Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 84 страниц)

Мисс Сноу, вы уволены

© Перевод. Л. Плостак, 2021

Эдди Уэтцел работал инженером в компании «Дженерал фордж энд фаундри» в Илионе, штат Нью-Йорк. Компания производила керамические изоляторы, и в здании пятьдесят девять, где находился кабинет Эдди, все было равномерно покрыто тонким слоем глиняной пыли.

К двадцати шести годам Эдди стал определенно неравнодушен к красивым женщинам. Женская красота неизменно пробуждала в нем сильные чувства: страх и ненависть. Однажды он женился на красавице и прожил с ней шесть волшебных месяцев. За полгода новоиспеченная супруга распугала всех друзей Эдди, нахамила начальству, повесила на него долг в двадцать три тысячи долларов и растоптала самооценку. Уходя, она присвоила себе обе машины и вывезла мебель, забрала даже часы, зажигалку и запонки. А подавая на развод, обвинила его в психологическом насилии. По решению суда, Эдди полагалось выплачивать ей двести долларов в месяц.

Словом, Эдди был весьма суровым молодым человеком, когда на должность его секретаря назначили Арлин Сноу – восемнадцатилетнюю выпускницу колледжа Илион-Хай. Спустя месяц ее признали самой красивой девушкой компании, территория которой насчитывала семнадцать въездов. Конкурс проводила корпоративная газета «Джи эф энд эф топикс». В голосовании приняли участие тридцать одна тысяча шестьсот двадцать три сотрудника. Из них двадцать семь тысяч четыреста двадцать один отдали свой голос Арлин.

– Мои сердечные поздравления, – сказал Эдди, узнав о победе Арлин. – К сожалению, наша работа – не украшать собой мир, а производить изоляторы. Если не возражаете, предлагаю заняться делом.

Измученная язвительностью босса, Арлин хваталась за любую возможность хоть ненадолго вырваться из пыльного кабинета. Чаще всего эту возможность предоставлял Арманд Флеминг, редактор «Джи эф энд эф топикс» и зять вице-президента по связям с общественностью. Жена сорокалетнего Флеминга была монументальна и непреклонна, как воинский мемориал. Флеминг постоянно привлекал Арлин в качестве бесплатной модели. Анонс каждого нового продукта в газете сопровождался фотографией Арлин, приветствующей новинку одинаковой лучезарной улыбкой. Во всех предпраздничных выпусках первую страницу занимало фото Арлин, призванное воплотить дух очередного торжества. На День независимости Арлин в купальнике с узором американского флага готовилась поджечь шутиху высотой в собственный рост. Подпись гласила «Ба-бах!»

Накануне Хэллоуина Арлин в откровенном комбинезончике пугалась фонаря из тыквы. Фото было озаглавлено «Караул!»

На День благодарения Арлин воплотила сразу два образа: женщины из первых поселенцев выше пояса, и девушки из рекламы сигарет из Лас-Вегаса ниже пояса. На нее грозно надвигалась индейка, а подпись гласила «Кулды-кулды».

На последнем фото у вице-президента компании лопнуло терпение. Он заявил зятю, что считает сюжет и композицию откровенно похабными; кроме того, любому сотруднику ясно, что Флеминг втюрился в Арлин, поскольку никого другого не фотографирует. Больше он ее не увидит, заключил босс.

Пока Флеминг получал выговор от тестя, Арлин была занята в фотостудии. Одетая в умопомрачительное мини, стилизованное под костюм Санта-Клауса, она изящно обнимала обнаженной рукой гипсового оленя Рудольфа.

Тем временем Эдди Уэтцел в своем кабинете рвал и метал. Из-за отсутствия секретарши ему приходилось самому печатать письма двумя негнущимися пальцами. Над ухом разрывался телефон, причем изоляторы звонивших не интересовали. Все звонки были адресованы Арлин и были так или иначе связаны с ее неофициальным титулом корпоративной богини любви.

– Нет! Я понятия не имею, когда она вернется! – заорал Эдди в трубку неизвестному молодому человеку. – Я ей всего лишь начальник и не в курсе ее личной жизни! – Раскрасневшись и шумно дыша, он швырнул трубку на место.

В кабинет вошли Арлин и Флеминг. Флеминг выглядел совершенно раздавленным. Он не признался девушке, в чем дело. Из головы не шли слова вице-президента.

Флеминг с тоской осознал, что тесть попал в точку.

Арлин робко поздоровалась с начальником и тут заметила свежую надпись, сделанную пальцем на пыльной столешнице. Размашистым округлым почерком Эдди вывел: «Мисс Сноу, вы уволены».

* * *

Эдди Уэтцел добился увольнения в два счета. Арлин получила увесистый щелчок по очаровательному носику.

Эдди без труда доказал, что она рассеянна, сосредоточена на себе, печатает медленно и с ошибками, не в состоянии разобрать собственный почерк, не проявляет должной лояльности отделу керамических изделий, неоднократно замечена в опозданиях и прогулах, и примерно так же профпригодна, как одноглазая помойная кошка.

Здравый смысл вкупе с малодушием не позволили никому из сотрудников компании предложить Арлин работу. Любой, кто заинтересовался бы ее услугами, неизбежно столкнулся бы с вопросом, услуги какого рода имеются в виду.

Бедняга Флеминг был более всех бессилен ей помочь. Он с позором удалился в свой кабинет, где весьма долго отвечал на звонок жены. Та почти дословно повторила нотацию тестя и потребовала, чтобы он держался подальше от «этой потаскухи».

Вечером Арлин пришлось пройти через унизительный ритуал изъятия пропуска. Вооружившись огромными ножницами, охранник безжалостно раскроил надвое ангельское личико в ламинированном пластике и швырнул обрезки в урну. Он изо всех сил старался не смотреть в глаза Арлин, беспомощно застывшей посреди унылой серой слякоти.

Арлин ушла в ночь, и ее бледное лицо затерялось в бескрайнем море таких же бледных лиц. В тусклом свете уличных фонарей встречным было не разглядеть слез девушки.

На автобусной остановке ее дожидался Арманд Флеминг. Обычно он не ездил общественным транспортом, но сегодня оставил машину на стоянке компании, опустевшей в пять часов.

– Вы на автобусе, мистер Флеминг? – спросила Арлин.

– На автобусе, на самолете, на поезде… – отозвался тот. – Как знать, на чем меня понесет в предстоящее путешествие?..

– Простите?

– Выпьете чего-нибудь со мной? Я ваш должник, и это самое малое, что я могу сделать. Все случилось по моей вине.

– Вы ничего не должны, – возразила Арлин.

– Знаю, что не должен. Просто мне до смерти надоело делать то, что я должен. Отныне я намерен делать только то, чего хочется. – Глаза Флеминга безумно поблескивали, однако погруженная в переживания Арлин ничего не заметила. – Я настаиваю на своем приглашении!

Они направились в небольшой бар в ближайшем переулке. Красная неоновая вывеска «Бар» мутно сверкнула им навстречу. Обоим было невдомек, что Эдди Уэтцел снимал квартиру прямо над баром и каждый вечер заходил туда на пару бокалов мартини.

Эдди сидел в кабинке и читал письмо от бывшей жены. Она по-прежнему его любит, писала она, не затруднит ли его выслать ей сто сорок два доллара семьдесят пять центов? Произошла небольшая авария, и деньги нужны на ремонт машины. «Несправедливо вешать этот долг на меня, – писала она, – и я уверена, что судья со мной согласится».

Письмо было отправлено из Майами-Бич.

Голоса в соседней кабинке отвлекли Эдди от чтения. Подслушивая поневоле, он вскоре узнал обоих участников.

– Арлин, я привык плыть по течению, – говорил Арманд Флеминг. – Я никогда не шел ва-банк и не жил на полную катушку – никогда не следовал за своими желаниями.

– Очень жаль, мистер Флеминг.

– Я не стремился обрести счастье.

– Почти все так живут, – заметила Арлин.

– Так может, пора что-то менять? – Он наклонился вперед. – «Pendant toute notre vie, Арлин, jouissons de la vie!»

– Простите, я не понимаю. Я училась делопроизводству.

– Пока мы живы, – перевел Флеминг, накрыв ее ладонь своей, – давайте наслаждаться жизнью!

Флеминг и сам довольно слабо владел французским. Собственно, этой фразой его познания исчерпывались. Она была написана на фартуке, который жена подарила ему на последний День отца.

– Сегодня что-то во мне щелкнуло, и теперь я намерен жить! И хочу, чтобы вы тоже жили!

– После всего, что мистер Уэтцел про меня наговорил, – вздохнула Арлин, – мне хочется свернуться клубком и умереть.

– Забудьте о нем!

– Не могу. Худшего грубияна я не встречала. – Она помрачнела. – И главное, за что? Я ничего ему не сделала.

– Я помогу вам его забыть! – сказал Флеминг.

– Как?

– Увезу вас отсюда прочь – от слякоти, холода, Уэтцелов, «Дженерал фордж энд фаундри», прочь от лицемерия, страха, ханжества, двуличия, травли, компромиссов, прочь от ненужного самоотречения. Арлин, – добавил Флеминг, – за всю жизнь я не встречал никого прекраснее! Я не могу позволить себе упустить вас. Я вас люблю и хочу, чтобы вы уехали со мной.

– Мистер Флеминг! – изумленно прошептала Арлин.

– Знаете, как я поступил, когда вас уволили? – спросил Флеминг. – Вернулся к себе в кабинет и все обдумал. Затем пошел прямиком в кассу и потребовал назад свои облигации военного займа, а также забрал все до цента выплаты в пенсионный фонд и все до единой акции, которые накопил по бонусной программе. – Он распахнул куртку, демонстрируя внутренние карманы, набитые ценными бумагами. – И вот я здесь. Я стою семь тысяч четыреста девятнадцать долларов. Куда вы хотите отправиться, Арлин, чтобы стереть из памяти Эдди Уэтцела и ему подобных жалких личностей? Что вас влечет? Таити? Акапулько? Французская Ривьера? Кашмирская долина?

– О, мистер Флеминг! – Арлин встала и попыталась высвободить руку. – Спасибо за теплые слова, я навсегда сохраню их в своем сердце, но… я, пожалуй, предпочла бы поехать домой.

– Домой? – Флеминг вскочил, не отпуская ее руку. – Вы думаете, я так просто откажусь от своего счастья?

– Почему вы решили, что я могу вас осчастливить?

– Разве вы никогда не смотрели в зеркало? Неужели вы не знаете, как вы прекрасны?

– Вот-вот, об этом мистер Уэтцел тоже говорил – что я слишком часто красуюсь перед зеркалом.

Флеминг сжал свободную руку в кулак.

– Надо было ему врезать! Жаль, я сразу не догадался!

– А мне совершенно не жаль! – Арлин по-прежнему старалась отнять руку, не ранив чувства человека, готового ради нее на любые жертвы.

– Вы бы тогда увидели, что я мужчина, – не унимался Флеминг. Уровень адреналина в его крови зашкаливал. И тут он заметил Эдди Уэтцела в соседней кабинке.

Исход драки был предрешен. Флеминг остался с разбитым носом, пальцем не тронув Эдди Уэтцела.

Бармен немедленно выгнал всех троих из заведения.

– В следующий раз, – заявил он заплаканной Арлин, – сделайте одолжение, водите своих кавалеров в другое место!

Они поднялись в квартиру Эдди, чтобы оказать несчастному Флемингу первую помощь. Крошечная квартирка была обставлена с удручающим минимализмом: ни единой шторы или ковра и даже ни единого стола, только два дешевых стула. Флеминга уложили на единственное спальное место – узкую металлическую кровать, купленную на распродаже списанного военного имущества.

– Господи боже! – обратился Флеминг к потолку. – Нет хуже дурака, чем старый дурак.

– Я не хотел бить так сильно, – сказал Эдди. – То есть, я вообще не хотел бить.

– Лучше бы ты меня убил, – сказал Флеминг.

Арлин искала в кухне лед, чтобы приложить Флемингу к носу. В холодильнике нашелся только одинокий ломтик ливерной колбасы и банка пива. Интересно, где Эдди ест, подумалось Арлин, если у него даже стола нет.

И тут она заметила остатки завтрака на холодильнике. Выходит, Эдди ел стоя. Там же находился единственный декоративный предмет во всей квартире – фотография ослепительно красивой невесты в золотой рамке.

Войдя в кухню, Эдди застал Арлин разглядывающей фото.

– Натали, – сказал он.

– Что?

– Ее зовут Натали, – повторил он. – Да вы и сами знаете. Девушки в отделе наверняка все вам рассказали в первый же рабочий день.

– Да, – кивнула Арлин. – Сожалею, что ваш брак распался.

– Я, глупец, думал, что ее характер так же прекрасен, как и внешность. Грандиозная ошибка.

– Если она так ужасно обошлась с вами, зачем вы храните ее фотографию? – спросила Арлин.

– Знаете, некоторые оставляют на память пулю, извлеченную из раны. – Он неуклюже поспешил сменить тему. – И вот что… извините меня. Я сожалею, что пришлось вас уволить.

– Вы очень доходчиво объяснили причину, – возразила Арлин. – Из ваших слов следует, что увольнение совершенно заслуженно.

Эдди поднял ладони вверх.

– Ладно-ладно, не драматизируйте! Можно подумать, я вас обрек на голодную смерть.

– Да-да, конечно, – рассеянно кивнула Арлин.

Она согласилась бы с любой его фразой в обмен на возможность удовлетворить исследовательский интерес, а Эдди показался ей исключительно редким экземпляром. Кажется, она даже поняла, почему его брак был обречен.

– Вообще-то, – заметил Эдди, – такой девушке, как вы, не место в бизнесе.

– А где мое место? – с интересом спросила Арлин.

Эдди растерялся. Женская красота приводила его в такое замешательство, что он не видел для нее надлежащего места в устройстве мира.

Протяжный стон Флеминга избавил Эдди от необходимости отвечать.

* * *

Кровотечение у Флеминга прекратилось само по себе, и теперь он сидел на краю кушетки и сокрушался о том, что успел наделать глупостей.

– Ничего страшного, мистер Флеминг, – сказала Арлин. – Завтра вернете свои деньги и облигации.

Флеминг покачал головой.

– Записка!

Оказалось, он оставил на столе прощальную записку, в которой высказал коллегам все, что думает, не стесняясь в выражениях. Особенно досталось его властной жене и тестю вице-президенту.

– Лучшее мое письмо за всю жизнь – единственное, где я написал правду, – стонал Флеминг. – Я объявил, что намерен жить полной жизнью, что уезжаю в Океанию писать великий американский роман. Наверняка все уже прочли. – Его передернуло.

– Так не меняйте планов! – воскликнула Арлин. – На самом деле поезжайте к южным морям! На самом деле напишите роман!

– Без вас? – В глазах Флеминга промелькнула смутная надежда, что Арлин все-таки передумает.

– Я не поеду. Я не влюблена в вас, да и подобная авантюра не в моем духе.

Флеминг кивнул.

– Да-да, конечно. – Он прикрыл глаза. – Сегодня день, когда я сошел с ума. День, когда я свихнулся. День, когда я убедился, что представляю собой полный ноль среди мышей и людей.

– Вы можете вернуться к жене и на работу, если захотите, – сказала Арлин. – Все поймут.

– Если захочу, – повторил Флеминг. – Я ничего не хочу, кроме вас, дорогая.

– Вы меня даже толком не знаете. – Арлин обернулась к Эдди. – Да и вы тоже. Для вас обоих я – всего лишь абстрактная красивая девушка. Даже если мой характер будет меняться раз в пять минут, никто из вас ничего не заметит. Думаю, ту же ошибку вы допустили с женой.

– Я прекрасно относился к жене, – возразил тот.

– Когда мужчину не интересует личность женщины, она вынуждена совершать массу глупостей, просто чтобы ощутить себя живой. Когда девушка ведет себя плохо, обычно это значит, что ей не уделяли достаточно внимания. – Она повернулась к Флемингу. – Спасибо, что прославили меня.

С этими словами Арлин удалилась.

* * *

Флеминг проводил Арлин взглядом, затем ушел сам.

– Иногда полезно получить хорошую встряску, – криво усмехнулся он. – Спокойной ночи. Приятных снов.

Эдди думал, что Флеминг поедет домой. Собственно, так думал и сам Флеминг.

Однако на пути к пустой стоянке он встретил Арлин, которая ждала автобуса. Девушка поинтересовалась, едет ли он домой.

Флеминг остановился и, поразмыслив, воскликнул:

– Домой?! Вы с ума сошли!

Он бросился обратно в город и в самом деле улетел на Таити.

Автобус опаздывал, и Эдди, побежавший следом, успел застать Арлин на остановке, прежде чем она окончательно покинула его жизнь.

– Вот что… – сказал он. – Я могу пригласить вас на ужин?

– С чего бы это?

– Я перед вами в долгу.

– Ничего подобного, – возразила Арлин.

– Тогда я в долгу перед собой. Хочу убедиться, что я способен по-человечески обойтись с милой девушкой. – Он вздохнул. – Или уже поздно?

Она одарила его печальной улыбкой, в которой читалось желание понять и простить при выполнении некоторых идеальных условий.

– Нет, – сказала Арлин, – в таких делах не бывает поздно.

Париж, Франция

© Перевод. Л. Таулевич, 2021

Гарри Буркхарт был профессиональным гольфистом в загородном клубе «Скэнтик-хиллс» в Лексингтоне, штат Массачусетс. Его жена Рейчел – бывшая модель и известная фигуристка, которой в двадцать с хвостиком предложили роль в Ледовом шоу Голливуда, – предпочла стать домохозяйкой и матерью, выйдя замуж за Гарри. В то время он был первым футболистом в истории Академии береговой охраны, вошедшим в символическую любительскую сборную Америки по версии Ассошиэйтед Пресс.

Когда обоим исполнилось по 37 лет, Гарри и Рейчел решили отдохнуть в Европе. Всего две недели – Лондон, Париж и снова через Лондон домой. Честно говоря, даже это короткое путешествие они позволить себе не могли, потому что по уши сидели в долгах. Однако все равно поехали, поскольку врач и пастор в один голос советовали им придумать что-нибудь романтичное и экстравагантное, дабы не возненавидеть друг друга окончательно. Спасать отношения стоило ради четверых детей, которые благодаря этому брачному союзу появились на свет, но под его же влиянием становились все более требовательными, капризными и неуправляемыми.

В Лондоне Гарри и Рейчел неплохо повеселились: наслаждались вкусной едой и дорогими напитками, тратили последние деньги, которые взяли в кредит. При деньгах всегда легче ладить.

Из Лондона в столицу Франции они добирались поездом и на пароме. Когда Гарри и Рейчел нашли свое купе в поезде Кале – Париж, там уже сидела пара пожилых туристов из Индианаполиса – супруги Футц. Артуру и Мари было по шестьдесят пять, они впервые в жизни добрались до Европы и совсем пали духом. Артур Футц возненавидел Европу с первого взгляда.

– Европа смердит, – заявил он, как только поезд тронулся. – Англия тоже смердит. Передавай я новости отсюда домой, повторял бы каждый вечер: «Европа смердит. С вами был Артур Футц, а теперь вернемся в студию Эн-би-си в Нью-Йорке».

По словам старого сантехника на пенсии, в Лондоне его оскорбили, обобрали и отравили. Он сокрушенно качал головой.

– А ведь это еще даже не Европа! Я хоть мог понять, что они говорят. Страшно подумать, какие приключения ждут нас в «веселом Париже»!

– А может, это будут самые незабываемые дни в нашей жизни, – робко предположила его жена.

Мари Футц – милая, тихая, немного суматошная старушка – старалась получать удовольствие от поездки, но муж ей не давал.

– Ни минуты не сомневаюсь, – ответил он, – и готов поспорить, что французские способы разлучать американцев с дорожными чеками другим странам даже не снились.

– Париж считают самым красивым городом на свете, – мечтательно вздохнула Мари.

– Самый красивый город на свете – Индианаполис в штате Индиана, – изрек старый Футц. – Самый красивый на свете дом находится на Грейсленд-авеню, а самое красивое на свете кресло – в гостиной этого дома. И если вдруг, сидя в этом кресле, я почувствую, что из моего кармана исчезают деньги, мне нужно лишь засунуть руку под любимую старую подушку и достать их оттуда.

– Ну, на Грейсленд-авеню мы вернемся, причем очень скоро, – Мари взглядом поискала сочувствия у Рейчел, – и больше никогда не тронемся с места.

Она произнесла это голосом, полным сожаления и грусти.

– Трогаться с места было глупо с самого начала. – Старик Футц ткнул пальцем в два пустых сиденья у двери и сказал, обращаясь к Гарри и Рейчел: – Это места самых разумных людей в мире: им хватило ума остаться дома.

Затем он извинился и вышел в коридор искать туалет.

– Надеюсь, у меня хватит денег, чтобы зайти в туалет и выйти оттуда, – если здесь вообще есть туалет. Сдерут с меня небось по сотне долларов в один конец.

Несчастная Мари Футц не удержалась и обронила пару слезинок, после чего решила поделиться своими тревогами с попутчиками.

– Мой муж всю жизнь так много работал, что совсем разучился расслабляться. Отдых для него труднее, чем работа. Эту поездку затеяла я, но теперь вижу, что сделала глупость. Как только мы оказались в Англии, Артур пришел в ужас и сразу захотел вернуться на Грейсленд-авеню.

Мари говорила все тише и тише.

– Тогда я сказала ему: если тебе действительно так плохо, давай вернемся, но прежде хоть на денек съездим в Париж, всего на денечек, раз ты больше не вынесешь, только чтобы увидеть Эйфелеву башню и Джоконду. Ведь кто знает, окажемся ли мы еще когда-нибудь так близко от Парижа, и как долго ни один из нас не сможет увидеть множества знаменитых, прекрасных вещей, помимо четырех стен нашего дома № 4916 на Грейсленд-авеню?

Конец вопроса истаял как эхо в бездонном колодце человеческой тоски.

– Только теперь поняла, какая я эгоистка, – продолжила после паузы Мари.

– Я вовсе не считаю вас эгоисткой, – ответила Рейчел.

Описание неурядиц семейства Футц заставило ее почувствовать себя моложе, она словно расцвела. Гарри и Рейчел боялись старости еще больше, чем безденежья. Встречи с настоящими стариками оказывали на них благотворный смягчающий эффект, подобно доступному кредиту.

– Люди должны хотя бы иногда брать от жизни то, что им хочется, – сказал Гарри, вытянув вперед свои проворные цепкие руки. Конечно, хватка с каждым годом слабеет, но они еще долго не станут дрожащими, пятнистыми и немощными, как у Футца.

– Нельзя всю жизнь делать то, чего хотят от тебя другие, – подхватила Рейчел.

Она, по своей привычке, держала в руке большую пудреницу и, быстро щелкая крышкой, заставляла зеркальце подмигивать себе. Подмигивающее зеркало отражало стройную худощавую брюнетку с чертами, утратившими былую нежность. Хотя привлекательности еще хватало, однако любой мужчина, который поддавался ее чарам, сразу понимал, что Рейчел – крепкий орешек.

Сиюминутное чувство благополучия Гарри и Рейчел было соткано из тонкого и дешевого материала и рвалось легко, как мокрое бумажное полотенце. Уже по советам, которые Гарри с Рейчел давали бедной Мари Футц, было видно, насколько хрупок их союз.

– В некоторых случаях человек должен во что бы то ни стало идти своим путем, – заметила Рейчел.

– Порой люди идут на бесконечные компромиссы, пока в них совсем не останется жизни, – подхватил Гарри.

– Жизнь слишком коротка, – добавила Рейчел.

И все в таком духе, высказанное чрезвычайно дружелюбным тоном. Те же самые слова они часто говорили и даже кричали – зло и оскорбительно – друг другу во время ссор.

Маленькая седовласая старушка была поражена до глубины души.

– Я не имела в виду, что мы с Артуром плохо ладим, – произнесла она. – Мы друг без дружки вообще не можем. Мне не стоило все это говорить. Я… я просто хотела, чтобы он расслабился и пожил в свое удовольствие. На самом деле, его никто здесь не обидел и не ограбил, все были милы и приветливы. Просто вдали от дома он чувствует себя потерянным.

Она подумала, какими аргументами убедить Буркхартов, что ее брак удался, и, наконец, нашлась:

– Мы любим друг друга всей душой.

– Думаю, мы тоже, – ответил Гарри. – Не знаю… Вот ведь черт, смешная штука жизнь.

– Как-нибудь разберемся, – сказала Рейчел, продолжая играть с пудреницей.

Ей все больше нравилось отражение в зеркале. Для Гарри и Рейчел наступил момент глубочайшей привязанности. И тут судьба одним махом все разрушила. Из коридора послышались голоса, проводник открыл дверь и указал на свободные места. Юноша и девушка, которых он привел, были молоды, ослепительно хороши собой и безумно влюблены друг в друга. Молодой человек одарил проводника за труды с необыкновенной щедростью.

Двое баловней судьбы, явно молодожены, уселись лицом к лицу, помогая друг дружке устроиться шелковистыми прикосновениями и ангельским шепотом. Они были так интересны друг другу, что все остальные могли пялиться на них сколько угодно, не рискуя обидеть. Рейчел отложила свою мигающую пудреницу – перед ней была настоящая красота. Гарри немедленно влюбился в девочку и бесстыдно возжелал ее. Мари Футц издала непроизвольный тяжелый вздох, похожий на гудок далекого товарного поезда.

Юноша говорил с британским акцентом, застенчивые ответы девушки выдавали в ней ирландку из южного Бостона. Молодой человек владел не только английским – он бегло общался с проводником на французском.

Артур Футц вернулся из туалета и первым заговорил с новенькими.

– Я дважды прошел мимо, – тяжело выдохнул он. – Увидел вас и подумал, что ошибся купе.

Он шумно сел на свое место.

– Футц, старый дурак, сказал я себе, как ты дошел до такой жизни, что заблудился в поезде посреди Франции?

– Здесь нетрудно заблудиться, – согласился молодой человек и пояснил, что они тоже сначала сели не в свое купе, и проводник только что отвел их в правильное.

– Наш сосед так хорошо говорит по-французски! – сообщила Мари Футц мужу. – Слышал бы ты, как он разговаривал с проводником.

Она повернулась к молодому человеку и спросила:

– Ведь это французский?

– Кое-кто достаточно снисходителен, чтобы считать его французским, – ответил юноша.

– Мы с Артуром слушали записи на фонографе, только там говорят очень медленно. А вы говорите очень быстро, даже непонятно, какой это язык. Ваша жена, наверное, тоже знает французский?

– Нет, – сказал молодой человек, – но обязательно выучит.

– Я так точно эту премудрость не освою, – проворчал Футц.

– А я бы хотела выучить только одну фразу: «Отвезите меня к Джоконде и Эйфелевой башне», – сказала Мари.

Она повернулась к Рейчел Буркхарт, которая смотрела на проплывающие за окном ряды тополей и оранжевые крыши, а видела лишь призрачные отражения своих попутчиков в пыльном стекле. Рейчел начинала закипать.

– Вы с мужем не пробовали эти уроки на пластинках? – спросила у нее Мари, но та ее не услышала.

Даже по отражению было видно, как Гарри жалеет, что не женился на юной трогательной красавице. Помрачнев, Рейчел стала перебирать в памяти всех мужчин, которых могла завоевать одной улыбкой и ленивым бряцанием браслета. Не дождавшись ответа, Мари Футц повернулась к Гарри.

– А вы знаете какие-нибудь другие языки?

– Немецкий, – сказал Гарри. – Мой второй язык – немецкий.

Рейчел недоверчиво обернулась.

– Что-о?

– Почему ты вечно норовишь меня поддеть? – спросил ее Гарри, залившись краской.

– Ты не говоришь по-немецки! – заявила Рейчел.

– Не думай, что знаешь обо мне все! – парировал Гарри. – Я изучал немецкий в академии.

Немецкий в академии был безнадежно завален, но что с того? Гарри с головой погрузился в мечты о том, что могло бы случиться, что должно было случиться, и что еще может случиться. Перестав отличать правду от вымысла, он был убежден, что знает немецкий. Вена с ее океанами пива, вальсами и ласковыми, уступчивыми белокурыми девушками в широких пестрых юбках уже казалась ему чуть ли не духовной родиной.

Его вернул к действительности голос юноши, заговорившего по-немецки, приглашая Гарри разделить красоту этого лающего и рычащего наречия.

– Мне… я… не все понял, – жалко промямлил Гарри.

Юноша повторил все снова, медленно и отчетливо. Безуспешно стараясь разгадать смысл сказанного, Гарри уставился на собеседника, как баран на апельсины. Неловкое молчание нарушил резкий смех Рейчел – словно каминные щипцы проехались по полке с бокалами для шампанского.

– Кто бы сомневался, – хрипло бросила она. – В этом ты весь!

Гарри встал, дрожа от злости, и с оскорбленным видом вышел из купе.

– Вечно одно и то же, – безжалостно фыркнула Рейчел, – строит из себя невесть что.

Для Рейчел было в порядке вещей прохаживаться по поводу супруга перед посторонними, и Гарри по любому поводу отвечал ей тем же. Больше ничего хоть сколько-нибудь интересного они друг в друге не находили. Так или иначе, размолвка отбила у присутствующих вкус к беседе, и в купе воцарилась тягостная тишина.

Через некоторое время старый Футц достал свои билеты, паспорт и целую кипу всяких путевых документов. У него был такой обеспокоенный вид, что остальные тоже принялись шуршать бумагами. В разговоре выяснилось, что все возвращаются в Лондон через три дня. Мало того, снова поедут в одном купе.

– Интересно, какие истории мы расскажем друг другу через три дня? – мечтательно произнесла Мари Футц.

Гарри Буркхарт так и не вернулся в купе. Всю дорогу до Парижа он курил в коридоре и по прибытии в Город Влюбленных заходился в приступах кашля. Когда поезд подошел к перрону, Рейчел вышла из купе и подобрала мужа в коридоре, словно дешевый чемодан.

– Где твое чувство юмора? – презрительно спросила она.

– У меня его нет, – ответил Гарри.

– Милый, Париж! Мы в Париже! – радостно воскликнула Мари Футц.

– Ох, что-то мне не по себе. Нехорошо как-то, – проворчал старый Футц.

Юные влюбленные мгновенно растаяли в парижских сумерках, легко слившись с ними своей окраской. Знакомство юноши с городом и языком открывало перед ними все пути.

А Футцам и Буркхартам пришлось искать переводчика, чтобы получить багаж и обменять фунты на франки, а затем объяснить таксистам, куда их отвезти.

Ожидая такси, Рейчел продолжала подначивать Гарри:

– Жаль, что мы не в Германии, там ты был бы королем.

Гарри выругался и решил немного прогуляться, чтобы усмирить свой гнев. Не пройдя и трех шагов, он наткнулся на прекрасную девушку, стоящую под фонарем. Она заговорила с ним по-английски, сразу давая понять, что считает его героем. Прямо на глазах у Рейчел, в каких-нибудь десяти шагах, девушка пообещала Гарри по-настоящему пылкую и страстную любовь, которой он достоин.

Три пары поселились в разных гостиницах, но время от времени сталкивались друг с другом. Так, Гарри Буркхарт, плывший на прогулочном катере по Сене с неизвестной женщиной, явно не женой, заметил на набережной Мари Футц, которая с помощью разговорника пыталась завести светскую беседу с удивленным уличным художником.

Мари, в свою очередь, увидела юную пару на скамейке в Тюильри в разгар ожесточенного спора.

А Рейчел с ввалившимися глазами и старик Футц столкнулись в большой американской аптеке у Триумфальной арки. Футц покупал сироп от несварения желудка, а Рейчел – краску для волос. Они не заговорили друг с другом. У старика Футца была грязь под ногтями, и вообще он имел вид чрезвычайно занятого человека, который страшно спешит. Более того, он обращался к аптекарю по-французски. На плохом, убогом французском, но объясниться сумел.

А спустя три дня старик Футц провел Мари через весь Гар-дю-Нор в нужный поезд и без всяких переводчиков нашел нужное купе. Они пришли первыми, и Мари смотрела на мужа, как на блистательного вундеркинда.

– Ты почерпнул из этих пластинок куда больше, чем я думала, – сказала она.

– Ничего я из них не почерпнул! – недовольно проворчал Футц. – Любой язык – всего лишь шум, который люди производят своим ртом. Я слышу чужой шум и произвожу шум в ответ.

– Почему-то мой шум никто не понимал, – возразила Мари.