Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 84 страниц)

Раздел 8.
ФУТУРИЗМ

© Перевод. А. Комаринец, 2020

Поколение Курта Воннегута не просто выиграло Вторую мировую, но и вышло из нее изумленное и, возможно, немного заинтригованное новым будущим, которое внезапно оказалось совсем близко. Мировой конфликт дал толчок к развитию военно-промышленного комплекса, подстегивал его становиться все совершеннее и смертоноснее. За каких-то несколько лет такие устройства, как радар и сонар, преобразили методы ведения войны на море и в воздухе. Инверсионные следы реактивных самолетов прочерчивали небо над Германией в начале 1945 года, а к августу того же года ядерные грибы двух атомных взрывов выросли над Японией. Солдаты возвращались с фронта домой, где их ждала новая корпоративная структура, изменилась и сама атмосфера на рабочих местах, которые теперь приходилось делить с женщинами, ведь они заменяли мужчин, пока те были в армии. Исполненный надежд журналист устроился в отдел по связям с общественностью в корпорации «Дженерал электрик». Здесь, с осени 1947 по 1951 год он писал релизы для средств массовой информации о чудесном новом будущем, которое изобретали его брат Бернард и другие ученые в исследовательских лабораториях «ДжЭ». В более поздние годы Воннегут любил вспоминать, как американцы ждали, что кто-то – и довольно скоро – обнаружит Господа Всемогущего и продаст его цветные снимки в «Популярную механику».

Заметьте: речь не идет о журнале «Научная Америка». Редакторы этого уважаемого журнала прекрасно понимали, что подобное фото никогда не будет опубликовано, во всяком случае в их издании. Зато замысловатые и зловещие фантазии на тему будущего с распростертыми объятиями принимали в журналах, деливших место на полках с «Кольерз», «Космополитэн» и «Сэтерди ивнинг пост». Последние представляли собой рынок, для которого надеялся писать Курт Воннегут. Когда рассказы недотягивали до высоких стандартов этих журналов, он предлагал их в журналы научной фантастики. И потому через два года после защиты диплома по антропологии (на тему парламентского билля, предусматривающего бесплатное образование для ветеранов Второй мировой войны), который он писал, подрабатывая в Чикагском бюро новостей, и еще после двух с половиной лет пресс-релизов для «ДжЭ» молодой писатель, еще не достигший тридцати лет, взялся описывать будущее.

Кое-какие его прогнозы были намеренно фривольными. Рассказ «Завтра, и завтра, и завтра» имел очень даже шекспировский заголовок, который должен был привлечь внимание редакторов в престижных журналах, но они отказывались от него ради рассказов Воннегута на другие темы. Переработанный в «Большое путешествие ввысь» этот рассказ появился в январском номере «Гэлэкси Сайенс фикшн» за 1954 год. Тут читатели могли узнать про будущее, где существует вечная жизнь, а после удивляться последствиям этого феномена. Хотя посылка рассказа могла бы показаться читателям «Кольерз» и «Пост» слишком невероятной, его персонажи вели себя приблизительно так же, как и герои более традиционных рассказов, – нет сомнений в том, что это классический воннегутовский рассказ.

Другие прогнозы были зловещими. Рассказ «Добро пожаловать в обезьянник» не просто принес Курту Воннегуту известность не меньшую, чем «Бойня номер пять», но и стал заглавным в сборнике 1968 года, который его издатель Сеймур Лоуренс выпустил в «Делакорт пресс». Этот сборник – первая из трех книг, на которую Воннегут заключил контракт, и первая, которая принесет ему известность на всю страну – был опубликован отдельным изданием в 2014 году. Сборник предваряет литературоведческий анализ Грегори Д. Сумнера ранних версий рассказа (в машинописном варианте их существует около десяти), которые показывают, как старательно искал автор «подходящую аудиторию для будущих салонных игр в этическое самоубийство». В законченном варианте рассказ появился не ранее января 1968 года в журнале, которого еще даже не существовало на тот момент, когда Воннегут начал печататься, а именно в «Плейбое». Учитывая плату за полосу в этом издании, этот рассказ окажется самым прибыльным за всю его жизнь. Сеймур Лоуренс знал, что благодаря своим крепко сработанным рассказам Курт Воннегут за прошедшие годы познакомился с редакторами почти всех американских журналов, но с середины шестидесятых (когда рынок для журнальных рассказов сошел на нет) он и сам оказывал услуги этим редакторам, берясь за рецензии, за которые никто больше не хотел браться. (Классический тому пример – рецензия на «Новый словарь» для литературного приложения к «Нью-Йорк таймс», которая вошла в тот же сборник и в которой Воннегут шутит на тему непрекращающихся дебатов среди авторов словарей: «Нормативная [лингвистика], насколько я мог судить, сродни честному копу, а дескриптивная – сродни подвыпившему армейскому приятелю из Мобайла».) Могли ли быть сомнения, что его шестой роман, выход которого планировался в следующем году, наконец получит то внимание прессы, которого автор так заслуживал?

Воннегута тревожило, как правительства разных стран будут решать проблему перенаселения Земли. Помимо «Добро пожаловать в обезьянник», этой теме посвящены «Адам» и «2BR02B» – два ранних рассказа, опубликованные в «Космополитэн» и «Уорлдс оф ит» соответственно. Первый из этих журналов не всегда был «пособием по сексу», как напомнил одному журналисту Курт Воннегут, когда сборник с рассказом «Адам» увидел свет в конце 1999 года. В 1950-е это был такой же респектабельный (и консервативный) журнал, как любое другое издание для семейного чтения, пусть и имел более «женский уклон» (в отличие от современных изданий для женщин). Второй был научно-фантастическим журналом до мозга костей, предпочитавший не размышления на тему научно-технического прогресса, а экзотические фантазии. Читатель, возможно, подметил две вещи: что читатели «Космополитэна» предпочитали одни сюжеты, а любители научной фантастики – другие, но обе эти группы разделяли футуристические страхи Воннегута, а именно, что чьи-то жизни будут принесены в жертву.

Были и прогнозы нелепые. Учитывая презрение Воннегута к рынку научной фантастики, которую в предисловии к сборнику «Вампитеры, фома и гранфаллоны» он сравнил с писсуаром, невольно задумываешься, из каких соображений он написал рассказ в антологию писателя-фантаста Харлана Эллисона, увидевшую свет в 1972 году. Рассказ назывался «Опять опасные виденья». К тому времени Воннегут уже приобрел своими романами известность такую, которой ему хватит до конца его писательской карьеры. Ему не было необходимости писать рассказы ради небольшого, но стабильного дохода. Однако он этот рассказ написал. В сборнике «Вербное воскресенье», в который он наряду с другими рассказами включил «Большую космическую случку», Курт упоминал, что его рассказ был первым, в названии которого появилось ругательство. Чего этим можно было добиться, – помимо того, что антологию исключили из списка книг для школьных библиотек и списков книг для внеклассного чтения, – не ясно. В это же самое время по менее значимым причинам запретили «Бойню номер пять». Рассказ включен в раздел документальных текстов о «Брани» в сборнике «Вербное воскресенье».

Иронично, что один из наиболее превозносимых и часто включаемых в антологии рассказов впервые увидел свет как раз в журнале научной фантастики – в «Гэлэкси сайенс фикшн». Несколько лет спустя Уильям Ф. Бакли перепечатал его в «Нэшнл ревю» как образчик первоклассного консервативного мышления, – и в то же самое время левое крыло контркультуры превозносило Воннегута как гуру молодежи. «Гаррисон Берджерон» устраивал и тех, и других. Радикально настроенные студенты 1960-х не любили «большое правительство» точно так же, как их сверстники «юные республиканцы» и их старшие товарищи в правом крыле республиканской партии. Всеобщим врагом был «корпоративный либерализм» с его «фальшивыми либералами» (как их называла молодежь). Выведенное в этом рассказе правительство, которое предписывает всеобщее равенство, не либерально и не консервативно, речь идет скорее об органе власти как таковом. Возможно, в этом рассказе найдется материал для литературоведческого исследования, которое объяснит почти универсальную привлекательность Воннегута для людей из самых разных слоев общества.

Рассказ «Неизвестный солдат» футуристичен лишь отчасти, мир двадцатого столетия уже изобилует разными новыми устройствами. Некоторые из них даже дарят первым новорожденным нового тысячелетия. Эти устройства – почетные премии? Они почитают дитя или позорят себя? Ответ Воннегута кроется в концовке рассказа. Когда много десятилетий назад Воннегут начал писать свои рассказы, эти устройства невозможно было даже вообразить. Теперь они одноразовые. Вот такие дела.

Джером Клинковиц

Гаррисон Бержерон

© Перевод. Е. Романова, 2020

Был год 2081-й, и в мире наконец воцарилось абсолютное равенство. Люди стали равны не только перед Богом и законом, но и во всех остальных возможных смыслах. Никто не был умнее остальных, никто не был красивее, сильнее или быстрее прочих. Такое равенство стало возможным благодаря 211, 212 и 213-й поправкам к Конституции, а также неусыпной бдительности агентов Генерального уравнителя США.

Однако в мире по-прежнему не все ладилось. Апрель, к примеру, до сих пор сводил людей с ума отнюдь не весенней погодой.

Именно в этот ненастный месяц уравнители отняли у Джорджа и Хейзел Бержерон их четырнадцатилетнего сына Гаррисона. Трагедия, конечно, но Джордж и Хейзел не могли долго переживать на этот счет. У Хейзел был безупречно средний ум – то есть думала она короткими вспышками, – а Джордж, умственные способности которого оказались выше среднего, носил в ухе маленькое уравнивающее радио. Закон запрещал его снимать. Радио было настроено на единственную, правительственную, волну, которая каждые двадцать секунд передавала резкие громкие звуки, не позволяющие людям вроде Джорджа злоупотреблять своим умом.

Джордж и Хейзел смотрели телевизор. По щекам Хейзел текли слезы, но она на какое-то время забыла почему.

По телевизору показывали балерин.

В ухе Джорджа сработал сигнал. Мысли тут же разбежались в разные стороны, точно воры от сработавшей сигнализации.

– Очень красивый танец, – сказала Хейзел.

– А?

– Танец, говорю, красивый.

– Ага, – кивнул Джордж и попытался подумать о балеринах. Танцевали они не очень-то хорошо – да и любой другой на их месте станцевал бы точно так же. На руках и ногах у них висели противовесы и мешочки со свинцовой дробью, чтобы никто при виде изящного жеста или хорошенького лица не почувствовал себя безобразиной. Джорджу пришла в голову смутная мысль, что уж балерин-то не стоило бы уравнивать с остальными. Но как следует задуматься об этом не получилось: очередной радиосигнал распугал его мысли.

Джордж поморщился. Две из восьми балерин поморщились вместе с ним.

Хейзел заметила это и, поскольку ее мысли ничем не уравнивали, спросила Джорджа, какой звук передали на этот раз.

– Как будто стеклянную бутылку молотком разбили, – сказал Джордж.

– Вот ведь здорово: все время слушать разные звуки, – с легкой завистью проговорила Хейзел. – Сколько они всякого напридумывали!

– Угу, – сказал Джордж.

– А знаешь, что бы я сделала на месте Генерального уравнителя? – Хейзел, кстати, была до странности похожа на Генерального уравнителя – женщину по имени Диана Мун Клэмперс. – Будь я Дианой Мун Клэмперс, я бы по воскресеньям передавала только колокольный звон. Из религиозных соображений.

– Да ведь с колокольным звоном всякий сможет думать, – возразил Джордж.

– Ну… можно сигнал погромче сделать. Мне кажется, из меня бы вышел хороший Генеральный уравнитель.

– Не хуже других, уж точно, – сказал Джордж.

– Кому, как не мне, знать, что такое норма!

– Ну да.

В голове Джорджа забрезжила мысль об их анормальном сыне Гаррисоне, который теперь сидел в тюрьме, но салют из двадцати одной салютной установки быстро ее прогнал.

– Ух, ну и грохот был, наверное! – воскликнула Хейзел.

Грохот был такой, что Джордж побелел и затрясся, а в уголках его покрасневших глаз выступили слезы. Две из восьми балерин рухнули на пол, схватившись за виски.

– Что-то у тебя очень усталый вид, – сказала Хейзел. – Может, приляжешь на диван? Пусть мешок полежит немного, а ты отдохни. – Она имела в виду сорокасемифунтовый мешок с дробью, который с помощью большого замка крепился на шее Джорджа. – Я не возражаю, если мы с тобой чуточку побудем неравны.

Джордж взвесил уравнивающий мешок на ладонях.

– Да ладно, – сказал он, – я его и не замечаю вовсе. Он давно стал частью меня.

– Ты последнее время ужасно усталый… как выжатый лимон, – заметила Хейзел. – Вот бы проделать в мешке маленькую дырочку и вынуть несколько дробинок. Самую малость.

– Два года тюремного заключения и две тысячи долларов штрафа за каждую извлеченную дробинку, – напомнил ей Джордж. – По-моему, игра не стоит свеч.

– Ну, мы бы незаметно их вытаскивали, пока ты дома… ты ведь ни с кем тут не соперничаешь, просто отдыхаешь, и все.

– Если я попробую что-нибудь такое провернуть, остальные люди тоже начнут пытаться – и скоро все человечество вернется к прежним смутным временам, когда каждый соперничал с другим. Разве это хорошо?

– Ужасно, – ответила Хейзел.

– Вот видишь, – сказал Джордж. – Когда люди начинают обманывать законы, что происходит с обществом?

Если бы Хейзел не сумела ответить на вопрос, Джордж бы ей не помог: в голове у него завыла сирена.

– Наверное, оно бы развалилось на части, – сказала Хейзел.

– Что? – непонимающе переспросил Джордж.

– Ну, общество, – неуверенно протянула его жена. – Разве мы не об этом говорили?

– Не помню.

Телевизионная программа вдруг прервалась на срочный выпуск новостей. Невозможно было сразу понять, что хочет сказать ведущий, поскольку все ведущие на телевидении страдали серьезными дефектами речи. С полминуты он пытался выговорить «Дамы и господа», но наконец отчаялся и протянул листок балеринам.

– Ничего страшного, – сказала Хейзел о ведущем. – Он хотя бы попробовал, а это уже много значит – пытаться превозмочь свои силы. Я считаю, его должны повысить.

– Леди и джентльмены! – прочитала балерина. Видимо, она была необычайно красива, потому что ее лицо скрывала отвратительная маска. А по большим уравнивающим мешкам – такие надевали только на двухсотфунтовых здоровяков – было ясно, что она сильнее и грациознее остальных танцовщиц.

Ей тут же пришлось извиниться за голос – ему могли позавидовать многие женщины. Не голос, а теплая нежная мелодия.

– Простите… – выдавила она и продолжила читать каркающим хрипом: – Несколько часов назад из тюрьмы сбежал четырнадцатилетний преступник, Гаррисон Бержерон, который строил заговор по свержению существующего правительства. Он не носит уравнивающих приспособлений, чрезвычайно умен, силен и крайне опасен.

На экране появилась фотография Гаррисона из полицейского участка – сначала ее показали вверх ногами, потом перевернули набок, потом наконец выровняли. На фотографии Гаррисон был запечатлен в полный рост рядом с масштабной линейкой. Ростом он был ровно семь футов.

Вся остальная внешность Гаррисона была сплошной свинец и маскарад. Никто еще не носил столько уравнивающих мешков и масок, сколько Гаррисон, никто не вырастал из них быстрее, чем сотрудники из Генерального уравнивающего бюро успевали придумать новые. Вместо крошечного ушного радио он носил огромные наушники, а на глазах у него были очки с толстыми волнистыми линзами: они предназначались не только для того, чтобы испортить Гаррисону зрение, но и чтобы вызвать неутихающие головные боли.

Все его тело обвесили железом и свинцом. Обычно уравнивающие приспособления выглядели симметрично, по-военному строго и аккуратно, но Гаррисон смахивал на ходячую свалку. В гонке жизни он вынужден был носить на себе триста фунтов лишнего веса.

Чтобы никто не догадался, как он привлекателен, уравнители надели ему на нос красный клоунский шарик, сбрили брови, а на ровные белые зубы в случайном порядке нацепили черные колпачки.

– Если вы встретите этого юношу, – сказала балерина, – не пытайтесь – повторяю, не пытайтесь – его вразумить!

Раздался скрип и лязг сорванной с петель двери.

В телевизоре испуганно закричали. Фотография Гаррисона Бержерона на экране запрыгала, словно танцуя под музыку землетрясения.

Джордж Бержерон правильно установил причину этого катаклизма: его собственный дом не раз сотрясала та же сокрушительная мелодия.

– О боже… – выдавил он, – да ведь это, верно, Гаррисон!

Радостную мысль немедленно выдуло из головы оглушительным грохотом автомобильной катастрофы.

Наконец Джордж открыл глаза: фотография Гаррисона исчезла с экрана. Зато в нем появился живой, самый настоящий Гаррисон.

Огромный, лязгающий, в клоунском наряде, его родной сын стоял посреди студии, все еще сжимая ручку сорванной с петель двери. Балерины, технические специалисты и ведущие съежились у его ног, готовясь к смерти.

– Я император! – взревел Гаррисон. – Слышали? Я император! Вы все должны мне подчиняться! – Он топнул ногой, и стены студии содрогнулись. – Даже сейчас, пока я стою здесь покалеченный, хромой и жалкий, я – самый могущественный властелин из когда-либо живших на Земле! А теперь следите за моим преображением!

Легко, точно мокрую туалетную бумагу, Гаррисон сорвал с себя уравнивающую сбрую, способную выдержать груз в пять тысяч фунтов.

Железные грузила рухнули на пол.

Гаррисон запустил пальцы под дужку амбарного замка, которым крепились к шее головные уравнивающие приспособления, и дужка треснула, точно стебелек сельдерея. Он сорвал с себя наушники с очками и разбил их о стену, затем отшвырнул в сторону красный клоунский нос.

Посреди студии стоял юноша, красоте которого мог бы преклоняться сам Тор, бог грома и бури.

– А теперь я выберу себе императрицу! – заявил Гаррисон, оглядывая съежившихся на полу людей. – Первая женщина, которая осмелится встать на ноги, да станет законной владычицей моего сердца и трона!

В следующий миг, покачиваясь, точно ива на ветру, с пола поднялась одна балерина.

Гаррисон вынул уравнивающее радио из ее уха и с поразительной нежностью убрал с плеч уравнивающие мешки. В последнюю очередь он снял с балерины маску.

Она была ослепительно красива.

– А теперь, – сказал Гаррисон, беря за руку свою избранницу, – мы покажем этим людям, что значит танцевать! Музыку! – скомандовал он.

Музыканты поспешно заняли свои места, и Гаррисон снял с них уравнивающие приспособления.

– Играйте на всю катушку, – велел он музыкантам, – и я сделаю вас баронами, князьями и графами.

Заиграла музыка. Поначалу она была самая обыкновенная: дешевая, глупая, фальшивая. Но Гаррисон схватил в руки по музыканту, замахал ими, точно дирижерскими палочками, и пропел нужную мелодию. Потом водрузил музыкантов на место.

Музыка зазвучала снова – гораздо бойчее.

Гаррисон и императрица сначала просто слушали ее – с серьезным сосредоточенным видом, точно подстраивая сердцебиение под музыкальный ритм.

Затем встали на цыпочки.

Гаррисон обхватил ручищами тонкую талию девушки, давая ей в полной мере прочувствовать свою новую легкость.

А потом грянул взрыв радости и красоты – бах! – и они взлетели в воздух, нарушая не только все законы страны, но и законы физики.

Они порхали, кружились, качались, летали, резвились, прыгали и выделывали коленца.

Они скакали точно лунные лани.

Студия была высотой тридцать футов, но каждый прыжок приближал танцоров к потолку.

Они явно вознамерились его поцеловать.

И поцеловали.

А потом, силой собственной воли и любви уничтожив гравитацию, они зависли под потолком и долго, долго целовались.

Именно в это мгновение Диана Мун Клэмперс, Генеральный уравнитель США, вбежала в студию с двуствольным дробовиком десятого калибра в руках. Она сделала два выстрела, и император с императрицей умерли еще до того, как упали на пол.

Диана Мун Клэмперс перезарядила дробовик, прицелилась в музыкантов и дала им десять секунд на то, чтобы снова надеть уравнивающие мешки.

Тут телевизор Бержеронов выключился.

Хейзел хотела сказать Джорджу, что отключили электричество, но его не оказалось рядом: он ушел на кухню за пивом.

Джордж вернулся с банкой в руке и на секунду замер от громкого сигнала в ухе. Затем наконец сел.

– Ты плакала? – спросил он Хейзел.

– Угу.

– Почему?

– Забыла… По телевизору что-то очень грустное показывали.

– А что?

– В голове все перемешалось, не вспомнить, – ответила Хейзел.

– Ну и славно, грустное надо забывать, – сказал Джордж.

– Я так и делаю.

– Умница моя! – похвалил ее Джордж и весь съежился: в голове у него прогремел ружейный выстрел.

– Ух… ну и грохот, я вам скажу! – воскликнула Хейзел.

– Можешь сказать еще раз.

– Ух… ну и грохот! – повторила Хейзел.