты и ловил кайф от первых глубоких затяжек. Глаза я прикрыл, а когда открыл снова, Джордж меня уже не интересовал. Бояться было нечего – чувство надвигающегося кошмара исчезло. Мне стало легче.

– Да, жильцы этого дома явно снялись в спешке, – сказал Джордж, все еще стоя ко мне спиной. Он поднял какую-то бутылочку. – Даже капли от сердца забыли. У моей старушки такие всегда были под рукой, если сердце прихватит. – Он убрал бутылочку в ящик. – Что по-немецки, что по-английски – звучит одинаково. Интересная штука стрихнин, Сэмми, маленькая доза может спасти тебе жизнь. – В свой распухший карман он опустил пару сережек. – Вот какая-нибудь девочка порадуется, – сказал он.

– Если привыкла ходить в дешевые магазины – порадуется.

– Выше нос, Сэмми! Ты что, хочешь своему другану настроение испортить? Иди в кухню и нарой там себе чего-нибудь поесть. Сейчас подойду.

Для победителя, которому положены трофеи, я выступил неплохо: на кухонном столе в тыльной части дома меня ждали три куска черного хлеба и большой ломоть сыра. В поисках ножа – нарезать сыр – я заглянул в шкафчик, где меня ждал сюрприз. Нож-то там был, но рядом я обнаружил пистолет, чуть больше моего кулака, а рядом лежала полная обойма. Я поиграл с ним, прикинул, как он работает, загнал обойму на место – посмотреть, входит ли она в пистолет. Хорошая штучка, очень милый сувенир. Я пожал плечами, собираясь все положить на место. Ведь если русские найдут у тебя пистолет, можно смело считать себя покойником.

– Сэмми! Куда запропастился? – окликнул меня Джордж.

Я сунул пистолет в карман брюк.

– Я в кухне, Джордж. Ну, что нашел – подвески королевы?

– Кое-что получше, Сэмми. – Он вошел в комнату, заметно запыхавшись, на лице появились розовые пятна. Джордж явно раздулся – напихал под куртку всякой всячины из других комнат. На стол он со стуком поставил бутылку бренди. – Как тебе, Сэмми? Можем себе устроить вечеринку в честь победы, верно, Сэмми? А то приедешь в свое Джерси и скажешь родне, мол, от старины Джорджа мне никогда и ничего не перепало. – Он хлопнул меня по спине. – Я нашел ее полненькую, Сэмми, а сейчас от нее осталась только половина, так что тебе предстоит догонять.

– Лучше я воздержусь, Джордж. Спасибо, но не хочу, чтобы эта штука меня угробила – я не в той форме.

Он сел на стул напротив меня и расплылся в широкой ухмылке.

– Доешь сандвич – сразу форму наберешь. Ты хоть понимаешь, что война кончилась! Разве за это не стоит выпить?

– Может, попозже.

Он не стал пить дальше. Умолк, явно задумавшись о чем-то серьезном, а я тоже молча жевал свой сандвич.

– А твой аппетит куда девался? – спросил я наконец.

– Никуда. В полном порядке. Просто я утром ел.

– Спасибо, что и мне предложил. Это был прощальный подарок от охранников?

Джордж улыбнулся, будто я воздал ему должное за все его делишки.

– Что с тобой, Сэмми, я стою тебе поперек горла?

– Разве я что-то сказал?

– Говорить и не требуется, парень. У тебя на уме то же, что у остальных. – Он откинулся на спинку стула, вытянул руки в стороны. – Я слышал, кое-кто из ребят задумал сдать меня как предателя, когда вернемся в Штаты. Ты с ними заодно, Сэмми? – Джордж был абсолютно спокоен, даже позевывал. Он тут же продолжил, не дав мне возможности ответить: – У несчастного старины Джорджа в целом мире никого нет, верно? Теперь он в полном одиночестве, верно? Вы-то, ребятки, полетите домой, а армия захочет побеседовать с Джорджи Фишером, верно?

– Зря ты волну гонишь, Джордж. Выкинь из головы. Никто не собирается…

Он поднялся, оперся рукой на стол, чтобы сохранить равновесие.

– Нетушки, Сэмми, я до всего дотумкался. Предатель – это ведь государственная измена, так? За это вполне можно на виселицу попасть, верно?

– Да успокойся ты, Джордж. Никто не собирается тебя вешать.

Я медленно поднялся.

– А я говорю, что до всего дотумкался. Быть Джорджи Фишером теперь – дело гиблое. Знаешь, что я придумал? – Он расстегнул ворот гимнастерки, снял с шеи персональный жетон и бросил его на пол. – Я стану другим человеком, Сэмми. По-моему, отличная идея, как считаешь?

Посуда в шкафу завибрировала – это приближались танки. Я направился к двери.

– Делай что хочешь, Джордж. Мне плевать. Лично я сдавать тебя не собираюсь. Я хочу только одного – вернуться домой целым и невредимым, поэтому сейчас отправляюсь в лагерь.

Джордж преградил мне дорогу и, подмигивая и усмехаясь, положил руку мне на плечо.

– Подожди, парень. Я же еще не все сказал. Хочешь знать, что собирается сделать твой приятель Джорджи? Тебе будет интересно это услышать.

– Будь здоров, Джордж.

Но он не сдвинулся с места.

– Лучше садись, Сэмми, и выпей. Успокой нервишки. Ни ты, ни я, малыш, в лагерь больше не вернемся. Ведь ребята в лагере знают, как выглядит Джорджи Фишер, а это испортит нам все планы, верно? Думаю, мне разумнее пару деньков тихо пересидеть, а потом объявиться в Праге, где меня никто не знает.

– Повторяю, Джордж: лично я никому ничего говорить не собираюсь.

– Ты садись, Сэмми. Выпей.

Голова у меня гудела, сказывалась усталость, а от черствого черного хлеба в желудке начались колики. Я сел.

– Вот и молодец, – похвалил он меня. – Если согласишься с моим планом, Сэмми, все будет быстро. Так вот, я сказал, что вместо Джорджи Фишера стану другим человеком.

– Дело хозяйское, Джордж.

– Фокус в том, что мне нужно новое имя и жетон. Твое меня вполне устраивает – что попросишь взамен? – Джордж перестал улыбаться. Он не валял дурака, а предлагал мне сделку. Он навис над столом, и потная розовая лепешка его лица оказалась в нескольких дюймах от моего. – Что скажешь, Сэмми? – зашептал он. – За твой жетон – двести зеленых наличными и вот эти часы. Как раз хватит на новенький «Ласалль», верно? Ты посмотри на эти часы, Сэмми, – в Нью-Йорке они стоят тысячу зеленых. Отбивают каждый час, показывают дату…

Забавно, что Джордж забыл: «Ласалль» свои дела уже свернул. Из кармана он вытащил пачку денег. Взяв нас в плен, немцы все наши деньги забрали, но кое-кто из ребят ухитрился спрятать несколько купюр за подкладку одежды. Джордж со своим сигаретным бизнесом вытряс из парней все до последнего доллара – докончил начатое немцами. Спрос и предложение – пять долларов за сигарету.

А вот часы меня удивили. До сих пор Джордж о них помалкивал – по очень понятной причине. Часы принадлежали Джерри Салливену – парню, которого пристрелили во время побега из тюрьмы.