Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 84 страниц)

– Какое блюдо? – встрепенулся Коулмен, хватаясь за карман, где когда-то лежала записная книжка.

– Жаркое из маринованного мяса! – воскликнул Клайнханс.

– На сколько человек? – спросил Нипташ.

– На двоих, дружище. Извини. – Клайнханс положил руку на плечо Доннини. – Как раз для двух голодных гурманов, верно, Доннини? – Он подмигнул Нипташу. – А для тебя с Коулменом я сварганю что-нибудь посолиднее. Например, двенадцать блинов, а между ними – по кусочку полковника. А сверху горячих сливок, да побольше. Пойдет?

1951 год – с днем рождения

© Перевод. М. Загот, 2021

– Лето для дня рождения – самая подходящая пора, – сказал старик. – Раз есть возможность выбирать, почему не выбрать летний денек?

Он послюнил большой палец и стал листать стопку бумаг, которые солдаты велели заполнить. А какой же документ без дня рождения? Получается, что для мальчика этот день надо выбрать.

– Если не возражаешь, твой день рождения будет сегодня, – предложил старик.

– Сегодня с утра дождь шел, – возразил мальчик.

– Давай завтра. Ветер гонит облака на юг. Завтра весь день будет светить солнце.

С утра зарядил ливень, солдаты искали, где укрыться от непогоды, и наткнулись на убежище среди развалин, где каким-то чудом старик и мальчик умудрились прожить целых семь лет без документов – можно сказать, без официального права на жизнь. Они сказали: без документов человек не имеет права на пищу, крышу над головой или одежду. Но старик и мальчик, зарывшись в катакомбы погребов под поруганным городом, нашли то, другое и третье – на промысел они выходили по ночам.

– Почему ты дрожишь? – спросил мальчик.

– Потому что я старик. А старики солдат боятся.

– Я не боюсь, – заявил мальчик. Внезапное вторжение в их подземную жизнь сильно взбудоражило его. В руке мальчика что-то блестело, играло желтыми бликами в узком луче света, что струился в окно погреба. – Видишь? Один из них дал мне медную пуговицу.

И правда, ничего пугающего в солдатах не было. Старик был слишком стар, а мальчишка слишком молод, и вид этой парочки солдат даже развеселил: надо же, нигде не зарегистрированы, ни от чего не привиты, на верность никому не присягали, ни от чего не отрекались, ни за что не извинялись, ни за что не голосовали, ни против чего не маршировали – с самой войны. Таких больше во всем городе, пожалуй, и не сыскать.

– Да я и думать не думал, – сказал старик солдатам, слегка прикидываясь маразматиком. – Откуда мне знать?

Он рассказал им, как в день окончания войны какая-то несчастная сунула ему в руки ребенка, убежала и не вернулась. Вот так парень и появился. А чей он гражданин? Как его зовут? Когда родился? Понятия не имею.

Старик палкой выкатил из горящей печурки картофелины, сбил с почерневшей кожуры тлеющие угольки.

– Не сказать, что я был тебе хорошим отцом, позволил столько лет ходить без дня рождения. Уж на один день в году ты имеешь право, а я тебя целых шесть лет без дня рождения продержал. И без подарков. А имениннику подарки положены. – Он осторожно подцепил картофелину, перебросил ее мальчику, тот поймал ее и засмеялся. – Значит, назначаем твой день рождения на завтра?

– Давай.

– Идет. Не так много у меня времени, чтобы добыть тебе подарок, но я кое-что придумаю.

– А что?

– Лучше, когда подарок на день рождения – сюрприз. – Старик подумал о колесах, которые видел в куче хлама на улице. Мальчик заснет, а он ему соорудит что-то вроде тележки.

– Слышишь? – спросил мальчик.

Каждое утро с какой-то отдаленной улицы до руин доносился топот марширующих солдат.

– Да не слушай ты, – отмахнулся старик. Он поднял палец, требуя внимания. – Знаешь, что мы сделаем на твой день рождения?

– Украдем в пекарне пирожные?

– Возможно, но я подумал не про это. Знаешь, чем мы завтра займемся? Отведу тебя туда, где ты в жизни не был, где я и сам не был уж вон сколько лет. – Старик явно оживился и повеселел. Вот это будет подарок! Что там тележка! – Завтра я уведу тебя подальше от войны.

Старик не заметил, что мальчика эти слова озадачили и даже слегка разочаровали.

Итак, наступил день рождения мальчика, который он выбрал себе сам, небо, как и обещал старик, было ясным. В сумеречном свете своего погреба они позавтракали. Вечером старик смастерил тележку, и теперь она стояла на столе. Мальчик ел одной рукой, а другой поглаживал коляску. Иногда он переставал есть и катал тележку взад-вперед, издавая при этом звук мотора.

– Хороший у вас грузовичок, мой господин, – сказал старик. – Небось живность на рынок везете?

– Браммм! Браммм! Поберегись! Браммм! А то мой танк вас раздавит!

– Извини, – вымолвил старик со вздохом, – а я думал, ты – грузовик. Ну, не важно, главное – нравится. – Свою жестяную тарелку он бросил в ведро с водой, кипевшей на медленном огне. – И это только начало, самое начало, – многообещающе сказал он. – Лучшее впереди.

– Еще что-то мне подаришь?

– В каком-то смысле. Помнишь, что я тебе обещал? Сегодня мы идем туда, где нет войны. В лес.

– Браммм! Браммм! А можно, я возьму с собой танк?

– Если он будет грузовиком, хотя бы на сегодня.

Мальчик пожал плечами:

– Тогда я его тут оставлю, а вернемся, тогда и поиграю.

Щурясь в ярком утреннем свете, два наших героя прошли по своей пустынной улице и свернули на оживленный бульвар, обрамленный новыми прекрасными домами. Казалось, мир снова приободрился, почистился, обрел почву под ногами. Люди словно не хотели знать, что запустение начиналось в одном квартале по каждую сторону замечательного бульвара и простиралось на мили. Держа пакеты с провизией под мышками, старик и мальчик шли в южную сторону, к поросшим соснами холмам, куда полого поднимался бульвар.

Навстречу им по тротуару шли четыре молодых солдата. Старик посторонился, шагнув на проезжую часть улицы. Мальчик же своих позиций не уступил и отдал солдатам честь.

Те улыбнулись, козырнули в ответ, расступились и позволили ребенку пройти.

– Бронетанковые войска, – сообщил мальчик старику.

– Хм-м-м? – промычал старик с отсутствующим видом, не отрывая глаз от зеленых холмов. – Правда, что ли? А ты откуда знаешь?

– У них же зеленые галуны, не заметил?

– Заметил, но эти знаки меняются. Помню, раньше у бронетанковых войск было черное с красным, а зеленое… – Он прервал себя на полуслове. – Это все чушь, – бросил он, едва скрывая раздражение. – Это все бессмыслица, и сегодня мы об этом забудем. У тебя сегодня день рождения, а ты думаешь неизвестно о…

– Черные с красным – это инженерные войска, – с серьезным видом перебил его мальчик. – Просто черный цвет – это военная полиция, красный – артиллерия, синий с красным – медицинская служба, а черный с оранжевым…

В сосновом лесу стояла полная тишина. Вековой ковер из иголок и зеленой листвы заглушал все звуки, приплывавшие из города. Старик и мальчик оказались в окружении бесконечной колоннады мощных бурых стволов. Солнце, стоявшее прямо у них над головами, прорывалось к ним яркими уколами сквозь густую завесу зелено-игольчатой кущи.

– Здесь? – спросил мальчик.

Старик огляделся по сторонам.

– Нет, чуть подальше. – Он показал рукой: – Вон там – видишь? Отсюда видна церковь. – Черный каркас обгоревшей колокольни был вписан в голубой квадрат неба, между двумя мощными стволами на краю леса. – Прислушайся – слышишь? Вода. Там, наверху – ручей, вдоль него можно спуститься в лощину, оттуда видны только верхушки деревьев и небо – больше ничего.

– Ладно, – согласился мальчик. – Вообще-то мне и здесь нравится, но пойдем дальше.

Он взглянул на колокольню, на старика и вопросительно поднял брови.

– Увидишь, там намного лучше, – заверил старик.

Они добрались до вершины гребня, и радостным жестом старик указал на текущий внизу ручей.

– Ну, что скажешь? Это же чистый рай! Так все было в стародавние времена – деревья, небо и вода. Это мир, какой должен быть у нормального человека – наконец-то сегодня он есть и у тебя.

– Смотри-ка! – перебил его мальчик, указывая на гребень напротив.

Огромный танк, проржавевший до цвета опавших сосновых иголок, засел на склоне, вцепившись в него разбитыми гусеницами, черная дыра, из которой когда-то торчала пушка, была изъедена шрамами коррозии.

– Как нам добраться до него через ручей? – спросил мальчик.

– Нам незачем туда добираться, – ответил старик с легким раздражением. Он крепко взял мальчика за руку. – Сегодня – незачем. Может быть, как-нибудь в другой раз. Но не сегодня.

Мальчик заметно приуныл. Его маленькая рука обмякла в стариковской.

– Впереди поворот – за ним мы найдем именно то, что нам нужно.

Мальчик промолчал. Он подобрал с земли камень и бросил его в танк. Маленький снаряд летел к цели, и мальчик напрягся, подобрался, словно мог взорваться весь мир. Камень попал в башню, раздался легкий щелчок – и мальчик сразу успокоился, цель была достигнута. И он послушно последовал за стариком.

За поворотом они нашли то, что искал старик: гладкое и сухое каменное плато, нависавшее над ручьем и огражденное его высокими берегами. Старик растянулся на мшистой поверхности, любовно похлопал по камню рядом с собой, приглашая мальчика сесть. Разложил съестное для ланча.

Они поели, и мальчик стал ерзать.

– Тут так тихо, – сказал он наконец.

– Так и должно быть, – объяснил старик. – Это лишь один уголок, но именно такой должна быть земля.

– Тут одиноко.

– В этом и красота.

– Мне больше нравится в городе, там солдаты и…

Старик резко схватил мальчика за руку и крепко сжал ее.

– Нет. Ты просто не понимаешь. Ты еще совсем молодой и не понимаешь того, что видишь сейчас, что я пытаюсь тебе передать. Станешь повзрослее – вспомнишь и захочешь прийти сюда снова, твоя тележка к тому времени давно сломается.

– Не хочу, чтобы моя тележка ломалась, – сказал мальчик.

– Да не сломается она. Ты просто полежи здесь, закрой глаза и прислушайся, постарайся обо всем забыть. Это и есть мой тебе подарок – несколько часов вдали от войны.

И он закрыл глаза.

Мальчик прилег рядом и, подчиняясь, тоже закрыл глаза.

Когда старик проснулся, солнце уже клонилось к закату. От долгого сна у ручья ломило спину, на теле выступил пот. Он зевнул и потянулся.

– Пора идти, – сказал он, не открывая глаз. – Наш день мира закончился.

Тут старик понял, что мальчика нет. Он позвал его, поначалу без всякой тревоги. Но ответом ему был только ветер, тогда он поднялся и выкрикнул имя мальчика во весь голос.

В душе старика зашевелилась паника. Ведь мальчик никогда не был в лесу, мог запросто заблудиться, если пошел в северную сторону, по склону в глубь леса. Старик забрался повыше и снова закричал. В ответ – тишина.

Может быть, мальчик спустился вниз, к танку, попробовал пересечь ручей? А плавать не умеет. Старик заспешил вниз вдоль ручья, к повороту, откуда открывался вид на танк. Жуткий свидетель прошлого озлобленно пялился на него с другой стороны оврага. Движения не было, только шелестел ветер в листве, да журчала вода.

– Ба-бах! – крикнул детский голосок.

Из башни танка высунулась голова мальчика.

– Попал! – торжествующе объявил он.

Больше жизни!

© Перевод. М. Загот, 2021

Было такое время, когда я принимал точку зрения отца: мол, будешь благопристойным, смелым, внушающим доверие и вежливым бойскаутом – и судьба тебя не обидит. Однако с тех пор мне не раз приходилось усомниться в справедливости родительских наставлений, в частности, полагаю, что адские пажити – куда лучшая школа жизни, чем игры в Зеленый патруль. Меня не покидает чувство, что мой приятель Луис Джилиано, с двенадцати лет куривший сигары, оказался гораздо лучше подготовлен к жизни в условиях хаоса, чем я, – хотя меня обучали, как обезвредить противника с помощью перочинного или консервного ножа и дырокола для кожаных ремней.

С наукой выживания я в полной мере познакомился в лагере для военнопленных в Дрездене. Мне, добропорядочному американскому отроку, пришлось делить невзгоды с Луисом – эдаким наглым пронырой, который в гражданской жизни толкал гашиш сопливым девчонкам. Сейчас я вспоминаю о Луисе, потому что едва свожу концы с концами, а он живет как принц, хорошо постигнув механизмы окружающего нас мира. Это было ясно уже в Германии.

В соответствии с демократическими положениями Женевской конвенции нам, рядовым, полагалось отрабатывать свой хлеб. Мы все и работали – все, кроме Луиса. Оказавшись за колючей проволокой, он сразу доложил англоговорящему нацисту-охраннику, что воевать не собирался, а эта братоубийственная война – дело рук Рузвельта и всемирной шайки еврейских банкиров. Я спросил его: ты это серьезно?

– Господи, да устал я, понимаешь? – ответил он. – Полгода повоевал – хватит с меня. Хочу передохнуть, и чтобы кормежка была не хуже, чем у людей. Мой тебе совет: больше жизни!

– Нет уж, спасибо, – процедил я сквозь зубы.

Меня послали на работу – махать лопатой. Луис остался в лагере – помощником немецкого сержанта. За то, что он с этого сержанта сдувал пылинки три раза в день, Луис получал дополнительный паек. А я наживал себе грыжу, разгребая завалы после налета американской авиации.

– Ты коллаборационист! – шипел я на него после невыносимо тяжелого дня среди городских руин. Он с охранником стоял у тюремных ворот, весь из себя чистенький и оживленный, – и кивал знакомым, которые изрядно намаялись и пропитались пылью улиц. В ответ на мой упрек Луис взялся сопроводить меня до нашего барака.

Он положил руку мне на плечо.

– Это, парнишка, как посмотреть, – сказал он. – Ты, между прочим, помогаешь немчуре расчищать улицы, чтобы они снова могли гонять по ним в грузовиках и на танках. Это не коллаборационизм? Я пособничаю немцам? Ты все перевернул с ног на голову. Я курю их сигареты и объедаю их – это плохо? Этим я помогаю немчуре выиграть войну?

Я плюхнулся на свою койку. Луис уселся рядом на соломенный матрац. Моя рука свисала вдоль койки, и взгляд Луиса остановился на моих наручных часах – подарке мамы.

– Отличные часы, парнишка, просто класс, – похвалил он. Потом добавил: – Наверное, после праведных трудов жрать хочется?

Естественно, я изнывал от голода. Суррогатный кофе, миска жиденького супа, три куска черствого хлеба – разве такой стол способен зажечь огонь в сердце разгребателя завалов, отпахавшего девять часов подряд? Луис относился ко мне с сочувствием. Я вообще ему нравился, и он был готов помочь.

– Ты хороший малый, парнишка, – сказал он. – Я тебя выручу. Заключим небольшую сделку. Какой смысл ходить голодным? А за эти твои часики дадут как минимум две буханки хлеба. Выгодная сделка, разве нет?

В ту минуту две буханки хлеба были чем-то ослепительно недосягаемым. Столько еды для одного человека – это даже не укладывалось в голове. Но я попробовал поднять ставку.

– Слушай, приятель, – оборвал он меня. – Эта цена – только для тебя, выше уже некуда. Я тебе еще одолжение делаю, понимаешь? Только про сделку – молчок, иначе тут каждый захочет получить за свои часы две буханки хлеба. Обещаешь?

Я поклялся всем, что есть в этой жизни святого, – о великодушии моего лучшего друга Луиса не узнает ни одна живая душа. Через час он вернулся. Украдкой оглядев казарму, достал из свернутой плащ-палатки длинную буханку хлеба и запихнул ее под мой матрац. Я ждал, что сейчас он осуществит второй подход. Но мои ожидания не сбылись.

– Не знаю, как тебе объяснить, парнишка. Охранник, с которым я веду дела, сказал: после контрнаступления немцев появилось много новых военнопленных – и часовой рынок рухнул. Слишком много желающих толкнуть свои часики, понимаешь? Ты уж извини, но старина Луис и так сделал для тебя все возможное – твои часы сейчас больше не стоят. – Он потянулся к буханке, лежавшей под матрацем. – Если считаешь, что тебя надули, только скажи – я буханку заберу и принесу назад твои часики.

В желудке у меня все застонало.

– Черт с ним, Луис, – быстро сдался я. – Пусть будет, как есть.

Наутро я проснулся и по привычке глянул на кисть – узнать время. И тут понял, что моих часиков больше нет. Солдат в койке надо мной тоже зашевелился. Я спросил у него: который час? Он свесил голову с кровати, и я увидел, что его челюсти активно перемалывают хлеб. Отвечая мне, солдат осыпал меня дождем из крошек. Часов у него больше не было. Солдат все жевал и глотал, наконец огромный кусок хлеба исчез в его чреве, и он смог внятно объясниться.

– Плевать я хотел на время, – сказал он. – Луис дал мне две буханки и десять сигарет за часы, которые и новыми едва двадцать долларов стоили.

У Луиса была монополия на общение с охранниками. Он ведь во всеуслышание заявлял, что согласен с нацистскими принципами, поэтому наши стражи считали его самым толковым из нас, в результате весь наш черный рынок шел через этого продажного Иуду. Через полтора месяца после того как нас расквартировали в Дрездене, никто, кроме Луиса и охранников, не знал, который сейчас час. Еще через пару недель Луис освободил всех женатых от их обручальных колец, выдвинув следующий мощный аргумент:

– Будете разводить сантименты – помрете с голодухи. Прекраснее любви нет ничего на свете, понятное дело.

О-о, как он на нас наживался! Позже я узнал, к примеру, что мои часы ушли за сотню сигарет и шесть буханок хлеба. Любой, кому знакомо чувство голода, согласится – компенсация была весьма щедрой. Почти все свое богатство Луис конвертировал в самые ценные из ценных бумаг – сигареты. Вскоре он понял: у него есть все условия для того, чтобы стать ростовщиком. Каждые две недели нам выдавали по двадцать сигарет. Рабы этой вредной привычки выкуривали свой паек за день или два, а потом в ожидании следующего пайка тряслись мелкой дрожью. Луис, которого стали называть «Другом народа» и «Честным Джоном», объявил: сигареты можно одолжить у него до следующего пайка – под вполне разумные пятьдесят процентов. Соответственно, раз в две недели его богатство удваивалось. Я жутко задолжал ему и отдать под залог мог разве что свою душу. Я сказал Луису, что нельзя быть таким жадным.

– Иисус выгнал менял из храма, – напомнил я ему.

– Так ведь они ссужали деньги, парнишка, – ответил он. – Я что, умоляю тебя занимать у меня сигареты? Это ты меня умоляешь, чтобы я одолжил их тебе. Сигареты, друг мой, – это роскошь. Чтобы остаться в живых, курить не обязательно. Очень может быть, что без сигарет ты проживешь дольше. Откажись от этой поганой привычки, и делу конец!

– Сколько штук можешь одолжить до следующего вторника? – спросил я.

Скоро благодаря ростовщичеству запасы Луиса разрослись до немыслимых размеров – и тут произошла катастрофа, которую он с нетерпением ждал, и цены на его сигареты взлетели в поднебесье. Американская авиация смела хилую противовоздушную оборону Дрездена и среди прочего уничтожила основные сигаретные фабрики. В результате паек на сигареты был срезан начисто, не только для военнопленных, но и для охранников и гражданских. В мире местных финансистов Луис стал ключевой фигурой. Охранники, оставшись без дымка за душой, начали возвращать Луису наши кольца и часы – конечно, за меньшую цену. Кое-кто оценивал его богатство в сто часов. Собственная оценка Луиса была скромнее: всего пятьдесят три пары часов, семнадцать обручальных колец, семь школьных колец и один фамильный брелок.

– С некоторыми из этих часов еще предстоит повозиться, – пояснил он мне.

Я сказал, что в числе прочего американские летчики разбомбили сигаретные фабрики – заодно на воздух взлетели и мирные граждане, около двухсот тысяч человек. Наша деятельность приобрела кладбищенскую окраску. Перед нами поставили задачу извлекать покойников из их многочисленных усыпальниц. На многих были украшения, люди брали с собой в убежище самое ценное. Поначалу мы не зарились на это могильное добро. Во-первых, кто-то считал мерзким обирать трупы, во-вторых, если тебя за этим занятием застукают, считай, что ты и сам покойник. Но Луис быстро нас образумил.

– Господи, парнишка, тут за пятнадцать минут можно столько насобирать, что хоть на пенсию уходи. Вот бы меня выпустили с вами хоть на денек. – Облизнув губы, он продолжил: – Знаешь что, дам-ка я тебе заработать. Притащи мне одно бриллиантовое кольцо – и харчи с куревом тебе обеспечены, пока будем сидеть в этой дыре.

На следующий вечер я принес ему кольцо, которое засунул за обшлаг брючины. Как выяснилось, по кольцу принесли и все остальные. Когда я показал Луису бриллиант, он покачал головой:

– Да, обидно. – Он поднял камень к свету. – Человек жизнью рисковал из-за какого-то циркона! – Как показала минутная проверка, все принесли либо циркон, либо гранат, либо искусственный бриллиант. Кроме того, дал понять Луис, если эти камушки и имели какую-то ценность, рынок затоварился и свел ее к абсолютному минимуму. Моя добыча ушла за четыре сигареты. Другим перепал кусок сыра, несколько сот граммов хлеба, два десятка картофелин. С теми, кто отказался расставаться со своими сокровищами, Луис время от времени проводил беседу: если у тебя найдут ворованное, это опасно. – Бедняге из британского лагеря сегодня не повезло, – рассказывал он. – Представляешь, изнутри к рубашке пришил жемчужное ожерелье. Немцы ожерелье нашли, он за два часа раскололся, и его тут же расстреляли. – Рано или поздно на сделку с Луисом пошли все.

Вскоре после того как был выпотрошен последний из нас, в казарму нагрянули эсэсовцы. Они не тронули только койку Луиса.

– Он никогда не уходит с территории лагеря, и вообще он – отличный заключенный, – поспешил объявить проверяющим охранник. Вечером, когда я пришел в казарму, мой матрас был распорот, а солома разметана по полу.

Но и Луис не мог избежать всех превратностей судьбы – в последние недели боев наших охранников бросили на Восточный фронт, остановить русскую волну, и надзирать за нами прислали роту хромых стариков. Новому сержанту ординарец не требовался, и Луис впал в анонимную безвестность, растворился в нашей группе. Больше всего его пугала перспектива попасть на работы вместе с остальными – это было ниже его достоинства. Короче говоря, Луис потребовал встречи с новым сержантом. Ему пошли навстречу, и он просидел у сержанта целый час.

Когда он вернулся, я спросил:

– Ну, сколько Гитлер просит за «Орлиное гнездо»?

Луис нес завернутый в полотенце сверток. Внутри оказалось две пары ножниц, машинка для стрижки волос и бритва.

– Я теперь лагерный парикмахер, – объявил он. – По распоряжению коменданта лагеря. Приведу вас, господа, в надлежащий вид.

– А если я не хочу, чтобы ты меня стриг? – спросил я.

– Тогда твой паек делится наполовину. По распоряжению коменданта.

– Может, расскажешь нам, как получил такое назначение? – спросил я.

– Пожалуйста, – согласился Луис. – Я сказал ему, что мне стыдно быть в одной компании с шайкой нерях, похожих на гангстеров, и ему тоже должно быть стыдно содержать в тюрьме таких жутких подопечных. Так что нам с комендантом следует в этом деле навести порядок. – Луис поставил стул посреди казармы и жестом пригласил меня садиться. – Начнем с тебя, парнишка, – сказал он. – Твои патлы привлекли внимание коменданта, он велел мне тебя обкорнать.

Я сел на стул, и Луис обмотал мне шею полотенцем. Зеркала передо мной не было, и следить за его манипуляциями я не мог, но, судя по всему, стричь он умел. Я даже заметил: вот, мол, не подозревал, что у тебя такие таланты.

– Ладно тебе, – отмахнулся он. – Иногда я сам себя удивляю. – Завершающие штрихи Луис нанес машинкой. – С тебя две сигареты – или эквивалент, – сказал он. Я заплатил ему таблетками сахарина. Сигарет ни у кого, кроме Луиса, не было.

– Хочешь посмотреть на себя? – Он протянул мне осколок зеркала. – Неплохо, да? Вся прелесть в том, что это худшее, на что я в парикмахерском деле способен, ведь чем дальше, тем лучше я буду стричь.

– Мать честная! – взвизгнул я. Моя голова походила на череп эрдельтерьера, страдающего чесоткой: голый скальп вперемежку с клочьями волос, из десятка крохотных порезов сочилась кровь.

– И тебе за такую работу позволяют весь день сидеть в лагере? – заорал я.

– Успокойся, парнишка, остынь, – сказал Луис. – По-моему, выглядишь ты лучше некуда.

В общем-то ничего нового в таком повороте событий не было. Он поступил так, как счел для себя естественным. Мы продолжали целый день тянуть лямку, а к вечеру с высунутыми языками возвращались домой, где Луис Джилиано был готов привести нас в порядок.