Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 84 страниц)

– Это потому, что тебе нечего сказать, – съязвил Футц.

Мари молча проглотила оскорбление. Своей вежливой и старательной тарабарщиной она за эти три дня поставила в тупик не одного француза.

Следующей взошла на борт прелестная юная леди – одна. И если по пути в Париж ее отгораживала от остальных пассажиров любовь, то сейчас – гораздо менее радостное чувство. Она не поздоровалась и молча села на свое место, полностью погруженная в себя, без капли косметики, окутанная плотной вуалью достоинства и скуки. Она не смотрела на часы, не выглядывала в коридор или в окна, то есть явно никого не ждала.

Последними с большой помпой прибыли Гарри и Рейчел Буркхарт. Их сопровождала целая свита: полицейский, проводник, носильщик и молодой человек из американского посольства. Гарри был пьян и расхристан, галстук повязан криво, на пальто не хватало пуговиц, на локтях и коленях – грязные пятна. Картину дополняли разбитая губа и радужный синяк под глазом.

Рейчел выглядела как белая королева племени людоедов. Она осветлила свои черные волосы и выкрасила их в ярко-оранжевый цвет. В отличие от мужа, она была трезва как стеклышко. С нежностью, казавшейся еще трогательнее в сочетании с диким видом, Рэйчел помогла погрузить Гарри на борт. Гарри не хотел ее нежности, хотя отчаянно в ней нуждался. Он то благодарил Рейчел, то посылал жену к черту. Раз в порыве благодарности даже назвал ее мамой.

Когда поезд тронулся, Гарри помахал рукой в окно и сказал: «Прощай, Париж, прощай, старая…» – и назвал его так, как именуют женщину, с которой он провел эти три дня.

Прелестная одинокая девушка проявила легкий интерес к столь непристойному прощанию и вновь ушла в себя. Только такой сумасшедший, как Гарри, мог задать ей прямой вопрос.

– Видите, что случилось с ее мужем? – обратился он к девушке, ткнув пальцем в Рейчел. – А что с вашим?

– Он задержался, – вежливо ответила она.

– А мне вот нет удержу, – гордо заявил Гарри. – Я один из самых неудержимых гостей Парижа за всю его историю.

Он устремил стеклянный взгляд на Футца, раскачиваясь взад и вперед, в то время как поезд петлял между задними дворами с бельем на веревках в заколдованном лесу дымовых труб.

– Господин Футц, – наконец произнес он.

– Да?

– Могу я поговорить с вами наедине?

– Что ты опять затеял, Гарри? – забеспокоилась Рейчел.

– Хочешь еще немного покомандовать моей жизнью?

– Нет, – поспешно ответила Рейчел и больше не сказала ему ни слова.

Гарри с трудом уговорил старика Футца выйти с ним в коридор.

– Я хочу извиниться за своего мужа, – пробормотала Рейчел.

– Не страшно, – успокоила ее Мари, – я понимаю. На всех мужчин иногда находит.

– Разве только на мужчин? – сказала Рейчел. – Вы видели мои волосы?

– А вы видели мою руку? – отозвалась Мари и стянула с левой руки тонкую белую перчатку.

– А что с ней не так? – заинтересовалась Рейчел.

– Нет обручального кольца, – пояснила Мари, удивленно распахнув глаза. – Мое бедное, старенькое, потертое колечко, где оно? Валяется теперь где-то на дне Сены. Когда вернемся в Индианаполис, пойдем с Артуром в ювелирный магазин, и ему придется купить новое кольцо для своей шестидесятипятилетней невесты.

Символичность утраты обручального кольца оказалась столь острой, что тронула даже очаровательную девушку.

– Вы уронили его с моста? – спросила она.

– Нет, смыла в сток умывальника в Лувре, – ответила Мари. – Когда мы рассматривали замечательную «Джоконду», Артур вдруг громко отрыгнул. Потом сказал, что в театре «Гилберт-Серкл» в Индианаполисе висит неплохая репродукция, а потом – что некоторые обложки «Сэтерди ивнинг пост» дадут ей сто очков вперед. И наконец, заявил, что разгадал тайну загадочной улыбки Джоконды – у нее тоже изжога.

Тогда я пошла в дамскую комнату и дала волю слезам. Плакала и плакала, никак не могла остановиться. Он раздавил мое счастье, как таракана. Не понимая, что делаю, я крутила на пальце обручальное кольцо, снимала и вновь его надевала. А потом бедное старое колечко вдруг звякнуло и упало в раковину.

– Разве нельзя было как-то его достать? – спросила Рейчел, бессознательно нащупывая свое собственное обручальное кольцо.

– Все эти три дня Артур работал бок о бок с французскими сантехниками, – ответила Мари, – не считаясь с расходами. Когда рабочие Лувра хотели прекратить поиски, Артур дал им денег, чтобы они продолжали работу. Он исследовал Париж под землей, а я – на поверхности, и это были лучшие дни в нашей жизни. Он вылез из канализационного люка, говоря по-французски, как настоящий парижанин. Прошлым вечером его новые друзья устроили для нас прощальную вечеринку. Они подарили ему корону, а мне – ожерелье из трубопроводной арматуры, и назвали нас королем и королевой парижской канализации. Если подумать, кто мы такие и кем были всегда, – добавила старая Мари Футц, – я и мечтать не могла о более высокой чести на закате жизни. Теперь я рада, что вернусь на Грейсленд-авеню и больше никогда не тронусь с места.

В окне показались руины фабрики, которую разбомбили во время Второй мировой войны. Оранжевоволосая Рейчел посмотрела на эти не подлежащие восстановлению развалины и сказала:

– Думаю, Париж дает каждому то, за чем он пришел.

И снова прелестная девушка не смогла не включиться в беседу.

– А разве это касается не любого чужого города? – спросила она.

– Я никогда раньше не встречала города, который позволяет человеку быть таким разным, – ответила Рейчел. – На всех парижских вокзалах должны быть надписи на всех языках: «Это сон. Не бойся совершать глупости, о которых мечтаешь, и увидишь, что получится». – Она тронула свои волосы. – В любую минуту я могу проснуться, и мои волосы вновь станут черными.

– По-моему, вы очень привлекательны и в таком виде, – великодушно заметила Мари Футц.

– Привлекательна? – с болезненной иронией отозвалась Рейчел. – Сейчас расскажу вам, как я привлекательна. Как привлекательны мы оба, я и Гарри.

В Париже мы с ним решили пойти каждый своей дорогой, исполнить свои собственные мечты. Гарри встретил миленькую шлюшку, которая дала ему столько любви, сколько никогда не могла дать я. Это обошлось ему в пятьсот долларов, наручные часы и запонки. Когда у моего мужа закончились деньги, девчонка позвала своего дружка, и тот избил его до полусмерти.

Мой путь заключался в том, чтобы выяснить, насколько я еще привлекательна. В результате большую часть этих трех дней я пряталась в своем гостиничном номере от мужчин, которых привлекаю: коридорных и пьяниц старше шестидесяти.

Поезд сбавил ход на станции, но не остановился, а медленно проплыл мимо кирпичной стены с огромной надписью мелом: «Янки, убирайтесь домой!»

Теперь Рейчел с Мари ждали, что своими приключениями поделится юная прелестница. Однако она так ничего и не рассказала – ни им, ни кому-либо еще. Не горела желанием рассказывать, потому что не знала, гордиться или стыдиться. Ее рассказ подтвердил бы слова Рейчел, но она больше сочувствовала Мари Футц, история которой тоже была связана с обручальным кольцом.

Девушку звали Хелен Донован. Несмотря на кольцо, она никогда в жизни не была замужем. Не так давно Хелен стала помощником библиотекаря в американском посольстве в Лондоне, и воздух Бостона еще не выветрился из ее легких. Она находилась вдали от дома ровно шесть недель – достаточный срок, чтобы успеть влюбиться в молодого человека, которого звали Тед Эшер. Она была так влюблена и находилась так далеко от дома, что согласилась поехать с ним в Париж. Однако смогла отважиться на такое путешествие лишь после покупки обручального кольца, чтобы все видели: она замужем. Ее парижской мечтой были брачные узы, а мечтой Теда – легкая, беззаботная любовь. До смерти напугав друг друга, юная парочка рассталась, причем добродетель Хелен не пострадала.

В купе протиснулся старик Футц. Выяснилось, что Гарри занял у него небольшую сумму и отправился в вагон-ресторан за черным кофе.

– Скоро очухается, уже почти совсем протрезвел, – доложил старик.

– А что он говорил обо мне? – поинтересовалась Рейчел.

– Сказал, не понимает, как такая прекрасная женщина столько времени терпела такую задницу, как он, – ответил Футц.

Окрыленная Рейчел помчалась в вагон-ресторан за Гарри. Ресторан был еще закрыт, но по просьбе Гарри его открыли. Рейчел впустили только после долгих объяснений.

Старик Футц был прав: Гарри почти протрезвел.

– Привет, – сказала Рейчел, садясь напротив.

– Привет, – ответил Гарри.

– Это всего лишь я.

– Мне кажется, я смог бы, если бы и ты…

Вместо ответа Рейчел взяла его за руку.

– Я тут сижу и думаю всякую чушь. – Гарри закрыл глаза и ущипнул себя за нос.

– В смысле?

– Кто знает, мы могли бы однажды даже влюбиться.

– Я больше не люблю себя, как раньше, – сказала Рейчел.

– Я тоже очень сильно разошелся со своим «я». И вряд ли буду с ним когда-либо разговаривать.

– Может, мы смогли бы утешить друг друга после разрыва отношений со своими «я»? – предложила Рейчел.

И они стали утешать друг друга. По дороге из Кале в Дувр все принимали их за молодоженов – немного потрепанных, но самых настоящих.

На другом конце парома Мари Футц освободила от упаковки гипсовую модель Эйфелевой башни высотой в два фута – сюрприз для мужа. В башню был встроен барометр, сделанный в Японии, и старый Футц сразу обратил внимание, что тот навечно застрял на отметке «ураган».

– Дорог не подарок, а внимание, – сказал он. – Большое тебе спасибо.

На корме стояла в одиночестве Хелен Донован, завороженная кильватерной струей. Девушка сняла поддельное обручальное кольцо и бросила в сторону Франции. Это увидел стоявший неподалеку француз. Он подошел и сказал:

– Пардон, мадам, от моего взгляда не укрылся ваш драматический жест.

Его звали Гастон Дюпон, и он продавал автомобили «Рено». Гастон собирался хорошенько повеселиться в Лондоне, который считал самым развратным городом в мире. Он подумал, что поймал удачу за хвост, встретив симпатичную девушку, так кстати выбросившую в море обручальное кольцо. Однако жестоко ошибся: Хелен решительно отвергла его завуалированные непристойные предложения.

Прибыв в Лондон, бедный Гастон, отвергнутый Хелен, угодил в переплет и был обобран с поистине королевским размахом. Особенно постаралась некая Айрис с Пиккадилли. После трех дней в Лондоне Гастон выглядел куда хуже, чем Гарри Буркхарт в Париже.

Хелен Донован начала писать роман о своих трех днях в Париже. Но уже первые две строчки положили конец ее затее. «Любовь – странное чувство, – написала она, – и я пока не считаю себя достаточно взрослой, чтобы ее понять».

Город

© Перевод. И. Доронина, 2021

Он поддерживал пальцами раздвинутые веки левого глаза, в котором ощущал острую резь, и смотрел на его покрасневшее отражение в зеркальной поверхности дешевых весов. Было такое ощущение, что частичка золы все еще в глазу, хотя он ее не видел. Он беспомощно промокнул кончиком носового платка глазное яблоко. Мерзкое место для жизни: куда ни повернись – сажа в глаза летит, подумал он. Платок тоже не слишком чистый – еще инфекцию какую-нибудь занесешь…

Она осмотрела свое расплывчатое отражение в витрине аптекарского магазина и подумала: уж не становятся ли у нее бедра шире от вечного сидения за письменным столом, и придает ли нитка жемчуга менее строгий вид ее блузке? Блузку она только что забрала из прачечной – и посмотрите на нее! Разве можно носить что-нибудь белое в этом городе? Хватает одного дня, чтобы белая одежда приобрела такой вид, будто ею угольный бункер чистили. Ну что за дела, пятнадцатых автобусов прошло уже четыре, а одиннадцатого – ни одного. Если этот человек не перестанет терзать свой глаз, он у него вытечет. Хоть бы кто-нибудь сказал ему, чтобы он высморкался. Только так можно удалить сажу из глаза. Я думала, это все знают. Просто нужно раз или два хорошенько сморкнуться и…

Ну, наконец-то, облегченно подумал он, мстительно разглядывая злосчастную черную соринку на носовом платке. А ведь казалось, что она размером с Гибралтар. Черт возьми, это уже, кажется, четвертый пятнадцатый номер, а девятого – ни одного! Мог ведь остаться в городе, посмотреть спектакль. Но надо ехать домой – носки постирать и написать письмо маме. Он зевнул. Одни и те же лица на одном и том же углу – каждый вечер. Вон та пухлая мышка, которая ждет одиннадцатый автобус. Он выгнул бровь. Вы посмотрите на нее – прихорашивается, любуется собой в витрине. Им никогда не надоедает смотреть на себя. Хоть бы кто-нибудь сказал ей насчет одежды – эта блузка делает ее похожей на школьную училку. Он поправил галстук-бабочку. Если автобус не придет через две минуты, пойду в кино. Взгляните на эти огромные синие невинные глаза. Такая девушка, как эта, нуждается в защите…

Круглолицым мужчинам не следует носить галстуки-бабочки, раздраженно подумала она. Они делают их лица широкими и толстыми. Будь я его девушкой, я бы заставила его носить обычные галстуки. И еще я объяснила бы ему, что нельзя надевать полосатые галстуки к полосатым пиджакам. Она энергично кивнула в подтверждение своих соображений. Опять пятнадцатый! Характерно для этого города, правда? Вот уже почти месяц я вижу его здесь каждый вечер, и единственное, что я о нем знаю, это что он ездит на девятом автобусе. Она вздохнула. Пока доберусь домой, времени останется только на то, чтобы сделать маникюр и написать перед сном письмо маме. Можно было остаться посмотреть спектакль. Но, наверное, опасно одной возвращаться домой так поздно. Девушке не пристало… Ха, он взвешивается. Бьюсь об заклад, что он ни на унцию больше ста пятидесяти пяти не весит. Кому-то нужно заставить его позаботиться о себе, нарастить немного мяса на кости. Он должен весить по меньшей мере сто восемьдесят.

Сто пятьдесят четыре фунта, отметил он про себя. За десять месяцев потерял восемнадцать фунтов. Гамбургеры, кофе и салат из сырой капусты. У меня совсем пропал аппетит. Ей-богу, недельную зарплату отдал бы за домашнюю еду. А по ее виду можно сказать, что она недостатка в еде не испытывает. Маленькая толстушка. Мне нравится. Правда, выглядит усталой. Контора – не место для такой девушки, как она. Наверняка всякие волокиты ей проходу не дают там, где она работает. Такая девушка должна выйти замуж, иметь большую семью, заботиться о ней. Интересно, ее родные знают, с чем ей, предоставленной самой себе, приходится сталкиваться в таком городе, как этот? Не говоря уж о том, что с ней может здесь случиться. Будь она моей дочерью, я бы, черт побери, не позволил…

Мужчины такие беспомощные, думала она. Только посмотрите на этот воротничок – позор! Кто-то должен его перелицевать. Перелицуешь – и носи рубашку еще хоть целый год. Их глаза на миг встретились, она быстро отвела взгляд, слепо уставившись в витрину табачного магазина на противоположной стороне улицы, и поймала себя на том, что мысленно сочиняет письмо маме: «Работа очень интересная. Новостей почти нет. Здесь трудно завести друзей, но сегодня вечером я встретила очень славного молодого человека. Мы ходили с ним на спектакль, а потом выпили содовой. Я почувствовала себя как дома. Он не похож на большинство здешних мужчин. Тебе он бы очень понравился». Она мимолетно взглянула на него и, заметив, что он снова на нее смотрит, покраснела, повернулась к нему спиной и нарочито сосредоточенно стала разглядывать выставленные в витрине аптекарского магазина аспирин и будильники.

Спросить у нее, как пройти к театру? – подумал он. Сердце у него бешено колотилось. Что в этом плохого? А потом предложить посмотреть спектакль и после выпить содовой. Наверняка люди всегда так и делают. Господи, это же единственный способ познакомиться в таком городе. Вот она снова на меня посмотрела…

Я могла бы притвориться, что заблудилась, и спросить у него, как пройти к театру или еще куда-нибудь, нервно думала она. Тронуть его за рукав и спросить. О боже, он идет сюда. Что бы он обо мне подумал, если бы я остановила его и спросила…

А вдруг она подумает, что я очередной приставала, как другие, и просто ищу…

О нет, я просто не могу. Я бы умерла, если бы он подумал, что я обычная дешевая… Она закусила губу. Он проходит мимо. У него такой вид, будто он собирался что-то сказать, но не решился. Он не такой, как другие. Если бы я только могла дать ему понять…

Кишка тонка, кишка тонка, кишка тонка, глумился он над собой. Шагах в десяти от нее он замешкался и вытянул шею, делая вид, будто высматривает автобус с этой новой позиции. Если бы только знать наверняка, что она не поймет превратно, если… Автобус подкатил к бордюру, и двери открылись. Ну, вот и пока-пока, детка. Вон она подходит к своему автобусу – наконец-то пришел одиннадцатый. Он рассеянно взглянул на лобовую панель автобуса. Ой, нет – снова пятнадцатый!

Она встала перед автобусом, несколько секунд внимательно вглядывалась в большую цифру пятнадцать на лобовой панели, а потом, не оглядываясь, поднялась в салон. Дверь с лязгом закрылась за ней, и водитель переключил скорость, ожидая, когда на светофоре зажжется зеленый свет. Не сработало, сказала она себе и, усталая, расстроенная, плюхнулась на свободное двойное сиденье. Выйду на следующем углу и пройдусь пешком… Он стучит в дверь! О нет… что я ему скажу?

С рассеянным видом, глядя куда угодно только не на нее, он двинулся по проходу и занял место рядом с ней. В голове у него вертелась одна и та же фраза: что я ей скажу? Так он и сидел молча, обдумывая этот вопрос. Постепенно он начал снова ощущать болезненную резь в левом глазу. О господи, опять что-то в глаз попало! Он даже обрадовался, что это отвлекло его, и снова стал деловито промокать глаз платком.

На светофоре зажегся зеленый, и автобус с ревом отъехал от бордюра.

– Высморкайтесь поэнергичней, – тихо посоветовала она. – Это помогает удалить соринку.

Он решительно высморкался.

– Будь я проклят! – просиял он. – Помогло.

Они впервые посмотрели друг другу прямо в глаза.

– Я думала, это все знают, – скромно сказала она, и с каждым словом голос ее звучал все уверенней. – Надо просто разок-другой хорошенько сморкнуться и…

Автобус дернулся и остановился. Вошел какой-то пассажир и посмотрел на них. Автобус снова устремился вперед.

– Это ведь не ваш автобус, правда? – спросил он.

Она одарила его робкой улыбкой.

– И не ваш, насколько мне известно.

– Нет, – ответил он, – и не мой.

– Забавно, – сказала она. – Чей же он тогда?

– Наш, – предположил он.

– Ладно, – ответила она, устраиваясь поудобней. – И куда он нас везет?

– Не знаю, – сказал он. – Поедем вместе и узнаем.

– Это будет чудесно, – сказала она и устроилась еще уютней.

Они робко посмотрели друг на друга и улыбнулись. Городскую мглу вдруг словно смыло водой. Мир вокруг стал чистым и теплым, а впереди засверкало будущее, которое можно было обсуждать, пока они в трепетной надежде ехали к неведомому чуду, ожидавшему в конце этого зачарованного маршрута.

Раздел 5.
ТРУДОВАЯ ЭТИКА ПРОТИВ БОГАТСТВА И СЛАВЫ

© Перевод. А. Комаринец, 2020

Роскошная жизнь некогда состоятельной семьи Курта, где были слуги, гувернантки, членство в кантри-клубе, шикарные вечеринки, путешествия за границу и частные школы для детей, в двадцатые и тридцатые годы сменилась серыми буднями среднего класса. Курта забрали из частной школы Орчард и отправили в государственную школу № 43.

Позднее (в эссе «Вербное воскресенье») Курт писал, что его мать говорила: «Когда-нибудь, когда закончится Великая депрессия, я снова займу свое место в обществе и стану членом местных кантри-клубов и приобщусь ко всему, что прилагается к такой жизни». «Она не могла понять, что все мои друзья были в государственной школе № 43… для меня это означало бы отказаться от всего».

«Мне все еще не по себе от моего благополучия», – писал Курт, когда уже самостоятельно добился его.

В своих эссе, выступлениях и романах Курт чаще всего цитирует Нагорную проповедь Иисуса и речи Юджина В. Дебса[28]28
  Юджин Виктор Дебс (1855–1926) – деятель рабочего и левого движения США, один из организаторов профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира».


[Закрыть], последователем которого он себя считал и который говорил: «Пока существует низший класс, я в нем. Пока существуют криминальные элементы, я их часть. Пока хотя бы одна душа томится в тюрьме, я не свободен».

Воннегут всегда на стороне слабых и угнетенных, сочувствует тем, кто зарабатывает хлеб насущный, чтобы кормиться самим и кормить свои семьи – в противоположность вскармливанию иллюзий и притязаний на богатство и славу. Эти ценности ясно прослеживаются во всем его творчестве.

В рассказе «Возвращайся к своим драгоценным жене и сыну» гламурная кинозвезда, бросающая пятого мужа, без макияжа и красивых нарядов оказывается «страшнее продавленной кушетки» и еще менее желанной на роль спутницы жизни. В рассказе «Ложь» мальчик обнаруживает, что его претенциозные родители подделали результаты экзамена, чтобы отправить его в престижную подготовительную школу, учиться в которой он не хочет. В рассказе «Любое разумное предложение» агент по продаже недвижимости очень старается угодить взыскательным клиентам, но обнаруживает, что перед ним халявщики, выдающие себя за аристократов. Рассказ «Этот сын мой» – про двух отцов, пытающихся превратить своих сыновей в молодые копии самих себя, вместо того чтобы позволить им быть самими собой.

Один из наиболее умело написанных рассказов того периода – «История в Хайаннис-Порте», в которой вездесущий продавец и установщик противоураганных окон получает заказ на установку таких окон в доме богатого светского льва в Хайаннис-Порте, штат Массачусетс. Воннегуту нравится этот установщик противоураганных окон, который сам себе хозяин (никакого корпения за столом в конторе, никаких корпораций) и который умеет проложить вдоль бортика ванны герметик. Кроме того, он главный герой рассказа «Возвращайся к своим драгоценным жене и сыну».

В то время, когда Курт писал свой рассказ (купленный «Сэтерди ивнинг пост» в 1963 году, однако не изданный, так как номер отменили после покушения на президента Кеннеди в ноябре того года), Хайаннис-Порт был знаменит тем, что там находилась летняя резиденция Джона Кеннеди и его гламурной семьи. Рассказчика нанимают установить противоураганные окна в четырехэтажном доме неподалеку от резиденции Кеннеди, принадлежащем капитану Роберту Тафту Рэмфорду, чей титул восходит к тому факту, что некогда он был «капитаном» местного яхт-клуба. Рэмфорд негодует на вторжение президента и его клана нуворишей и на появление в «его» округе видных политических лиц той эпохи, приезжающих с визитами.

Когда сын Рэмфорда делает предложение четвероюродной кузине Кеннеди, недавно приехавшей из Ирландии, невыносимо претенциозный «капитан» внезапно оказывается выбит из седла. Он начинает задумываться, а вдруг он действительно именно таков, каким описывает его зазывала на экскурсионном кораблике, объяснявший туристам, что Рэмфорд посиживает у себя на веранде, тянет мартини и позволяет денежным мешкам делать что хотят. Самозваный капитан чувствует себя бесполезным и объявляет жене, что ему нужно подыскать какую-нибудь работу. А его жена, которая, вполне вероятно, свои суждения почерпнула из рассказов Воннегута, отвечает: «Понимаешь, дорогой, я все равно буду любить тебя таким, какой ты есть… но вот восхищаться мужчиной, который совершенно ничего не делает, ужасно тяжело, поверь».

В мире Воннегута – в мире Америки 1950-х годов, какой ее видели писатели, художники и «взъерошенные индивидуалисты» – восхищения достойна не всякая работа, а только та, которая избегает западни, описанной во влиятельных трудах по социологии того времени – например, «Человек организации» социолога Уильяма Ф. Уайта, «Белый воротничок» социолога С. Райта Миллса и «Жизнь в хрустальном дворце» Алана Харрингтона.

Только-только закончив колледж, мы с моими нью-йоркскими друзьями прочитали все эти книги. И подобно самому Воннегуту, который писал рассказы по вечерам и в выходные, чтобы заработать достаточно денег для себя и своей семьи и иметь возможность уйти из «Дженерал электрик», мы искали способ избежать жестких рамок корпораций. (Выражение «жить в хрустальном дворце» взято из «Записок из подполья» Достоевского: «Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить».) «Подпольный человек» считает, что боялся бы такого дворца[29]29
  Автор вступления к разделу, по всей вероятности, сам «Записок из подполья» не читал», а если и читал, то не понял, что автор не имел в виду крупные корпорации. Более того, сам Харрингтон свой «хрустальный дворец» взял не у Достоевского. «Хрустальный дворец» Харрингтона отсылает к теории философа-социалиста Ш. Фурье: в его дворцах из чугуна и хрусталя должно было трудиться новое человечество. – Примеч. пер.


[Закрыть].

Как писал Харрингтон, «тысячи людей ежегодно входят в хрустальный дворец. Со временем они должны сделать выбор: принять отупляющую стабильность большой корпорации или взбунтоваться против подчинения». Рассказ Воннегута «Олень» наиболее удачно и драматично описывает подобный выбор. Некогда идеалистичный молодой человек двадцати девяти лет Дэвид Портер был сам себе хозяином, но счел, что его скромную газетку ждет беспросветное будущее, а потому решил – ради стабильной зарплаты – устроиться на работу в крупную корпорацию «Заводы Илиума». Его жена только что родила вторую пару близнецов, но все равно обеспокоена его решением: «Для некоторых заводы – прекрасное место: они процветают в этой среде. Но ты всегда был таким независимым…». Стараясь быть практичным, Портер отвечает жене: «Я не имею права больше рисковать, Нэн, не теперь, когда большая семья рассчитывает на меня».

Он получает работу в отделе по связям с общественностью в «Заводах Илиума», и его первое задание – найти фотографа компании и вместе с ним выследить оленя, который забрел на огромную территорию «Заводов» и которого занесло к металлургической лаборатории. Боссу Дэвида нужна фотография оленя и «душещипательная статейка», которую напечатают в газетах по всей стране. После долгих скитаний в лабиринте зданий, таком же запутанном, как «Замок» Кафки, Дэвид наталкивается на загнанного в угол оленя. Дэвиду поручено запереть калитку, через которую олень мог бы сбежать, но Дэвид поступает ровно наоборот – он ее открывает. Олень сбегает на свободу, и следом сбегает Дэвид. «Дэвид ступил в лес и прикрыл за собой ворота. Он не оглянулся назад». Как не оглянулся Курт, когда ушел из «ДжЭ».

Дэн Уэйкфилд