Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 84 страниц)

– Откуда у тебя часы Джерри, Джордж?

Джордж пожал плечами:

– Прелесть, да? Джерри у меня за них сто сигарет выпросил. Пришлось ему последние запасы отдать.

– Когда это было, Джордж?

Широкой доверительной ухмылки на его лице уже не было. Наконец-то он разозлился.

– Что значит «когда»? Незадолго до того, как его шлепнули, если тебе так надо знать. – Он вонзил руки в свои рыжие вихры. – Давай говори, что его убили из-за меня. Ты же это думаешь – так прямо и говори.

– Я этого не думал, Джордж. Мне просто пришло в голову, как тебе с этой сделкой повезло. Джерри говорил мне, что часы достались ему от дедушки и он ни за что и никому их не отдаст. Вот и все. Поэтому меня удивляет, что он выменял их на сигареты.

– Какой смысл оправдываться? – сердито спросил он. – Как я докажу, что непричастен к его смерти? Вы свалили ее на меня только потому, что мои дела идут хорошо, а ваши – нет. А у меня с Джерри все было по-честному, и я убью любого, кто скажет, что это не так. А сейчас я играю по-честному с тобой, Сэмми. Хочешь зелень и часы или нет?

Я вспомнил вечер перед побегом: перед тем как лезть в тоннель, Джерри сказал:

– Господи, вот бы сейчас курнуть.

Танки уже не просто гудели – они ревели. Видимо, уже проехали мимо нашего лагеря и теперь одолевали последнюю милю, поднимались к Петерсвальду. Время для развлечений быстро подходило к концу.

– Предложение отличное, Джордж, придумано здорово, но что должен делать я, пока мной будешь ты?

– Почти ничего, малыш. Ты просто на время должен забыть, кто ты такой. Объявляешься в Праге и говоришь: у меня начисто отшибло память. Поводи их так за нос ровно столько, сколько мне понадобится на то, чтобы вернуться в Штаты. Десять дней, Сэмми, всех дел. Номер сработает, Сэмми, мы оба рыжие и примерно одного роста.

– И что произойдет, когда выяснится, что Сэм Клайнханс – это я?

– Так я-то буду уже далеко – в Штатах. Там они меня не найдут. Так что, Сэмми, – спросил он, явно теряя терпение, – договорились?

Схема была совершенно идиотской, шансы на успех равнялись абсолютному нулю. Я посмотрел Джорджу в глаза и, как мне показалось, увидел, что он и сам это понимает. Может, Джордж и думал раньше, что на дурака эта идея проскочит, но сейчас явно не верил в это. Я взглянул на лежавшие на столе часы и вспомнил, как в лагерь затаскивали труп Джерри Салливена. Одним из тех, кто тащил тело, точно был Джордж.

Тут я понял, что в кармане у меня лежит пистолет.

– Иди к черту, Джордж, – сказал я.

Он не удивился. Подтолкнул ко мне бутылку.

– Выпей и обдумай все как следует. Пытаешься усложнить жизнь нам обоим. – Я толкнул бутылку обратно. – Сильно усложнить, – с нажимом проговорил Джордж. – Мне позарез нужен твой жетон, Сэмми.

Я приготовился к худшему, но ничего не произошло. Он оказался трусливее, чем я думал.

Джордж протянул мне часы, большим пальцем нажал на заводную головку.

– Послушай, Сэмми, они отбивают каждый час.

Но боя часов я не услышал. Казалось, ад вырвался наружу – оглушительно скрежетали и гремели танки, что-то с посвистом хлопало, обалдевшие от счастья люди что-то пели, а поверх всего этого безумно наяривали аккордеоны.

– Они здесь! – заорал я. Значит, война и вправду кончилась! Кончилась, по-настоящему! Я тут же забыл про Джорджа, Джерри, часы – все вытеснил этот восхитительный шум. Я подбежал к окну. Над стеной поднимались клубы дыма и пыли, кто-то изо всех сил колотил в ворота. – Вот и все! – засмеялся я.

Джордж отпихнул меня от окна и припер к стене.

– Вот и все, это точно! – прошипел он. Лицо его перекосилось от ужаса. В грудь мне уперлось дуло пистолета. Джордж схватил цепочку моего жетона и резко ее дернул.

Затрещало дерево, застонало железо – и ворота слетели с петель. В пространстве между столбами стоял танк, мотор его громыхал, огромные гусеницы покоились на поверженных воротах. Джордж повернул голову на шум – два русских солдата вылезли из башни танка, соскользнули вниз и, держа автоматы наперевес, вошли во двор. Они быстро оглядели окна и прокричали что-то, мне непонятное.

– Если увидят пистолет, они убьют нас! – крикнул я.

Джордж кивнул. Он стоял, словно оглушенный, как в полусне.

– Верно, – сказал он и отбросил пистолет подальше. Тот скользнул вдоль выбеленных досок полового покрытия и замер в темном углу. – Подними руки, Сэмми, – распорядился он. Руки он положил за голову, повернулся ко мне спиной – лицом к коридору, по которому уже топали русские. – Я, наверное, напился до чертиков, Сэмми. Совсем мозги заклинило, – прошептал он.

– Конечно, Джордж, ничего страшного.

– Мы через это должны пройти вместе, слышишь, Сэмми?

– Через что? – Я держал руки вдоль туловища. – Эй, русские, как вы там? – заорал я.

В комнату тяжелой походкой вошли два русских парня, совсем молодые, сурового вида, автоматы держали наготове. Улыбки на лицах не было.

– Руки вверх! – скомандовал один из них по-немецки.

– Amerikaner, – сказал я негромко и поднял руки.

Парни здорово удивились и начали перешептываться, не сводя с нас глаз. Поначалу они бросали на нас косые взгляды, но по ходу разговора становились все раскованнее и вот уже ослепительно нам заулыбались. Видимо, убедили друг друга, что в рамках общей политики с американцами надо быть дружелюбными.

– Сегодня для людей великий день, – строго сказал один из них, знавший по-немецки.

– Да, великий день, – согласился я. – Джордж, угости ребят выпивкой.

Увидев бутылку, они обрадовались, закачались на каблуках взад-вперед, закивали и захихикали. Но вежливо настояли, чтобы первым за великий день для людей выпил Джордж. Джордж нервно ухмыльнулся. Он уже поднес бутылку к губам – и тут она выскользнула из его пальцев и бухнулась на пол, расплескав содержимое на наши ноги.

– Господи, извините, – промямлил Джордж.

Я было наклонился подобрать осколки, но русские остановили меня.

– Водка лучше, чем немецкая отрава, – со значением сказал тот, что говорил по-немецки, и вытащил из-под куртки большую бутылку. – Рузвельт! – объявил он, сделал большой глоток и передал бутылку Джорджу.

Бутылка сделала четыре круга: за Рузвельта, за Сталина, за Черчилля, за то, чтобы Гитлер сгорел в аду. Последний тост был моим изобретением.

– На медленном огне, – добавил я. Русские от такого предложения пришли в полный восторг, но их смех резко оборвался – у ворот появился офицер и, грозно рыча, позвал их. Они быстро отдали нам честь, схватили свою бутылку и выбежали из дома.

Мы видели, как они забрались на свой танк, тот сдал задом и с грохотом выкатился на дорогу. Парни помахали нам на прощание.

От водки в голове у меня помутилось, по телу разлилось тепло, а на душе стало радостно. Оказалось, что заодно я стал наглым и кровожадным. Джордж явно перебрал и едва держался на ногах.

– Я сам не знал, что делаю, Сэмми. Я совсем…

Предложение повисло в воздухе. Он направлялся в угол, где лежал пистолет, – с угрюмым лицом, пошатываясь, поглядывая по сторонам.

Я преградил ему дорогу и вытащил из кармана брюк маленький пистолет:

– Смотри, Джордж, что я нашел.

Он застыл и, моргая, уставился на оружие.

– Хорошая штучка, Сэмми. – Он протянул руку. – Дай-ка поглядеть.

Со щелчком я снял пистолет с предохранителя.

– Садись, старина Джорджи.

Он сел в кресло у стола, где раньше сидел я.

– Я чего-то не понял, – забормотал он. – Ты собираешься пристрелить твоего старого кореша, Сэмми? – Джордж просительно посмотрел на меня. – Я тебе предложил честную сделку, так? Я же всегда был…

– Ты же не дурак и прекрасно понимаешь, что на твой фокус с жетоном я бы никогда не согласился. И вообще я тебе не кореш – ты разве не знаешь, Джорджи? И единственный для тебя способ провернуть всю эту историю – укокошить меня. Что скажешь? Я все выдумываю?

– После того как Джерри шлепнули, на старину Джорджа наезжают все, кому не лень. Богом клянусь, Сэмми, я к этому делу вообще никакого… – Он не договорил. Только покачал головой и вздохнул.

– Мне просто жаль беднягу Джорджа – не хватило смелости пристрелить меня, когда была возможность. – Я поднял бутылку, которую уронил Джордж, и поставил перед ним. – Тебе надо как следует выпить. Смотри, Джордж, тут еще минимум три порции осталось. Рад, что не все расплескалось?

– Больше не хочу, Сэмми. – Он закрыл глаза. – Убери пистолет, сделай милость. Ничего плохого у меня на уме не было.

– А я говорю – выпей. – Он не пошевелился. Я сидел напротив и держал его на мушке. – Дай-ка мне часы, Джордж.

Тут он встрепенулся:

– Так вот что тебе нужно? Конечно, Сэмми, сейчас, и тогда будем в расчете, да? Что я могу тебе объяснить, когда я пьяный? Я же совсем не владею собой, малыш. – Он протянул мне часы Джерри. – Держи, Сэмми. Старина Джорджи тебе изрядно нервы потрепал, так что Бог свидетель – часы ты честно заработал.

Я поставил стрелки на двенадцать, толкнул вниз заводную головку. Крохотные куранты пробили двенадцать раз – каждую секунду по два удара.

– В Нью-Йорке за них тысячу зеленых дадут, Сэмми, – произнес Джордж хрипло, перекрывая бой часов.

– Именно столько времени ты будешь пить из этой бутылки, Джордж, – сказал я. – Пока часы не пробьют двенадцать раз.

– Не понял. Что еще за выдумки?

Я положил часы на стол.

– Помнишь, Джордж, что ты говорил насчет стрихнина? Если принять немножко, он может тебе жизнь спасти. – Я снова толкнул головку часов вниз. – Выпей за упокой души Джерри Салливена, приятель.

Часы снова заверещали. Восемь… девять… десять, одиннадцать… двенадцать. В комнате повисла тишина.

– А я ничего не выпил, – ухмыльнулся Джордж. – И что дальше, бойскаут?

3

В самом начале я сказал, что это – рассказ об убийстве. На самом деле я не уверен в этом.

Я без приключений добрался до американцев и сообщил, что Джордж умер в результате несчастного случая – случайно выстрелил в себя из пистолета, который раньше нашел в окопе. Я дал письменные показания под присягой, мол, все было именно так.

А какого черта? Все равно он уже был мертв, а этого не отменишь. Ну скажи я им, что Джорджа застрелил я, – кто бы от этого выиграл? Моя душа? Или, может, душа Джорджа?

Ну, военная разведка быстро заподозрила – концы с концами не сходятся. В лагере «Лаки страйк», неподалеку от Гавра, во Франции, где все репатриированные военнопленные ждали судна, чтобы уплыть домой, меня вызвали в палатку военной разведки. К тому времени я провел в лагере уже две недели и на следующий день должен был отправляться за океан.

Вопросы мне задавал седовласый майор. Перед ним лежал подписанный мною документ. Я понял, что рассказ о пистолете, найденном в окопе, его не сильно интересует. Зато он настойчиво выпытывал у меня, как Джордж вел себя в лагере для военнопленных, его интересовало, как именно Джордж выглядел. Мои слова он записывал.

– Вы уверены, что не путаете имя? – спросил он.

– Уверен, сэр, имя и серийный номер. Вот один из его жетонов, сэр. Другой я оставил на теле. Извините, сэр, я хотел сдать его раньше.

Майор внимательно осмотрел жетон, прикрепил его к документу с моими показаниями и убрал все вместе в толстую папку. На ней была написана фамилия Джорджа.

– Не знаю, что дальше с этим делать, – признался он, поигрывая тесемками папки. – Интересный тип, Джордж Фишер. – Он предложил мне сигарету. Я взял ее, но закурил не сразу.

Вот и все. «Каким-то образом им удалось докопаться до истины», – подумал я. Хотелось кричать, но я, стиснув зубы, продолжал улыбаться.

Прежде чем произнести следующую фразу, майор выдержал паузу.

– Этот жетон – фальшивый, – сказал он наконец, чуть улыбаясь. – В американской армии пропавших с такой фамилией нет. – Он подался вперед и поднес огонь к моей сигарете. – Наверное, надо эту папку передать немцам – пусть сообщат родственникам.

До того как восемь месяцев назад Джорджа Фишера одного привезли в лагерь для военнопленных, я никогда не встречался с ним, но знал ему подобных. В моем детстве было несколько таких, как он. Наверное, он проявил себя как хороший нацист, раз его взяли в немецкую разведку – как я уже говорил, большинство мальчишек в американском Бунде особыми способностями не отличались. Не знаю, многие ли из них вернулись в США после войны, а вот мой приятель Джордж Фишер был к этому очень близок.

Стол коменданта

© Перевод. М. Загот, 2021

Я сидел у окна моей маленькой мебельной мастерской в чехословацком городке Беда. Моя вдовая дочь Марта придерживала для меня занавеску и через уголок окна наблюдала за американцами, стараясь не заслонять мне свет головой.

– Повернулся бы сюда, мы бы разглядели его лицо, – нетерпеливо сказал я. – Марта, отодвинь занавеску подальше.

– Он генерал? – спросила Марта.

– Чтобы генерала назначили комендантом Беды? – Я засмеялся. – Капрал – еще куда ни шло. Но какие они все откормленные! Едят – и как едят! – Я погладил моего черного кота. – Котик, тебе надо только перебраться через улицу – и отведаешь первой в своей жизни американской сметанки! – Я поднял руки над головой. – Марта, ты хоть это чувствуешь, скажи – чувствуешь? Русские ушли, Марта, – они ушли!

И вот мы пытались разглядеть лицо американского коменданта – он вселялся в дом на другой стороне улицы, где за несколько недель до этого жил русский комендант. Американцы вошли в дом, пиная мусор и обломки мебели. Какое-то время из моего окна ничего не было видно. Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Все, – сказал я, – с убийствами покончено, и мы остались в живых. Ты думала, что мы выживем? Хоть один нормальный человек надеялся остаться в живых, когда все кончится?

– Иногда мне кажется: я должна стыдиться того, что осталась в живых.

– Знаешь, весь мир еще долго будет стыдиться этого. По крайней мере поблагодари Бога за то, что ты хоть и жива, но во всех этих убийствах неповинна. В этом преимущество беспомощного человека, стиснутого обстоятельствами. Подумай, какую вину несут на своих плечах американцы – сотня тысяч убитых во время бомбардировок Москвы, еще полсотни – в Киеве…

– Как насчет вины русских? – пылко спросила она.

– Нет, русских не трогай. В этом одна из прелестей поражения в войне. Сдаешь свою вину вместе со своей столицей – и вступаешь в ряды маленького невинного народа.

Кот с урчанием потерся боком о мою деревянную ногу. Думаю, большинство мужчин с деревянной ногой этот факт старательно скрывают. Я лишился левой ноги в 1916 году, когда был пехотинцем в австрийской армии, и одну брючину ношу выше другой, чтобы все видели замечательный дубовый протез, который я смастерил для себя сразу после Первой мировой. На протезе вырезаны изображения Жоржа Клемансо, Дэвида Ллойд-Джорджа и Вудро Вильсона, которые помогли Чешской Республике восстать из руин Австро-Венгерской империи в 1919 году, когда мне было двадцать пять лет. А под этими изображениями еще два, каждое с венком: Томаш Масарик и Эдуард Бенеш, первые вожди Чешской Республики. Мой протез могли бы украсить и другие лица, и теперь, когда снова установился мир, очень возможно, что я займусь этим. За последние тридцать лет я занимался резьбой по протезу только один раз, и результат получился примитивный, невнятный и, возможно, варварский – около железного наконечника я сделал три глубокие насечки, в память о трех немецких офицерах, чью машину я пустил под откос темной ночью 1943 года, во время нацистской оккупации.

Люди на другой стороне улицы не были первыми американцами, которых я видел в жизни. Во времена Республики у меня в Праге была мебельная фабрика, и поступало много заказов для американских универмагов. Когда пришли нацисты, фабрику я потерял и перебрался в Беду, тихий городок у подножия Судет. Вскоре умерла моя жена, по редчайшей из причин – естественной смертью. И у меня на этом свете осталась только дочь, Марта.

И вот, хвала Господу, я снова видел американцев – после нацистов, после Красной армии во Второй мировой, после чешских коммунистов и снова после русских. Мысль о том, что этот день когда-нибудь наступит, наполняла мою жизнь смыслом. Под половицами моей мастерской была спрятана бутылка шотландского виски, которая постоянно испытывала мою силу воли. Но я так и не достал ее из тайника. Я решил: пусть это будет мой подарок американцам, когда они наконец появятся.

– Выходят, – объявила Марта.

Я открыл глаза и увидел, что с противоположной стороны улицы, уперев руки в бедра, на меня смотрит крепко сбитый рыжеволосый майор. Вид у него был усталый и раздраженный. Следом из здания вышел еще один молодой человек в звании капитана – высокий, крупный, неторопливый, он сильно смахивал на итальянца, если не считать габаритов.

Я уставился на них, глупо моргая.

– Они идут сюда, – произнес я в беспомощном волнении.

Майор и капитан вошли в наш дом, пялясь на синие книжечки – как я понял, разговорник чешского языка. Крупный капитан, как мне показалось, чувствовал себя немного неловко, а рыжий майор, наоборот, был настроен воинственно.

Капитан провел пальцем по полю страницы и огорченно покачал головой:

– Автомат, пушка, мотоцикл… танк, жгут, окоп. Насчет шкафов, столов и стульев – ничего нет.

– А вы чего ждали? – взвился майор. – Это же разговорник для солдат, а не для всякой гражданской швали. – Он злобно зыркнул глазами на книжечку, произнес что-то совершенно невообразимое и выжидающе посмотрел на меня. – Тоже мне источник знаний, – сказал он. – Написано, что она вполне заменяет переводчика, а этот старик смотрит на меня так, будто я ему читаю стихи на убанги.

– Господа, я говорю по-английски, – сказал я. – И моя дочь Марта тоже.

– И правда говорит, – удивился майор. – Молодец, папаша.

Я почувствовал себя собачкой, которая проявила сообразительность – по собачьим меркам – и принесла ему резиновый мячик.

Я протянул майору руку и представился. Он окинул ее надменным взглядом и не соизволил вынуть руки из карманов. Я почувствовал, что заливаюсь краской.

– Меня зовут капитан Пол Доннини, – быстро произнес второй мужчина, – а это майор Лоусон Эванс. – Он пожал мне руку. – Сэр, – обратился он ко мне, и голос его звучал по-отечески глубоко, – русские…

Тут майор использовал эпитет, от которого у меня отвисла челюсть. Поразилась и Марта, хотя на своем веку наслушалась солдатской брани.

Капитан Доннини смутился.

– Они всю мебель разгромили, – продолжил он, – и я хотел спросить, не позволите ли взять что-то из вашей мастерской?

– Я и сам хотел предложить вам это, – сказал я. – Ужасно, что они все переломали. Они ведь конфисковали самую красивую мебель в Беде. – Я улыбнулся и покачал головой. – Ох уж эти враги капитализма – из своего штаба сделали маленький Версаль.

– Да, мы видели обломки, – подтвердил капитан.

– А потом, когда оказалось, что сокровища с собой не унесешь, они решили: пусть не достанутся никому. – Жестом я показал, как человек машет топором. – И в мире для всех нас становится меньше радости, потому что меньше сокровищ. Пусть буржуазных, но даже если они тебе не по карману, все равно приятно сознавать, что где-то они есть.

Капитан понимающе улыбнулся, но я с удивлением заметил, что у майора Эванса моя тирада вызвала раздражение.

– Так или иначе, – сказал я, – можете забрать все, что хотите. Быть вам полезным – честь для меня.

Я подумал: может быть, пора доставать виски? На самом деле события разворачивались не так, как я ожидал.

– Папаша-то не дурак, – кисло заметил майор.

Я вдруг понял, на что именно намекает майор. Это поразило меня. Он давал мне понять, что я – в стане противника. Смысл был такой: я готов сотрудничать, потому что боюсь. Он и хотел, чтобы я боялся.

Меня затошнило. В давние времена молодости, более расположенный к христианству, я любил говорить: если твоими действиями движет страх, значит, у тебя непорядок с психикой, ты жалок, достоин презрения и одинок. Но позже на моем пути встречались армии именно таких людей, и я понял, что скорее сам одинок и жалок, возможно, и непорядок с психикой тоже у меня. Только для меня легче лишить себя жизни, чем признаться в этом.

Хотелось думать, что нового коменданта я воспринимаю ошибочно. Я сказал себе, что слишком долго – сейчас я уже немолод и могу признаться в этом – был подозрительным, слишком долго всего боялся. Но я видел, что угрозу почувствовала и Марта, что в воздухе висит страх. Свое тепло она скрывала, как делала это уже много лет, под серой и чопорной маской.

– Да, – сказал я, – берите все, что вам пригодится.

Майор рывком распахнул дверь в заднюю комнату, где я сплю и работаю. Все – мой запас гостеприимства был исчерпан. Я плюхнулся на стул у окна и откинулся на спинку. Капитан Доннини, сгоравший от смущения, остался с Мартой и со мной.

– Прекрасно здесь, в горах, – невпопад произнес он.

В комнате повисла напряженная тишина, которую время от времени нарушал майор, проводивший досмотр в задней комнате. Я внимательно посмотрел на капитана и поразился, что он выглядит мальчишкой по сравнению с майором, хотя, вполне возможно, они были ровесники. Трудно было представить его на поле боя, зато майора было трудно представить где-нибудь еще.

Услышав, как майор присвистнул, я понял: он нашел стол коменданта.

– У майора столько медалей, наверное, очень храбрый человек, – вдруг сказала Марта.

Капитан Доннини с благодарностью ухватился за возможность обелить своего начальника.

– Очень храбрый – был и есть, – сказал он с теплыми нотками в голосе. И объяснил: майор и почти все его подчиненные в Беде приписаны к якобы знаменитой бронетанковой дивизии, все они, по словам капитана, не знают страха и усталости и всегда рвутся в бой.

От удивления я прищелкнул языком – как всегда, когда ведутся подобные разговоры. Про такие дивизии я слышал не раз, от американских офицеров, от немецких и русских. Да и мои офицеры времен Первой мировой клятвенно заверяли меня: в такой дивизии служу и я. Я готов поверить в существование дивизии, состоящей из любителей повоевать, когда мне говорит о ней солдат – если он трезвый и по-настоящему понюхал пороху. В общем, если такие дивизии есть, в период между войнами их надо хранить в замороженном виде.

– А вы? – спросила Марта, врываясь в созданную капитаном Доннини биографию майора Эванса, замешанную на крови вкупе с громом небесным.

Капитан улыбнулся:

– Я в Европе недавно и не могу – извините за выражение – отыскать в темноте собственную задницу. Мои легкие все еще наполнены воздухом форта Беннинг в штате Джорджия. Вот майор – он настоящий герой, воюет уже три года без передышки.

– Я никак не рассчитывал загреметь сюда в роли констебля, мелкого чиновника и Стены Плача одновременно, – сказал майор Эванс, возникнув в дверном проеме задней комнаты. – Папаша, мне нужен этот стол. Для себя делали?

– Зачем мне такой стол? Я делал его для русского коменданта.

– Ваш приятель?

Я попытался изобразить улыбку, но, похоже, вышло неубедительно.

– Если бы я отказался, мы с вами сейчас не разговаривали бы. И с ним я не разговаривал бы, если бы отказался делать кровать для нацистского коменданта – с гирляндой из свастики и первой строфой из нацистского гимна в изголовье.

Капитан улыбнулся мне, но майор – нет.

– Это особый случай, – заметил майор. – Сам открыто заявляет, что пособничал врагу.

– Я этого не заявлял, – спокойно возразил я.

– Не надо портить впечатление, – возразил майор Эванс. – Пусть будет свежая струя.

Марта внезапно заторопилась наверх.

– Я никому не пособничал, – повторил я.

– Ясное дело – не давали врагу пощады. Кто же сомневается? Все понятно. Зайдите на минутку сюда. Хочу поговорить о столе.

Он сел на незаконченный стол – огромный и, на мой вкус, жуткий образчик мебельного строительства. Я замыслил это стол как некую приватную пародию, с учетом дурного вкуса русского коменданта и его лицемерной любви к символам роскоши. Стол получился предельно претенциозным, с огромным количеством украшений – фантазия русского крестьянина на тему о том, как выглядит стол банкира с Уолл-стрит. Он блестел кусочками цветной мозаики, подобно вделанным в дерево драгоценным камням, в нужных местах я использовал краску для радиаторов, и результат смахивал на позолоту. Теперь выяснялось, что пародии суждено остаться приватной, потому что американского коменданта она захватила не меньше, чем русского.

– Вот это мебель, я понимаю, – прокомментировал майор Эванс.

– Очень мило, – рассеянно подтвердил капитан Доннини. Он смотрел на лестницу, по которой упорхнула Марта.

– Но одна поправка все же требуется, папаша.

– Серп и молот, знаю. Я собирался…

– Правильно собирался. – Майор отвел назад обутую в сапог ногу и яростно пнул в ребро массивную пластинку с орнаментом. Кругляш выскочил и пьяно покатился в угол, где сделал «брр», шлепнулся лицом вниз и успокоился. Подошел кот, с подозрением обнюхал новый предмет и на всякий случай отступил подальше.

– Здесь должен быть орел, папаша. – Майор снял фуражку и показал мне кокарду с американским орлом. – Вот такой.

– Рисунок непростой. Сразу не сделаешь, – сказал я.

– Не такой простой, как свастика или серп с молотом, так?

Я месяцами мечтал, как поделюсь шуткой насчет стола с американцами, как расскажу им о тайном ящичке, который сделал для русского коменданта – это всем шуткам шутка. И вот американцы здесь, я дождался их, но ощущения у меня не совсем те, на душе мерзко, пусто и одиноко. И делиться шуткой ни с кем, кроме Марты, не хотелось.

– Нет, сэр, – ответил я на ядовитую шутку майора. – Не такой простой.

А что еще я мог сказать?

Виски остался под половицами, а тайный ящик в столе сохранил свою тайну.

Американский гарнизон в Беде состоял человек из ста, почти все они, кроме капитана Доннини, не один год сражались в бронетанковой дивизии, где геройствовал и майор Эванс. Они вели себя как завоеватели, и майор Эванс полностью поддерживал их в этом начинании. Я так ждал прихода американцев, надеялся, что ко мне и Марте вернутся гордость и чувство собственного достоинства, мы заживем чуть лучше, еда на столе станет вкуснее, Марта познает радости жизни. Вместо этого мы столкнулись с агрессивным недоверием майора Эванса, нового коменданта, помноженным на сто благодаря его подчиненным.

Жизнь в военное время – сущий кошмар, чтобы не пойти ко дну, нужны специальные навыки. В частности, понимание психологии оккупационных войск. Русские не походили на нацистов, американцы сильно отличались от тех и других. Слава Богу, насилия со стороны русских и нацистов не было – ни стрельбы, ни пыток. А с американцами происходила интересная вещь: прежде чем начать куролесить, они должны были напиться. К несчастью для Беды, майор Эванс позволял своим людям пить столько, сколько им хотелось. И вот, напившись, они начинали резвиться: воровать – под видом поиска сувениров, – гонять по улицам на джипах с сумасшедшей скоростью, стрелять в воздух, материться, задевать прохожих и бить стекла.

Жители Беды привыкли помалкивать и не высовываться – что бы ни произошло, – поэтому мы не сразу поняли, чем американцы принципиально отличаются от остальных. Их грубые и жестокие выходки носили весьма поверхностный характер, а в глубине души они здорово побаивались. Мы выяснили, что они легко приходят в смущение, когда женщины или люди постарше по-родительски делают им замечания, ругают за плохое поведение. Это их тут же отрезвляло – как ушат холодной воды.

Разобравшись, таким образом, во внутреннем мире наших завоевателей, мы, понятно, облегчили себе жизнь, но не очень сильно. Мы сделали тягостное открытие: американцы видят в нас врагов – в этом смысле они не сильно отличались от русских, – и майор хотел, чтобы нас наказали. Горожан организовали в трудовые батальоны и заставили работать под надзором вооруженной охраны, как военнопленных. Одно обстоятельство делало работу совершенно невыносимой: люди не восстанавливали город после нанесенного войной ущерба, нет, они делали штаб американского гарнизона более комфортабельным и возводили огромный и безобразный памятник в честь американцев, погибших в бою за Беду. Погибших было четверо. Майор Эванс сделал так, что в городе воцарилась тюремная атмосфера. Мы должны были испытывать чувство стыда, и ростки гордости или надежды быстро вырубили под корень. Права на эти чувства мы не имели.

Единственным лучом света был капитан Доннини, американец, еще более несчастный, чем мы. Выполнять распоряжения майора приходилось именно ему, и несколько раз он пытался напиться, но с ним не происходило того, что происходило с другими. Распоряжения он выполнял неохотно, за что его вполне могли бы отдать под трибунал. Мало того, в нашем с Мартой обществе он проводил столько же времени, сколько в обществе майора, и в основном сдержанно извинялся за то, чем ему приходилось заниматься. Забавно, но мы с Мартой утешали этого печального темноволосого гиганта, а не он нас.

Стоя за своим верстаком в задней комнате, я думал о майоре – американский орел для стола коменданта был близок к завершению. Марта лежала на кушетке и смотрела в потолок. Туфли ее побелели от каменной крошки. Она весь день работала на строительстве памятника.

– Что ж, – сказал я мрачно, – если бы я воевал три года, возможно, дружелюбия у меня поубавилось бы. Посмотрим правде в глаза: хотелось нам того или нет, но мы поставляли людей и материалы, чтобы отправить на тот свет сотни тысяч американцев. – Я простер руку в западном направлении, в сторону гор. – Вон где русские взяли уран.

– Око за око, зуб за зуб, – сказала Марта. – Сколько это еще продлится?

Я вздохнул, покачал головой:

– Бог свидетель – чехи за все заплатили с процентами. Руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, рану за рану, нашивку за нашивку.

Еще до основного наступления русских мы потеряли многих наших парней, включая мужа Марты, в волне самоубийств. А наши крупные города превратились в разоренные пепелища.

– Мы заплатили по всем счетам – и вот нам присылают нового коменданта. А он ничем не лучше прежних, – с горечью сказала Марта. – Глупо было ждать, что произойдет иначе.

Ее жуткое разочарование, ее апатия и безнадежность – а ведь это я рисовал ей радужные картины! – сводили меня с ума. Господи, ну что же это такое! А ведь новых освободителей не будет. В мире осталась лишь одна сила – это Америка, и американцы уже в Беде.

Без особой радости я снова принялся за американского орла. Капитан дал мне долларовую банкноту, чтобы было удобнее копировать эмблему.

– Давайте посчитаем – в лапке девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать стрелочек.

Раздался робкий стук в дверь, и в комнату вошел капитан Доннини.

– Извините, – пробормотал он.

– Да уж придется извинить, – сказал я. – Ведь вы выиграли войну.

– Боюсь, мой вклад в победу совсем невелик.