Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 84 страниц)

– Книги, десятки книг. – Петр вертел в руках осколок, пытаясь сосчитать уже знакомые квадратные пятнышки.

– А вот картины, могу поклясться! – воскликнул Осип.

– Они изобрели колесо! Посмотри на эту тележку, Осип! – От избытка чувств Петр рассмеялся.

– Осип, – задыхаясь, выдохнул он, – сознаешь ли ты, что мы совершили величайшее открытие в истории? Их культура нисколько не уступала нашей! Музыка! Живопись! Литература! Только вообрази!

– А еще они жили в домах на поверхности земли, с множеством комнат, светлых и просторных, – восторженно подхватил Осип. – Умели пользоваться огнем, готовили пищу. Что это, если не печь?

– За миллионы лет до первой гориллы, шимпанзе или орангутанга, да что там, до первой обезьяны, у муравьев было все!

Петр с восторгом всматривался в прошлое, сжавшееся в его фантазиях до размера фаланги пальца, – прошлое, когда жизнь текла достойно и красиво в просторном доме под куполом.

Далеко за полдень они завершили беглый осмотр камней в первом ящике. Ученые обнаружили пятьдесят три непохожих друг на друга дома: большие и маленькие, купола и кубы, и каждый нес отпечаток оригинальности и художественного вкуса. Дома находились на приличном расстоянии друг от друга, и редко в них жили больше трех муравьев – отца, матери и ребенка.

Осип улыбался глупой растерянной улыбкой.

– Петр, мы или пьяны, или спятили.

Он молча курил, время от времени качая головой.

– Ты заметил, как пролетело время? Мне казалось, прошло минут десять. Проголодался?

Петр нетерпеливо замотал головой и принялся за второй ящик, где лежали окаменелости, обнаруженные слоем выше. Его мучил вопрос: как великая цивилизация муравьев скатилась к нынешнему безрадостному и примитивному прозябанию?

– Кажется, мне везет, Осип, сразу десять особей, я могу разом накрыть их большим пальцем.

Перебирая камни, Петр снова и снова находил не меньше шести муравьев там, где раньше обнаруживал одного.

– Кажется, они начинают сбиваться в группы.

– А физические изменения есть?

Петр нахмурился в лупу.

– Нет, все как прежде, хотя постой, есть разница – челюсти увеличились, увеличились значительно. Теперь они стали похожи на современных муравьев-рабочих и муравьев-воинов.

Петр протянул камень брату.

– Э-ээ, и никаких книг, – заметил Осип. – Ты нашел книги?

Петр покачал головой, отсутствие книг его задевало, и он с удвоенным пылом перебирал камни.

– Муравьи по-прежнему живут в домах, но теперь они ломятся от людей. – Петр поперхнулся. – Ну, то есть муравьев.

Неожиданно он радостно вскрикнул:

– Смотри, Осип! Вот один без массивной челюсти, как те, что встречаются ниже уровнем!

Он вертел находку так и эдак, подставляя ее под свет.

– Сам по себе, Осип. В своем доме, со своей семьей, книгами и всем остальным! Часть муравьев разделилась на рабочих и воинов, часть осталась собою!

Осип разглядывал скопления муравьев в лупу.

– Тех, что в стае, не интересуют книги, – объявил он. – Но рядом с ними всегда можно найти картины.

На лице Осипа застыла недоуменная гримаса.

– Что за странное отклонение! Любители живописи эволюционировали в сторону от читателей.

– Любители сбиваться в толпу от любителей уединения, – задумчиво протянул Петр. – Муравьи с массивными жвалами от муравьев с едва заметными челюстями.

Петр перевел усталые глаза на сарай и залитый дождями портрет, с которого сверкали сталинские глаза. Затем – на кишащий людьми зев ближней шахты, над которым портрет по-отечески улыбался входящим и выходящим; на скопление рубероидных бараков, где портрет под стеклом проницательно щурился на омерзительные сортиры.

– Осип, – сказал Петр растерянно, – ставлю завтрашнюю пайку табаку, что их картины не что иное, как плакаты.

– Если так, – произнес Осип загадочно, – то наши прекрасные муравьи движутся к еще более высокой цивилизации. – Он стряхнул пыль с одежды. – Интересно, что в третьем ящике?

Петр обнаружил, что разглядывает камни из третьего ящика со страхом и отвращением.

– Смотри, Осип, – наконец выдавил он.

Осип пожал плечами.

– Давай.

Несколько минут он молча изучал образцы.

– Что ж, как и следовало ожидать, челюсти стали еще массивнее, а…

– А сборища многочисленнее, и никаких книг, а плакатов едва ли не столько же, сколько самих муравьев! – воскликнул Петр.

– Ты прав, – согласился Осип.

– А прекрасные особи без массивных челюстей исчезли, ты видишь, их нет, Осип? – прохрипел Петр.

– Успокойся, что толку убиваться над тем, что случилось тысячи тысяч лет назад, если не больше.

Осип задумчиво оттянул мочку уха.

– Очевидно, древний вид вымер.

Он поднял брови.

– Насколько мне известно, палеонтология не знает подобных прецедентов. Возможно, древние муравьи оказались восприимчивы к некой болезни, а их собратья с мощными челюстями выработали иммунитет. Как бы то ни было, первые исчезли стремительно. Естественный отбор во всей своей жестокости – выживают наиболее приспособленные.

– Приспособленцы, – со злостью выпалил Петр.

– Нет, постой, мы оба ошибаемся! Вот представитель старой гвардии. А вот еще один, и еще! Похоже, они тоже начали собираться в группы. Набились в один дом, словно спички в коробке.

Петр выхватил камень из рук Осипа, не желая верить. Шахтеры Боргорова раскололи муравьиное жилище поперек. Петр отбил камень с другой стороны дома. Осколки упали на землю.

– Теперь понятно, – произнес он тихо.

Дверь маленького строения охраняли семеро муравьев с массивными, словно косы, челюстями.

– Лагерь, исправительный лагерь, – сказал Петр.

При слове «лагерь» Осип, как любой русский, побледнел, но взял себя в руки, несколько раз судорожно вдохнув.

– А это что? Звезда? – решил он сменить неприятную тему.

Петр отсек от камня заинтересовавший Осипа осколок и передал брату. Фрагмент походил на розу. В центре отпечатался древний муравей, лепестками служили муравьи-рабочие и муравьи-воины, погрузившие и навеки похоронившие в теле одинокого представителя древней расы свои жвала.

– Вот тебе и стремительная эволюция, Осип, – сказал Петр. Он пристально всматривался в лицо брата, страстно желая, чтобы тот разделил его переживания, понял, как это открытие связано с их жизнью.

– Весьма странно, – невозмутимо заметил Осип.

Петр оглянулся. По тропинке карабкался Боргоров.

– Ничего странного, хватит притворяться, – сказал Петр. – То, что случилось с этими муравьями, происходит сейчас с нами.

– Тс! – отчаянно прошипел Осип.

– Мы – муравьи без челюстей. И нам конец. Мы не вписываемся в строй, в жизнь, управляемую одними инстинктами, во мраке и сырости муравейника, где не принято задавать вопросов.

Раскрасневшиеся братья молча ждали, пока Боргоров преодолеет последние десять метров.

– Хватит хмуриться, – заметил тот, выйдя из-за сарая, – неужели эти образцы так расстроили вас?

– Мы просто очень устали, – заискивающе улыбнулся Осип. – Окаменелости нас потрясли.

Петр бережно опустил осколок с крупным муравьем и отпечатавшимися в нем муравьями-убийцами в последнюю пирамидку.

– В этих кучах самые выдающиеся образцы из каждого слоя, – объяснил Петр, показывая на ряд каменистых холмиков. Его занимало, какой будет реакция Боргорова.

Не слушая возражений Осипа, Петр рассказал о двух типах муравьев, развившихся внутри вида, показал дома, книги и картины в нижних слоях, многочисленные сборища – в верхних. Затем, ни словом не обмолвившись о своем отношении к открытию, передал Боргорову лупу и отступил назад.

Начальник шахты несколько раз прошелся мимо куч из камней, поднимая образцы, цокая языком.

– Яснее и быть не может, не так ли? – наконец спросил он.

Петр и Осип замотали головами.

– Значит, как было дело, – начал Боргоров, подцепив барельеф, изображающий смертный бой древнего муравья с бесчисленными врагами. – Эти преступные муравьи – вроде того экземпляра, что в центре – капиталисты, которые эксплуатировали рабочих муравьев и беспощадно уничтожали их, как мы можем видеть, целыми десятками.

Он отложил печальный образец в сторону и взял в руки дом с запертыми внутри муравьями.

– Перед нами сборище преступных муравьев, замышляющих заговор против рабочих. К счастью, – он показал на муравьев-воинов за дверью, – их бдительность не позволила гнусным замыслам осуществиться.

– А это, – продолжил он бодро, подняв образец из другой кучи, где муравьи с массивными челюстями собрались возле дома муравья-одиночки, – рабочие проводят митинг гражданского возмущения и изгоняют угнетателей. Капиталисты, свергнутые, но помилованные простым народом, испорченные белоручки, неспособные выжить без рабского труда, только и знали, что предаваться праздным занятиям вроде живописи. Их порочная натура стала причиной вымирания.

Давая понять, что разговор окончен, довольный Боргоров сложил руки.

– Но события развивались в иной последовательности, – возразил Петр. – Цивилизация муравьев погибла, когда у некоторых особей отрасли челюсти и они начали сбиваться в группы. Невозможно спорить с геологией.

– Значит, произошло смещение земной коры, и нижние слои стали верхними. – Голос Боргорова звучал, словно из-под льдины. – Логика на нашей стороне. События происходили именно в той последовательности, как я описал. Стало быть, имело место обратное напластование. Вы согласны? – Боргоров многозначительно посмотрел на Осипа.

– Какие могут быть сомнения, – сказал Осип.

– А вы? – резко обернулся Боргоров к Петру.

Петр судорожно выдохнул и сгорбился, приняв позу абсолютной покорности.

– Согласен, товарищ.

Затем виновато улыбнулся и повторил:

– Целиком и полностью.

Эпилог

– Господи, что за холодина! – воскликнул Петр, выпуская свой конец пилы и поворачиваясь спиной к студеному сибирскому ветру.

– Работать! Работать! – проорал охранник, закутанный с ног до головы, так, что походил на куль с торчащим из-под тряпья ружьем.

– Могло быть хуже, гораздо хуже, – сказал Осип, сжимавший другой конец пилы, и почесал заиндевевшие брови рукавом.

– Мне жаль, что ты попал сюда, Осип, – печально промолвил Петр. – Ведь это я стал спорить с Боргоровым. – Он подул на ладони. – Поэтому мы здесь.

– Перестань, – вздохнул Осип. – Не стоит об этом думать. Просто не думать, только и всего. Другого способа нет. Если бы это не было написано у нас на роду, нас бы тут не было.

Петр сжал в кармане осколок известняка, в котором отпечатался последний древний муравей, окруженный кольцом убийц. Единственная окаменелость, оставшаяся на поверхности земли. Боргоров заставил братьев написать подробный отчет, и все до единого образцы снова сбросили в бездонную яму, а Осипа и Петра сослали в Сибирь. Работа была сделана чисто, не подкопаешься.

Расчистив немного пустого пространства, Осип с умилением рассматривал обнажившуюся прогалину. Из крохотной норки осторожно показался муравей с яйцом, забегал кругами и снова юркнул во тьму земных недр.

– Что за способность к адаптации! – с завистью заметил Осип. – Вот это жизнь: рациональная, бездумная, основанная только на инстинктах. – Он чихнул. – После смерти я хотел бы переродиться муравьем. Современным муравьем, не капиталистом, – быстро добавил он.

– А ты уверен, что уже не переродился? – спросил Петр.

Осип не поддержал шутки.

– Людям есть чему учиться у муравьев, братишка.

– Они уже научились, Осип, – устало промолвил Петр. – Больше, чем им кажется.

История одного злодеяния

© Перевод. И. Доронина, 2021

Наша группа была последней большой группой освобожденных военнопленных, которым предстояло по пути домой пройти через лагерь «Лаки страйк» неподалеку от Гавра. После получения обмундирования и частичного денежного довольствия никаких строевых действий не производилось, поэтому мы делили время между едой, сном и потреблением эгногов[16]16
  Напиток из взбитых яиц с сахаром, ромом или вином.


[Закрыть] в клубе Красного Креста. Стоял жаркий полдень, и я полудремал, когда пришел Джонс.

– Со мной сейчас у себя в палатке беседовал тот лейтенант, который занимается военными преступлениями, – сказал он, – и его изрядно удивил мой рассказ о Маллоти. Он об этом слыхом не слыхивал, так что, надо думать, никто из наших, побывавших здесь раньше, ничего по этому поводу не сообщил. Я рассказал ему все, что знал, и предложил привести тебя и Доннини. Он хочет видеть вас прямо сейчас.

Я разбудил Джима, и мы втроем отправились в палатку комиссии по военным преступлениям. В Дрездене Джонс, Доннини и я состояли в одной рабочей группе из ста пятидесяти американцев – вернее, из ста сорока девяти, после того как Стива Маллоти расстреляли за мародерство. Там Доннини, хотя в армии медиком не служил, был у нас санитаром и даже принял роды у какой-то немки во время самого массированного налета на Дрезден.

За простым деревянным столом сидел старший лейтенант, рядом с ним – капрал-стенографист. Лейтенант поблагодарил Джонса за то, что он привел нас, и жестом пригласил всех сесть. Я заметил, что он был офицером береговой артиллерии. Как только мы уселись, он принялся задавать вопросы. Стенографист вписывал наши ответы в специальный бланк комиссии по военным преступлениям, размноженный на мимеографе.

– Напомните еще раз, как звали того парня?

– Стивен Маллоти, – ответил Джим и повторил фамилию по буквам – неправильно. Я уточнил написание фамилии. Стенографист выказал недовольство тем, что пришлось делать исправление.

– И он был из…

– Восточного Питсбурга, – хором произнесли мы с Джимом. Лейтенант велел говорить кому-нибудь одному, поэтому я замолчал, а Джим продолжил:

– Он служил с нами в сто шестой пехотной дивизии, когда нас захватили в плен в Арденнском «клину»[17]17
  Операция «Клин», или Арденнская операция (16.12.1944–28.1.1945) – последнее серьезное контрнаступление немецких войск против англо-американских сил во время Второй мировой войны.


[Закрыть] – то ли в разведывательной роте, то ли в роте связи четыреста двадцать третьего полка. – Он повернулся ко мне за подтверждением.

– Не уверен, – сказал я. – Мне кажется, это была, скорее, саперная или мотопехотная рота четыреста двадцать второго полка.

Стенографист вскипел от раздражения.

– Гм-м, – задумчиво протянул лейтенант.

Вошел полковник, судя по всему, председатель комиссии, встал за спинкой стула, на котором сидел Джонс, и стал слушать.

– Когда умер Маллоти?

– Кажется, числа пятнадцатого марта. – Мы с Джонсом переглянулись и дружно кивнули. Должно быть, это случилось именно тогда, потому что я лежал в госпитале, и мне обо всем рассказал Холл, явившийся меня проведать. Холлу было известно об этом больше, чем любому другому, так как он являлся одним из четверых, которым пришлось копать Стиву могилу; но Холл уже отбыл в Штаты, поэтому пришлось нам, насколько мы могли это сделать, восстанавливать историю по кусочкам. Стенографист качал головой, записывая расплывчатые подробности.

– Почему его расстреляли? – спросил полковник.

Я испугался, что Джим все расскажет неправильно, но он оказался на высоте.

– Ну, мы тогда занимались тем, что расчищали улицы Дрездена после большого налета. С едой у нас было туго, поэтому мы, бывало, норовили улизнуть по одному, чтобы поискать какие-нибудь продукты в подвалах разбомбленных домов. Иногда удавалось найти короб с картошкой, иногда банку вишневого компота или джема, иногда морковь, репу или еще что-нибудь. Охранники знали, чем мы промышляем, но обычно не имели ничего против, потому что время от времени мы притаскивали им какую-нибудь бутылку. Но однажды Стив, вылезая из подвала, наткнулся на полицейский патруль, его схватили и обыскали. Под курткой у него нашли полбанки стручковой фасоли.

Капрал перестал стенографировать: в его бланке не было графы для подобного рода свидетельских показаний.

– И его арестовали, – вставил лейтенант, который уже слышал эту историю от Джонса. – Когда вы увидели его снова?

– А никто из нас его больше и не видел. Через две недели после того как его схватили, охранники выбрали четырех человек из нашей команды и повели их хоронить его. Вот только эти четверо и видели его с тех пор.

Мы назвали имена этих четверых. Капрал записал их в графу «Примечания».

– Итак, расскажите точно, что случилось в то утро.

Право Джима выступать в качестве главного спикера уже не вызывало сомнений.

– Ну, этим четверым пришлось встать раньше, чем всем остальным. Бомбардировки разрушили всю транспортную систему, поэтому они пешком прошли около восьми миль до стрельбища на другом конце города. Уже на подходе к стрельбищу они встретили Стива. Его вели четверо конвоиров с винтовками под командованием унтер-офицера.

– Он выглядел испуганным? – спросил полковник.

– Нет. Холл и трое парней, которые были с ним, говорили, что он был вполне спокоен на вид. Спросил их, куда они направляются. Они со смехом ответили, что им предстоит какая-то вшивая землекопная работенка, но они не знают, какая именно. В тот момент они и в самом деле этого еще не знали. Стив тоже рассмеялся и сказал, что, по слухам, война вот-вот закончится.

– Значит, он не знал, что должно было с ним случиться. Я правильно понял? – неожиданно, ко всеобщему удивлению, заинтересовался капрал.

– То ли не знал, то ли был исключительно храбрым человеком, – ответил Джим.

Позднее, снова рассуждая об этом, мы пришли к выводу, что Стив ничего не знал, но что он действительно был исключительно храбрым.

– Что еще рассказывали эти четверо? – спросил лейтенант.

– Да в общем-то ничего, только сказали, что его застрелили в спину и что у него на лице отпечаталось ужасное выражение, когда после расстрела охранники велели им оттащить тело к тому месту, где они уже вырыли яму. Похоронили его без гроба и вообще без ничего. На месте захоронения поставили табличку. На ней было написано его имя и причина расстрела. Один из четверых парней прочел молитву за упокой его души. Капеллана там не было.

– Еще что-нибудь?

– Ну, не думаю, что для вас это имеет большое значение, но, вероятно, заниматься этим делом будете не только вы, но и русские, потому что эти четверо вырыли не одну, а две могилы. Вторая предназначалась для какого-то русского, которого расстреляли раньше Стива. Говорили, что он стибрил коробок спичек из какого-то разбомбленного здания. Не знаю, правда это или нет.

– Каким судом судили Маллори?

– Трудно сказать, потому что никому из нас не довелось с ним поговорить. Но в то время мы жили с южноафриканцами, а их главный присутствовал на какой-то части суда и рассказывал, что все велось по-немецки и что Стив, у которого не было никакого адвоката, давая показания, несколько раз перекрестился, а в конце подписал бумагу, в которой говорилось, что он виновен в мародерстве. Стив ничего не понимал по-немецки, поэтому трудно сказать, соображал он, что делает, или нет.

– Значит, его законно судили и приговорили? – спросил полковник.

– Черт, думаю, да, – ответил Джим, начиная сердиться. – Но это не было честным судом, да к тому же, сэр, – ради бога! – все, что он сделал, это стащил банку фасоли, потому что был голоден.

Полковник, прицокивая языком, покачал головой.

– Вам было известно, что мародерство карается расстрелом?

Капрал кивнул, восхищенный подобной юридической мудростью.

Лейтенанта явно покоробило, но он смолчал.

– Да, – признали все мы, – но он был жутко голодным. Нам нужно было что-то есть… сэр.

– Возможно, – сказал полковник, подойдя к столу, и, ударив по нему кулаком, пояснил свою позицию: – Но вы знали, и Маллоти знал, что, если вас поймают на воровстве из подвалов, вас могут за это расстрелять. Маллоти, как я понимаю, взяли с поличным, судили, приговорили и расстреляли. Боюсь, это нельзя квалифицировать как военное преступление. – И он улыбнулся улыбкой мистера Чипса[18]18
  Мистер Чипс – центральный персонаж книги Дж. Хилтона и одноименного фильма «До свидания, мистер Чипс», учитель латыни, отдающий все силы и любовь своим ученикам. Синоним учителя, преданного своему делу.


[Закрыть].

Джонс, Доннини и я одновременно встали.

– Это все, сэр? – спросил лейтенанта Джонс.

Лейтенант выглядел сконфуженным.

– Наверное, да.

– Вы можете нам еще понадобиться позднее для выяснения дополнительных фактов, необходимых для протокола, – добавил полковник. – Мы вас оповестим.

Выходя на яркий солнечный свет, мы еще слышали, как полковник объяснял лейтенанту и капралу:

– Видите ли, они все сделали точно в соответствии с законом, у них не было никаких сомнений, что парень виновен.

– А знаете что? – сказал Джонс.

– Нет, что? – ответил Джим.

– Хорошо, черт побери, что они в тот же день расстреляли русского.

– Да, – согласился Джим. – Потому что русские за своего вздернут всех фрицев в радиусе пятидесяти миль от этого стрельбища.

Раздел 2.
ЖЕНЩИНЫ

© Перевод. А. Комаринец, 2021

19 мая 1959 г. в письме однокашнику по колледжу Миллеру Харрису, который к тому времени уже успел опубликовать пару рассказов в «Харперз», Воннегут жаловался, что ему «никак не удается ввести в рассказ женщин». В интервью, данном в 1974 г. Джо Дэвиду Беллами и Джону Кейзи, Курт сказал: «Мне никогда не удавалось вывести в моих рассказах женщин; меня это не слишком расстраивает, но все же это немного странно. Возможно, все дело в том, что для меня написание книги сродни игре на сцене. Когда я пишу, я произношу реплики за разных персонажей. Мне неплохо удаются средние американцы и чопорные англичане, и вообще лучше всего в моих книгах получаются те персонажи, чьи роли мне легко играть. Будь мои книги поставлены в театре, я смог бы сыграть своих лучших героев, но женщина из меня неважнецкая».

Три года спустя в интервью для «Плейбоя» он, похоже, перестал строить догадки о причинах своей неспособности «вывести на сцену женщин» и просто принял ее как данность. Интервьюеру он объяснил это так: «Я стараюсь не пускать в мои рассказы большую любовь, потому что стоит всплыть этой теме, как говорить о чем-либо другом становится практически невозможно. Читатели уже не способны думать. Они теряют голову от любви. Если в рассказе влюбленный завоевывает возлюбленную, то – все, конец истории, пусть даже начнется Вторая мировая или небо почернеет от летающих тарелок».

Воннегута больше интересует развитие сюжета, а не эволюция персонажей – будь то мужчин или женщин, на которых этот сюжет строится. Сюжет в рассказах Воннегута – самая сильная его сторона. Заодно Воннегут рисует точный портрет жизни среднего класса, для которого он и писал в 1950-е годы, со всем его бытом, чаяниями и мечтами, при этом сам Воннегут нередко соскальзывает в критику культуры того времени.

Самокритичные высказывания относительно неумения создавать убедительные женские образы вовсе не означают, что Воннегут был женоненавистником. В гораздо большей степени, чем многие писатели-мужчины, писавшие в то время для популярных журналов, он выставляет в неприглядном свете мужчин и проливает свет на неспособность мужчин понять, чем они так раздражают своих жен и подруг. Если не считать многократно разведенную кинозвезду Глорию Хилтон в «Возвращайся к своим драгоценным жене и сыну», в его неромантичных рассказах женщины вызывают сочувствие и симпатию – благодаря их поступкам, а не красивой внешности. А вот мужчины по большей части выведены сущими идиотами: глупыми, бесчувственными и хамоватыми. Главное исключение из этого всеобщего свинства – одноглазый карлик, который пишет романтичные письма одиноким женщинам в надежде, что они не попросят прислать фотографию. В конечном итоге он не разрушает их фантазии, позволяя считать, что возлюбленный по переписке бросил их лишь по причине безвременной кончины («Дотлел огарок»).

Самый большой идиот во всех этих рассказах, которые мы собрали в категорию «Женщины», Эрл Салливан, любитель моделей железных дорог из рассказа «Рука на рычаге». К тридцати пяти годам он нажил небольшое состояние на строительстве дорог, но все его свободное время съедает возня со сложной моделью игрушечной железной дороги, которую он разложил у себя в подвале. Собственная мать Эрла, заключившая союз с невесткой, говорит о его одержимости: «Чувствую себя матерью наркомана…». «Наркотик» Эрлу поставляет коммивояжер, который торгует аксессуарами для игрушечных железных дорог и который приносит ему дорогостоящую новую модель локомотива, мерцающего «как драгоценная тиара». Эрл столько времени проводит в подвале, нацепив фуражку кондуктора и гоняя свои поезда по туннелям и под мостами, что вот уже четыре месяца не водил в ресторан свою хорошенькую молодую жену. Жена и мать не могут даже в субботний день уговорить его оторваться от игры и присоединиться к ним за ланчем.

Своему «поставщику наркотиков» Эрл жалуется: «Женщины обожают причитать, что мужчинам следует получше разобраться в их психологии, сами же десяти секунд в год не потратят на попытки увидеть ситуацию с мужской точки зрения».

Как и все мужчины, невнимательные к своим женам в этих неромантических рассказах, Эрл считает, что исполняет свой супружеский долг, работая «по десять, по двенадцать часов в день. Откуда взялись деньги на этот дом, на эту еду, на автомобили, на одежду? Я обожаю свою жену и ради нее пашу как проклятый!»

В конечном итоге только гнев матери вынуждает Эрла не отменять ради железной дороги очередной вечер с женой в городе. Он так и не понял, в чем заключаются потребности его жены, и оставил на один вечер свою железную дорогу просто ради мира в семье.

Без сомнения, многие мужчины пятидесятых именно так решали свои семейные проблемы; точно так же ведут себя мужчины и в нашу «просвещенную» эпоху, большинство конфликтов между мужчинами и женщинами разрешаются путем развода. Признаком эпохи, в которую писал свои «журнальные» рассказы Воннегут, служит, в частности, тот факт, что лишь в одном из них фигурирует развод, – а именно в рассказе о кинозвезде, которая собирается уйти от своего мужа («Возвращайся к своим драгоценным жене и сыну»).

Рассказы – точное отражение времени, в которое были написаны. В моих собственных детстве и юности, которые пришлись на сороковые и пятидесятые годы, я жил в Индианаполисе, в том самом городе, где вырос Курт. Так вот должен сказать, что я не знал ни одного ребенка, родители которого состояли бы в разводе. Когда я учился в старших классах, только один мальчик жил без отца. О нем никогда не упоминали, только судачили шепотом, что он, наверное, «сбежал» с другой женщиной или просто сбежал, чтобы избавиться от долга мужа и отца. Вопросов в таких делах не задавали. Помню, какой шок я испытал в десять лет, когда моя мама сообщила мне и моему консервативному отцу (мы оба были шокированы), что она пригласила на обед «разведенную женщину». Помнится, я подумал: «Она, наверное, сексуальная!» Как выяснилось, я был прав. У нее был даже тоненький браслет на ноге! Год или два спустя она перебралась в Голливуд и посылала нам свои фотографии, на которых позировала в позах старлеток, хотя мы ни разу не видели ее на киноэкране или в «Фотоплей» и в прочих популярных «журналах о кино», которые приносила домой мама.

Раздраженный вопрос Эрла, наркомана железных дорог, выражает отношение большинства мужчин того времени к правам женщин и звучит в рассказе «Завтра, и завтра, и завтра»: «Им позволили голосовать и беспрепятственно заходить в бары. Чего им теперь надо… на Олимпийских играх ядро толкать?»

К началу нового века ответ будет однозначным: «Да!»

Ни одна женщина в рассказах Воннегута не занимается каким-либо видом спорта. Теннис, возможно, был бы приемлем, но главным образом для высших классов, а они не относились к читательской аудитории популярных журналов того времени.

Воннегут насквозь видит поверхностность шовинизма холостяка-соблазнителя в рассказе «Капелька за капелькой» и в конечном итоге живописует, как его перехитрила женщина, которая нарушает течение его жизни и соблазняет отказаться от холостячества. В рассказе «Сто долларов за поцелуй» Воннегут замахивается на ложную гламурность «мужских журналов» (включая «Плейбой» и «Наггет») заключительной фразой «Люди смотрят только на картинки вещей. А сами вещи никого не волнуют». Эти «вещи» – женщины. Рассказ был отвергнут журналами эпохи пятидесятых и увидел свет в посмертном сборнике «Пока смертные спят».

Есть только одна история Воннегута о женщинах и романтической любви, в которой женщина не довольствуется ролью домохозяйки. Этот рассказ под названием «Анонимные воздыхатели» (сборник «Табакерка из Багомбо») был опубликован в женском журнале «Редбук» в 1963 году, в том самом году, когда была опубликована «Загадка женственности»[19]19
  Речь идет о книге феминистки Бетти Фридан; главная мысль книги сводится к тому, что понятие «женственность» придумали мужчины, чтобы оправдать роль матери и домохозяйки, которая отводится женщине в современном мире. – Примеч. пер.


[Закрыть] – книга, взорвавшая американское общество.

«Герб не учился в колледже, хотя способностями бог его не обидел… Женился на Шейле Хинкли, симпатичной и умной девушке. Все мои сверстники мужского пола были бы не прочь оказаться на его месте… Шейла была самой умной из всех старшеклассниц, она изо всех сил рвалась поступить в Вермонтский университет. И мы все были уверены, что пока она не окончит колледж, о серьезном ухаживании не может быть и речи».

Когда Шейла посреди первого курса бросает колледж и выходит замуж за Герба, ее верные поклонники объявляют себя группой «вечных страдальцев» – «Братством недоумков, которые не доперли, что Шейла Хинкли может хотеть стать мужниной женой и домохозяйкой». Они называют свое братство «Анонимные воздыхатели».

Эти страдающие поклонники (наряду с ее мужем) слишком тупы, чтобы понять, что однажды она может захотеть чего-то большего! Читателям придется простить их, потому что мало кому из мужчин того времени, такое пришло бы в голову, во всяком случае до тех пор, пока не вышла «Загадка женственности» – или, пока не вышла книга, которую читает Шейла: «Женщина: Пустая трата прекрасного пола, или Обманчивые ценности домохозяйства».

Рассказчик – очередной воннегутовский продавец «алюминиевых противоураганных экранов и окон» – идет в местную библиотеку, чтобы узнать, о чем, собственно, книга, которую повсюду носит с собой Шейла. Ознакомившись с оглавлением, он возвращается к библиотекарше со словами:

– Вы мне очень поможете, если выкинете эту дрянь в ближайшую канаву.

– Это очень популярная книга, – сказала она.

Прочитав эту книгу, Шейла приходит к выводу, что «ее мозги превратились в жижу», и хочет вернуться в колледж. Ее муж перебирается в самодельную пристройку позади дома. Он делает это не со зла, а из чувства вины, что растратил интеллект жены на «уборку дома провинциального бухгалтера, который даже не удосужился окончить школу».

Поскольку женщина должна разделять вину и сочувствовать мужу, Шейла понимает, что ее муж «всю жизнь был рабом. Занимался ненавистной ему работой – ради матери, ради меня, потом ради детей» (у них две дочери).

Прочитав злосчастную книгу, Шейла решает вернуться в колледж и получить диплом – не такие цели она ставила себе в альбоме на окончание школы: «открыть новую планету или стать первой женщиной-судьей Верховного суда, или президентом компании, выпускающей пожарные машины». Чтобы успокоить читательниц «Редбук» 1963 года – особенно их мужей, которые случайно могут прочесть рассказ, – героиня Воннегута уже не стремится к тем целям, над которыми подшучивали мальчики в ее классе, она решает стать учительницей, – то есть выбирает в общем и целом одобряемую мужским обществом профессию.