Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 84 страниц)

Рим

© Перевод. Е. Парахневич, 2021

Это история девушки, которую воспитывал отец. Она боготворила его, а потом вдруг узнала, что он был ужасным лицемером. Все случилось на самом деле.

В тот год я возглавил «Клуб Парика и Маски» в Северном Кроуфорде. Примерно в то же время в городе Барбелл, штат Оклахома, разгорелся жуткий скандал из-за махинаций при торговле сорго и маслом. Главным обвиняемым по делу стал предприниматель Фред Ловелл. У него была восемнадцатилетняя дочка по имени Мелоди, которую он растил без жены. В Северном Кроуфорде жила его сестра, поэтому на время разбирательств он отправил Мелоди к ней.

Ловелл надеялся, что гроза пройдет стороной. Судьба распорядилась иначе.

Мелоди вступила в «Клуб Парика и Маски». Она была очень красивой, и мы, чтобы отвлечь ее от судебного процесса, сразу же дали ей главную роль в новой пьесе – роль Беллы, проститутки с добрым сердцем, из драмы «Рим» Артура Гарвея Ульма.

В пьесе было всего четыре действующих лица: Белла, Бен (хороший американский солдат), Джед (плохой американский солдат) и Бернардо – циничный полицейский из Рима. Действие происходило во времена Второй мировой.

Роль хорошего солдата, и поэта заодно, досталась Брайсу Уормерграну. Брайс был типичным маменькиным сынком из Нью-Йорка. Его матери, вдове, принадлежала «Уормергран ламбер компани», а той, в свою очередь, – чуть ли не каждое дерево и пенек на севере Нью-Гэмпшира. Брайса отправили в Северный Кроуфорд на год, чтобы он как можно больше узнал о деревьях. Он был славным мальчиком: умным, вежливым и застенчивым.

Играл Брайс впервые; прежде в нашем клубе он разливал пунш во время антракта. Как выразился Джон Шервуд, подрядчик-электрик, «работенка в самый раз для него». Этим он очень точно оценил таланты Брайса.

Джон Шервуд тоже играл в пьесе, ему дали роль плохого солдата. Он был высоким, почти два метра ростом, худощавым, широкоплечим и блудливым. Дамы любили его за умение танцевать, искусство ругаться и улыбку барракуды. Играть он умел. И любил. Так, чтобы женщины в зале ерзали на месте, сгорая от страсти.

Мне досталась роль циничного полицейского. Пришлось отрастить длинные усики.

Режиссером была Салли Сент-Кер.

Для первого чтения пьесы Салли собрала нас четверых в задней комнате своего магазина подарков. Магазин назывался «Сто очков». Разговаривала Салли, в основном, с Мелоди. Мы же трое впервые получили возможность взглянуть на девушку поближе.

А Мелоди, надо сказать, была поразительной, причем не только из-за красивого лица, но и из-за странной позы. Она прижимала к себе локти и сутулила плечи, а руки держала перед собой, точно опасаясь подхватить заразу. Брайс потом сказал, что она «чистая». Он говорил, что до встречи с ней и не верил, будто женщина может быть столь невинной. То, что сказал о ней Джон Шервуд, в приличном обществе повторить нельзя. Если вкратце, его безмерно оскорблял сам факт существования подобных «ледышек». В глазах Джона непорочность считалась хуже смертного греха.

В том, что Мелоди невинна, не было никаких сомнений. Первым же делом она спросила у Салли:

– Извините, мисс Сент-Кер, но кто такая проститутка?

– Начинается! – шепнул мне Джон.

– Проститутка? – переспросила Салли. – Ну-у, это такая женщина… которая берет деньги.

– О, ясно, – ответила Мелоди.

– Салли только что подмочила репутацию каждой женщины-кассира на всем белом свете, – не унимался Джон.

– Вернемся к пьесе, – перевела тему Салли. – Действие проходит на Бродвее, в течение одной ночи. Прочитав текст, я сразу поняла, что мы обязаны ее сыграть. Пьеса великолепна, и нам выпал отличный шанс сделать достойную постановку.

– А кто такой Артур Гарвей Ульм? – спросил Джон.

– Он автор пьесы.

– Это я знаю. Мне интересно, кем еще он работает?

– Э-э-э… вряд ли он занимается чем-то другим, – растерялась Салли.

– Хорошо устроился, – хмыкнул Джон.

– Можно еще вопрос? – спросила Мелоди.

– Конечно, милая, – храбро ответила Салли.

– Я прочитала весь текст, и там в некоторых местах говорится, что я должна целовать мужчин.

– И?

– Мне и правда придется это делать? – Мелоди недовольно покачала головой.

– Ммм… да-а-а, – ответила Салли.

– Мисс Сент-Кер, я обещала папе, что буду целовать только своего законного супруга!

Джон раздраженно, с присвистом, выдохнул.

Мелоди наградила его ледяным взглядом и произнесла:

– Полагаю, вы находите это весьма старомодным или наивным?

– С чего бы? – отозвался тот. – Я считаю, это очень самоотверженно.

– Правда?

Тут заговорил Брайс. Я впервые слышал, чтобы он вмешался в чужой разговор. Молодой человек прерывисто выдохнул, весь заливаясь яркой краской.

– Мисс Ловелл, любая женщина, в наш век готовая держаться столь высоких идеалов, достойна самого почтенного уважения!

Та польщенно улыбнулась.

– Благодарю. Не думала, что на свете есть мужчины, способные уважать девушку с принципами.

– Есть! – пылко заверил ее Брайс.

– И даже больше, чем хотелось бы, – вставил Джон.

– Заткнись, – велел я ему.

– Милая моя, так что насчет поцелуев?.. – начала Салли.

– Я просто не могу этого сделать, мисс Сент-Кер, особенно на глазах публики.

– Хм, – только и сказала Салли.

– Папа говорит, что целоваться в присутствии посторонних – отвратительно.

Человек, который ей это внушил, теперь обвинялся в краже шести миллионов долларов.

– Солнышко, мы на сцене, – убеждала ее Салли. – Если актриса играет падшую женщину, это не значит, что она сама развратница.

– И как можно играть такие роли без пошлых мыслей в голове?

– Отличный вопрос! – вставил Джон.

– Милая моя, ты наверняка смотришь разные телешоу, а ведь актрисы из них на самом деле ведут вполне респектабельную жизнь…

– Назовите хоть одну, – шепнул Джон.

– Я не смотрю телевизор, – заявила Мелоди. – И фильмы не смотрю. Папа говорит, что современное телевидение, как и книги, засоряет молодежи мозги.

Она заметила ухмылку Джона. Мелоди ненавидела его так же сильно, как он – ее.

– О, вам смешно? Я привыкла, что люди надо мной смеются. Папа предупреждал, что так и будет. «Пусть смеются, – говорил он. – Ты, зайка, будешь смеяться последней, когда попадешь в рай, а они – прямиком в преисподнюю».

Уж не знаю почему, менять мы ничего не стали. Это главное правило любительского театра – продолжать несмотря ни на что. «Рим» обещал быть не худшей постановкой «Клуба Парика и Маски». Вот с «Эдипом» Софокла мы провалились. Впрочем, то была совсем другая история. Могу лишь сказать, что казначей ссудно-сберегательной ассоциации Северного Кроуфорда предстал перед своими вкладчиками в одной лишь простыне, а затем вырвал себе глазные яблоки, потому что нечаянно женился на собственной матери.

На репетициях пьесы Артура Гарвея Ульма мы не раз пытались спровадить Мелоди, но она не уходила.

– Нет, – заявляла она. – Если я начала, должна дойти до самого конца. Папа всегда говорит: «Зайка, не бросай дело на полпути. Прошу лишь об одном: не делай ничего такого, чтобы я тебя стыдился».

В конце концов она сдалась перед уговорами Салли и обещала поцеловать и Брайса, и Джона, и даже меня. Но не на репетициях. Только в вечер представления.

– Наверное, это к лучшему, – вздохнула Салли. – Помнишь «Хоровод»?

«Хоровод» – это пьеса одного австрийца по имени Артур Шницлер о крайне запутанной любовной истории в Вене. Мы как-то пытались поставить ее цензурную версию. На репетициях все только и делали, что целовались друг с другом, – и тут разразилась эпидемия азиатского гриппа. Пьесу мы так и не сыграли. Актеры все поголовно слегли с лихорадкой.

Спросите, что Мелоди думала об отце, которого обвиняли в серьезном преступлении? В первый же вечер она произнесла на эту тему пламенную речь. Все началось с того, что мы осторожно попытались выяснить, какой веры они придерживаются.

– Мой отец просто читает Библию и живет по ее заветам… – начала она, с каждым словом повышая голос. – В Оклахоме он вел самый набожный образ жизни. Я знаю моего папочку, и когда начнется судебный процесс, весь мир тоже его узнает! И все эти люди на суде – о да, они заберут свои слова обратно! Они увидят непорочного святого верхом на белом коне. И эти сквернословы, пьяницы и развратники, которые пытаются навесить на него клеймо, сами отправятся в тюрьму, и вот тогда я посмеюсь… да, посмеюсь! И тогда в Барбелле поднимут флаги, и зазвонят колокола, и бойскауты пройдут парадом, а губернатор Оклахомы скажет: «Этот день я объявляю Днем Фреда Ловелла!».

Наконец Мелоди взяла себя в руки.

– Давайте продолжим.

– А твоя мама – она умерла? – спросила Салли.

– Она в Лос-Анджелесе, предается разврату. Папочка бросил ее, когда мне было два года.

Она шмыгнула маленьким носом.

– Бросил?

– Она была грязной, – пояснила Мелоди. – И душой, и телом.

Пьеса Ульма начиналась со сцены на перекрестке. Брайс Уормергран, хороший солдат, видит под лампой девушку столь невинной внешности, что и не догадывается о роде ее занятий. Она молода, красива, а он впервые в жизни выпил вина и потому принимает ее за ангела.

– Что за дивный цветок расцвел этой римской ночью? – Он не только солдат, но и поэт.

Брайс с первой же реплики вжился в роль. Ему даже не пришлось играть: Мелоди его покорила.

А Мелоди говорит в ответ:

– Ночные цветы не редкость в Риме. Но ты столь молод и невинен, солдат… Может, тебе не стоит его срывать?

Завязывается болтовня, когда Брайс начинает доказывать, что цветы не надо рвать, пусть растут, где росли, чтобы другие тоже могли любоваться их красотой. Он говорит, что только на войне люди ломают цветы на корню, и так далее, и тому подобное.

И в Мелоди просыпается чувство собственного достоинства, потому что мужчина впервые заговорил с ней уважительно. А Брайс, только что получивший жалование за три месяца, отдает ей все до последнего цента за один лишь поцелуй.

– Не проси объяснять. Нельзя объяснить, что движет тобой во сне. – Он замолкает. – На войне. – Еще одна пауза. – В жизни. – Ульм снова заставляет его затихнуть. – И в любви, – говорит он наконец, исчезая в ночи.

* * *

А потом вразвалочку приходит Джон Шервуд, плохой солдат. Он вусмерть пьян и пыхтит сигарой. Из армии он дезертировал и сколотил состояние на черном рынке. В руке у него чемодан, забитый колготками, сигаретами и шоколадными батончиками.

Мелоди, все еще сияя после встречи с Брайсом, глядит тому вслед. А Джон подкрадывается к ней сзади и произносит:

– А ты, крошка, хорошо говоришь по-английски.

– Что? – переспрашивает она.

– Ты, должно быть, частенько общалась с янки? Каждую ночь, наверное?

– Ты слышал, как я разговаривала с тем мужчиной?

– Скорее уж, с тем мальчишкой. Он ребенок, крошка. Тебе ли не знать разницу между мальчиком и мужчиной?

– Не понимаю, о чем ты!

Джон зубасто ухмыляется, вновь разнося ее самоуважение вдребезги. И они оба уходят прочь.

Компания в Бостоне, которая продала нам сборник пьес и имела авторские права на произведения Ульма, заинтересовалась постановкой. Мы были первой любительской труппой, которая решилась поставить «Рим». Из компании мне прислали письмо, спрашивая, с какими трудностями мы столкнулись на репетициях.

Я заглянул к Салли в магазин и показал ей письмо.

– Трудности, значит… – повторила она. – Они издеваются, что ли?

– Просто хотят знать, есть ли у текста Артура Гарвея Ульма какие-то особенности, – сказал я. – Вряд ли им будут интересны новости про оклахомский Барбелл.

– Я бы тоже век о нем не слышала, – буркнула Салли.

Шла пятая неделя репетиций. До премьеры оставались считаные дни; из-за Мелоди пьеса обещала провалиться. Дело было дрянь.

– Может, лучше отменить показ, – предложил я.

– В Гэмпшире сейчас и без того тошно, – возразила Салли. – Зима близко.

Беда в том, что Мелоди вообще не могла раскрыть характер персонажа. А ведь главное действие пьесы Артура Гарвея Ульма разворачивалось в душе проститутки. Он описал, что происходит с ней после общения со столь разными мужчинами. В небольшом предисловии Ульм указал: «Для того чтобы “Рим” ожил на сцене, душа Беллы на глазах публики должна стать слепящим калейдоскопом, затянутым дымом адского пекла. Если Белла отразит лишь один цвет из спектра того, что значит быть обездоленной молодой женщиной в раздираемой войной стране, пьеса обречена на провал».

Я напомнил Салли о предисловии Ульма и уточнил, знает ли Мелоди, что такое калейдоскоп.

– Да, – ответила та. – И что такое спектр тоже. Она не знает только, что значит быть женщиной.

– Ты хочешь сказать, какой женщина должна быть.

– Как пожелаешь, – ответила Салли.

Повисло сосредоточенное молчание. Дело шло к полуночи. Салли вдруг прикрыла губы рукой и затараторила:

– Нет-нет-нет-нет!

Она подражала Мелоди. Та всегда так делала на репетициях, когда мы доходили до мест, где она должна поцеловать Брайса или Джона.

Да и между поцелуями она играла не лучше. Мелоди была дочерью Фреда Ловелла и старалась ни единым поступком не осрамить отца.

– Может, стоило дать ей роль святой Жанны д’Арк? – заметил я.

Салли фыркнула.

– С чего ты решил, что Жанна д’Арк была такой стылой ледышкой?

Как бы там ни было, мы продолжали.

Все в той или иной степени выучили свою роль. Накануне финальной репетиции я сказал Салли, что в ночь перед премьерой всегда кто-то говорит: «Шоу должно продолжаться».

– Вопрос в том, что за шоу у нас получится, – заявила она.

Салли была права.

Пока что Мелоди оставалась самой собой, как и Брайс, Джон и даже я. И вот мы четверо каким-то чудом попали в Рим. Время от времени мы открывали рот, и оттуда вылетали странные, совершенно чуждые нам слова, пришедшие будто из космоса или другого мира. Слова, написанные Артуром Гарвеем Ульмом.

Репетиция была в самом разгаре. В той сцене я не участвовал и сидел в зале с одной из подружек Джона. Ее звали Марти. Она была официанткой из Южного Кроуфорда. А еще у нее был кривой нос – ей, как и половине поклонниц Джона, его когда-то сломали. И, по-моему, каждую вторую его девчонку звали Марти.

Что до этой самой Марти, то она вдруг ткнула меня локтем под ребро:

– А этот Брайс Уормергран – он секси, правда?

И разразилась безудержным смехом. Марти думала, мы ставим комедию.

Хотя, помоги нам господь, Брайс и правда был смешон. Его сводила с ума и Мелоди, и это ее «не трогайте меня», поэтому он безбожно переигрывал. Выхаживал вокруг девушки на полусогнутых ногах, как Граучо Маркс[25]25
  Граучо Маркс – американский комик, крайне популярный в 1930-е годы. Его сценический образ включал в себя характерную размашистую походку (здесь и далее прим. переводчика).


[Закрыть], и глядел телячьими глазами, старательно следуя инструкциям Ульма в сценарии: «Бен имеет столь же переменчивую душу, как и девушка. Помните: он поэт, а поэтические страсти по определению своему нельзя ни предсказать, ни контролировать».

Марти спросила меня, не переживает ли Мелоди из-за скорого суда над отцом. Я ответил, что мы не знаем точную дату. В Барбелл отправили целую команду следователей, и, судя по масштабам обвинения, им потребовалось бы несколько лет, чтобы выяснить все подробности дела.

– Что до Мелоди, – продолжил я, – то ее отца обвиняют во всех смертных грехах. Но поскольку она уверена в его святой непогрешимости, то считает, что и переживать не о чем. – Я пожал плечами. – Кто знает, может, он и впрямь еще выкрутится.

– Угу, – согласилась Марти. – Вон, Эйхман ведь прятался столько времени… А Ловелл, он под арестом или на свободе?

– Думаю, его выпустили под залог, – ответил я.

– Кто бы сомневался, – сказала Марти.

И в этот самый момент в зал вошел Фред Ловелл собственной персоной.

Я сразу понял, кто он такой. Его фотографии печатались во всех газетах, да и по телевизору он часто мелькал. Фред Ловелл был коренастым и круглолицым, с высоким лбом и носом-картошкой. Он носил очки в стальной оправе и чересчур квадратный двубортный пиджак, будто бы сшитый из листа фанеры. На лице застыло одно выражение – хмурой королевы Виктории.

Из нагрудного кармана у него торчало несколько перьевых ручек, а отворот пиджака сверкал не хуже Млечного Пути. Ловелл нацепил с дюжину эмблем различных братств и общественных организаций, членом которых он являлся. Я ничуть не удивился, увидев среди них и бутылочную крышечку «Доктора Пеппера».

А еще от нашего гостя нещадно разило алкоголем.

Я встал и громко поздоровался, чтобы предостеречь остальных:

– Мистер Ловелл! Какой приятный сюрприз! Мы и не думали, что вы к нам заглянете!

В зале вспыхнул свет. Пьеса остановилась. Мелоди на сцене завопила от радости, бросилась к отцу и повисла у него на шее.

Интересно, заметит ли она крепкий перегар?

– Ой, папа, папа, папочка! – запричитала Мелоди. – Ты опять вылил на себя слишком много одеколона.

Салли предложила сыграть пьесу заново.

– Мистер Ловелл, присядьте пока в зале. Думаю, вас обрадуют успехи вашей дочери.

– Да уж не сомневаюсь! – отозвался тот. – Она никогда не дает мне повода для разочарований.

В зале было шесть человек и триста свободных стульев. Однако Ловелл выбирал себе место с видом комика У. К. Филдса, искавшего прямой бильярдный кий[26]26
  Имеется в виду комедийная короткометражка 1915 года «Акулы бильярда», где известный фокусник и юморист У. К. Филдс сыграл главную роль.


[Закрыть]. Наконец он сел на кресло, которое только что освободил я, – рядом с кривоносой подружкой Джона Шервуда.

– А вы кого играете? – спросил он у нее.

– Я не участвую в пьесе.

– Тогда почему на вас столько грима?

За пару секунд до того, как свет погас, в зал проскользнул еще один незнакомый мужчина и сел на последнем ряду. У него были чересчур длинные волосы, а воротник рубашки расстегнут, но мне показалось, что это агент ФБР. Наверное, он присматривал за Фредом Ловеллом, чтобы тот не сбежал.

Я участвовал в первом акте и потому поднялся на сцену: мне предстояло молча пройтись туда-сюда с крайне циничным видом. Мелоди заняла место у фонарного столба. Все мы дожидались, когда поднимут занавес.

– М-м-м… Уж поверь, парень, эти губы перецеловали немало женщин, – промычал Джон, красноречиво выпячивая рот. – Жду – не дождусь пятницы. О да-а-а, обещаю, это будет лучший поцелуй в ее жизни.

– Не надо над ней смеяться лишь потому, что у нее не сломан нос, – сказал я.

– Ты видишь только кривой нос, а я – женщину, которая знает, как сделать мужчину счастливым. – Он покачал головой, поглядывая на Брайса, ждущего своего выхода на другом краю сцены. – Хоть бы наш мальчик не помер на радостях после пятничного чуда.

– С чего бы?

– Вряд ли у парнишки к таким делам иммунитет, – пояснил Джон.

И тут занавес поднялся.

Мелоди вертелась в круге фонарного света. Так велела ей Салли. Мелоди еще спросила: «Зачем?» Переодеваться в костюм она не стала, но в руках держала большую кожаную сумку, болтая ею за длинный ремень. Как бы ни были чисты помыслы девушки, никто, кроме Брайса Уормерграна, не усомнился бы в роде ее занятий.

Подружка Джона выпалила громкое «Ух ты!». Пьеса ей сразу понравилась.

Однако прежде чем на сцене успели произнести хоть слово, Фред Ловелл издал ужасающий стон.

– Закройте занавес! – рявкнул он.

Занавес тут же опустился. В зале вспыхнул свет. Я как руководитель клуба пошел поговорить с этим сумасшедшим. Он вскочил на ноги, побагровев от возмущения. Молодой человек в полурасстегнутой рубашке и пальто тоже встал.

– Что за мерзкая пьеса! – выпалил Ловелл.

– Простите… в чем дело? – уточнил я.

– Моя милая дочурка! Самое прекрасное, что у меня есть! Свет моей жизни!.. – Он давился словами. – А вы поставили ее под фонарный столб вертеть сумкой! «Обрадуетесь», значит? Так вот, я ничуть не рад!

Напуганная Мелоди выглянула из-за кулис.

– Ты здесь больше не останешься! – рявкнул ей Ловелл.

– Мы вернемся в Барбелл, папочка?

– Нет, поедешь к своей тете.

– Можно мне с тобой? Ну пожалуйста!

– Нет, доченька. Потом как-нибудь. А от этих людей держись подальше! Они доведут тебя до беды! Поняла?

– Поняла, – не стала спорить Мелоди. Она взяла отца за руку, и они вышли из зала.

С ними исчез и молодой незнакомец. За его спиной тихо хлопнула дверь.

Я повернулся к Салли.

– Что думаешь?

– Он плакал, – ответила та.

– Да нет же, глаза у него были сухими.

– Ты о ком? – не поняла она.

– О Ловелле. Он Тартюф.

Тартюф был лицемером из французской пьесы, которую мы ставили примерно в то же время.

– А я о молодом человеке в пальто.

– Агенты ФБР не плачут, – возразил я.

На следующий день история была во всех газетах: Фред Ловелл сбежал. Скрылся от следствия. Завез Мелоди к тете и сразу же поехал к канадской границе. Добрался до Монреаля, а оттуда рванул на самолете в Бразилию.

В газетах писали, что залог в восемьдесят тысяч долларов сгорит. Все равно деньги принадлежали не Ловеллу. Нужную сумму собрали обычные граждане Барбелла, которые по-прежнему в него верили.

Газетчики раскопали еще одну неприятную историю. Тоже с фотографиями. На них была изображена любовница Фреда Ловелла – юная красотка с длинными торчащими во все стороны ресницами, алмазными сережками и волосами цвета шампанского. Снимок сделали в Новом Орлеане, когда она тоже садилась на самолет до Бразилии.

– Как пьеса? – поинтересовалась у меня за ужином жена.

– Уже никак, – ответил я.

– Боюсь даже спрашивать о главном.

– Как Мелоди? Бог ее знает… Салли весь день пыталась ей дозвониться, но она не берет трубку. Говорят, заперта в спальне.

– А дверь закрыта изнутри или снаружи?

– Хороший вопрос. Изнутри.

Тут зазвонил телефон. Я ответил. Это был Джон Шервуд. Хотел узнать, состоится ли вечером генеральная репетиция.

– А сам как думаешь? – спросил я.

– Ну, у меня есть одна мысль, – ответил тот. – Постеры ведь уже развешены, пьесу рекламировали несколько недель, и билеты почти все проданы. К тому же я изрядно потратился на костюмы и реквизит…

– Не ты один, Джон.

– Может, моя подружка сыграет Беллу? Что скажешь?

– Марти? – уточнил я. – А она умеет играть?

– А Мелоди что, умеет? – фыркнул Джон. – Марти хотя бы знает, о чем пьеса. Она была почти на каждой репетиции. За оставшиеся три дня, включая пятницу, выучит текст.

– Давай попробуем, – решился я. – Обзвоню людей, скажу, что генеральная репетиция пройдет по расписанию.

– Шоу должно продолжаться?

– Вроде того.

* * *

Тем же вечером незнакомец опять сидел в последнем ряду.

– Можно спросить? – обратился к нему я.

– Допустим.

– Не отвечайте, если не хотите… но вы агент ФБР?

– Я что, похож на агента?

– Не совсем, – признался я.

– Тогда думайте, что вам угодно.

– Если вы ищете Фреда Ловелла, боюсь разочаровать: птичка упорхнула.

– Ну и черт с ним, – ответил молодой человек.

На этом разговор закончился. Я пошел на сцену. Репетиция еще не началась, но подружка Джона уже стояла под фонарем, вживаясь в роль.

– Как она? – спросил я у Салли.

– «Клуб Парика и Маски» Северного Кроуфорда за все время существования впервые ждет полицейская облава, – ответила та.

Я понял, о чем она. Марти и впрямь превращала шедевр Артура Гарвея Ульма в низкопробную вульгарную пьеску.

– А Брайс ее видел?

– Весь побелел и исчез куда-то. Должно быть, прячется в подвале.

И тут вошла Мелоди. Глаза у нее были красными, под ними залегли круги, но вела она себя совершенно спокойно. Налепила накладные ресницы, густо накрасила их тушью и нанесла румяна на скулы. А губы, как пишут в романах, призывно алели.

Девушка излучала такое драматичное достоинство, что все сами расступались с ее пути. Марти без лишних слов освободила ей место под фонарем.

Мелоди взошла на сцену, окинула нас взглядом, зажмурилась ненадолго, а потом снова открыла глаза и произнесла:

– Ну что, начнем?

Господи Иисусе, вот это была игра! Мелоди будто прожила на сцене десяток разных жизней. Публика в зале рыдала, потому что Мелоди стала живым воплощением женской сущности – от Девочки со спичками до Марии Магдалины.

А когда дело дошло до поцелуев, то девушка превзошла себя. Когда она поцеловала Брайса, тот будто воспарил на крыльях и, потеряв дар речи, упорхнул. Когда поцеловала Джона, он удалился со сцены достойно, однако за кулисами, вдали от чужих глаз, обессиленно упал на четвереньки.

После первого акта за кулисы ушла и Мелоди. Я сгреб ее в объятия.

– Ты лучшая актриса, которую видел этот клуб!

– Я такая же, как она! Развратница! Дрянь!

Мелоди высвободилась из моих рук, подошла к Джону и обняла его за шею.

– Ты нужен мне, а я нужна тебе. Давай сбежим?

Джон одобрил ее предложение:

– Конечно, детка. Ты и я – только скажи!

Тут распахнулась дверь, и в нашу каморку влетел тот самый незнакомец. Сегодня он выглядел еще растрепаннее обычного. Он оттолкнул Джона в сторону и сгреб Мелоди в объятия.

– Я люблю тебя больше всех на свете! И не буду звать тебя замуж! Потому что ты все равно за меня выйдешь! В любом случае! Прямо сегодня!

– Постойте-ка, а что на это скажет Джон Эдгар Гувер[27]27
  Джон Эдгар Гувер – директор ФБР с 1924 по 1972 год.


[Закрыть]? – спросил я.

– А он-то здесь при чем? – удивился незнакомец.

– А то, что вы самый чокнутый агент из его бюро!

– Я не агент ФБР, – возразил он.

– Кто же вы?

– Я драматург. Меня зовут Артур Гарвей Ульм.