Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 84 страниц)

Дотлел огарок

© Перевод. Е. Романова, 2021

Письма из Скенектади теплым душистым ветром скрашивали Энни Коупер последние деньки жизни. Впрочем, приходить они начали в ее сорок с небольшим – до последних деньков еще далековато. Все зубы были при ней, а очки в стальной оправе она надевала только для чтения.

Старухой же она себя чувствовала потому, что ее муж Эд – в самом деле старик, – умер и оставил ее одну на свиноферме в северной Индиане. После смерти мужа Энни продала животных, сдала землю – ровную, черную, плодородную – в аренду соседям, а сама стала читать Библию, поливать цветы, кормить кур, ухаживать за небольшим огородиком и просто качаться в кресле, терпеливо и беззлобно ожидая прихода Сияющего Ангела Смерти. Эд оставил жене немало денег, так что она могла себе позволить побездельничать на старости лет, и все вокруг считали, что она поступает правильно – так и только так следовало поступать в подобном случае.

Родни у нее не было, зато подруг хватало. Жены местных фермеров частенько заглядывали к ней в гости – поскорбеть час-другой за кофейком и пирожными.

– Не представляю, что бы я делала, если б мой Уилл умер, – сказала однажды ее подруга. – Горожанки, по-моему, совсем не знают, что такое быть одною плотью. Меняют мужей как перчатки! Один не подошел – не беда, попробуют с другим.

– Вот-вот, – кивнула Энни. – Не дело это. Съешь-ка еще один «персиковый сюрприз», Дорис Джун.

– Ей-богу, в городе мужчина и женщина только затем и нужны друг другу, чтобы… – Дорис Джун деликатно умолкла.

– Точно!

Энни уразумела, что ее вдовий долг – служить местным женщинам наглядным примером того, как скверно живется без мужа, даже если муж не слишком-то хорош.

Она не стала портить впечатление Дорис Джун рассказом о письмах – о женском счастье, нежданно свалившемся на нее на закате дней, и о друге из Скенектади, который умудрился ей это счастье подарить (даром что жил за тридевять земель).

Порой к Энни наведывались мужья подруг, суровые и молчаливые. Подметив, где в ее хозяйстве не хватает мужских рук, жены отправляли их подсобить – залатать крышу, починить насос, смазать простаивавшую технику в сарае. Мужья, зная о добродетельности вдовы, демонстрировали высшую степень уважения – молчали как рыбы.

Иногда Энни задавалась вопросом: что бы сделали и сказали эти мужья, узнай они про ее переписку? Возможно, приняли бы ее за распущенную женщину и не стали бы отвечать непременным вежливым отказом на ее приглашение зайти как-нибудь на чашечку кофе. Быть может, они даже позволяли бы себе двусмысленные высказывания и робкий флирт – как в адрес той бесстыжей девицы, что работает в местной закусочной.

Покажи Энни им эти письма, они бы непременно углядели в них что-нибудь неприличное. Но ничего неприличного в них не было, честное слово. Только лишь поэзия, высокие чувства. И Энни совершенно не интересовало, как выглядел автор сих строк.

Иногда к ней захаживал и священник – бесцветный иссохший старик цвета пыли, которому ее мертвецкий душевный покой и нравственная непогрешимость доставляли невероятную радость.

– Гляжу на вас и понимаю, что тружусь не зря, миссис Коупер, – говаривал он. – Вам бы просвещать молодежь! Они не верят, что в наш век можно жить по-христиански.

– Вы очень добры, – отвечала Энни. – Только, сдается, у молодых всегда кровь была горячая. Погуляют – и остепенятся. Как вам мой «малиновый восторг»? Съешьте еще штучку, не пропадать же добру.

– Но вы-то никогда такой не были, мисс Коупер!

– Так ведь я вышла за Эда, когда мне шестнадцать исполнилось. Не успела погулять…

– И не стали бы, даже если б могли! – ликующе заявил священник.

Энни ощутила странное желание взбунтоваться и рассказать ему про письма. Однако она обуздала этот порыв и лишь сдержанно кивнула.

Разумеется, очень скоро у Энни появились ухажеры: мужчины с благочестивыми намерениями и могучей страстью к ее землям. Они только и делали, что пели неуклюжие оды пашням и полям, и ни одному из них не удалось растормошить ее душу. Подобно Эду, они даже не пытались. После бесед с ними она видела в зеркале все ту же неказистую сухощавую дылду, похожую на телеграфный столб, с грубыми, распухшими от тяжелой работы руками и длинным носом, отмороженный кончик которого всегда некрасиво алел.

Стоило такому ухажеру покинуть ее дом – теребя шляпу и бормоча что-то о неурожае и скверной погоде, – как Энни ощущала острую потребность в письмах из Скенектади. Она запирала двери, задергивала шторы, ложилась в кровать и читала, читала эти письма до тех пор, покуда голод, сон или стук в дверь не заставляли ее спрятать их обратно в ящик.

Эд умер в октябре, и до следующей весны Энни жила в одиночестве, без всяких писем. А в начале мая, когда внезапные заморозки погубили ее нарциссы, Энни написала:

«Уважаемый 5587! Я впервые пишу незнакомцу. Так случилось, что сегодня в аптеке, дожидаясь, пока мне вынесут лекарство от гайморита, я взяла в руки свежий номер журнала «Западная романтика». Обычно я такие журналы не читаю, мне они кажутся глупыми. Но сегодня я случайно открыла раздел знакомств и увидела ваше письмо, в котором вы говорите, что устали от одиночества и мечтаете найти друга по переписке…»

Энни улыбнулась своей глупой причуде и продолжала:

«…Расскажу вам немного о себе. Я еще не стара, у меня каштановые волосы, зеленые глаза и…»

Через неделю пришел ответ, а кодовый номер, присвоенный газетой человеку, подавшему объявление, превратился в имя: «Джозеф П. Хоукинс из Скенектади, штат Нью-Йорк».

«Дражайшая миссис Коупер, – писал Хоукинс, – на мое объявление откликнулось множество людей, но именно ваше письмо задело в душе какие-то важные струнки. Встреча родственных душ – явление редкое и сродни чуду в нашей юдоли печали и плача. Вы видитесь мне светлым ангелом, да и голос у вас ангельский (я слышу его, читая ваши письма). Когда сей ангел явился мне, одиночество сгинуло без следа, и я понял, что теперь не один на этой огромной многолюдной планете…»

Читая первое письмо, Энни смущенно хихикала и немного корила себя за выходку – ну вот, взяла и напрасно обнадежила бедного человека. Безусловно, его пылкий тон слегка ее ошарашил, но она с удивлением обнаружила, что вновь и вновь перечитывает письмо, всякий раз проникаясь к автору все большим сочувствием. Наконец в порыве сострадания она решила исполнить мечту несчастного и вновь явиться ему в образе ангела.

С тех пор пути назад не было – да и желания вернуться тоже.

Письма Хоукинса оказались удивительно красноречивы и поэтичны, однако больше всего Энни поразило, как чутко новый друг отзывался на ее настроения. Он чувствовал, когда она бывала подавлена, даже если в письме об этом не было ни слова, и умел ее подбодрить. Когда же Энни воспаряла духом, стараниями Хоукинса ее приподнятый настрой длился неделю за неделей – хотя раньше исчезал в считаные минуты.

Энни пыталась отвечать новому другу тем же – и вот чудеса, ее неуклюжие попытки всякий раз оборачивались успехом!

Ни разу Хоукинс не позволил себе бестактной шутки, ни разу не сделал упора на то обстоятельство, что он – мужчина, а она – женщина. Это не имеет никакого значения, пылко писал он. Важно лишь то, что их души теперь никогда не будут одиноки, так восхитительно они подходят друг другу. Переписка получалась весьма возвышенная – настолько возвышенная, что за целый год Энни и Хоукинс не затронули таких приземленных тем, как деньги, работа, возраст, внешность, вероисповедание и политика. Природа, Судьба и неясные томления духа – обо всем этом они могли переписываться бесконечно. Вторая зима без Эда, как и первый холодный май, ничуть не расстроили Энни, ведь впервые в жизни она узнала, что такое настоящая дружба.

В конце концов они все же спустились с небес, причем по воле Энни, а не Хоукинса. С приходом очередной весны – когда оба писали о мириадах зеленых ростков, пробивающих черную землю, о брачных песнях птиц, лопающихся почках и пчелах, что переносят пыльцу с цветка на цветок – Энни вдруг ощутила желание сделать то, что Хоукинс запретил ей делать.

«Прошу вас, – писал он, – давайте не будем опускаться до «обмена карточками» (кажется, так сейчас говорят). Ни один земной фотограф не способен запечатлеть ослепительного ангела, что взмывает со страниц ваших писем».

И все же одним теплым и томным весенним вечером Энни вложила в конверт свой фотопортрет. Пять лет назад Эд сфотографировал ее на пикнике – тогда ей казалось, что она такая и есть, но теперь, разглядывая карточку, Энни увидела на ней совсем другую женщину – окутанную мягкой дымкой духовной красоты.

Следующие два дня обернулись для нее сущим кошмаром. Энни то проклинала себя за глупую выходку (Хоукинс увидит, какая она безобразная, и больше ни строчки не напишет!), то принималась успокаивать себя тем, что их отношения – сугубо духовные и портрет никак не должен повлиять на переписку. С тем же успехом можно было отправить Хоукинсу чистый лист бумаги: ему все равно, красива она или нет. Но лишь сам Джозеф П. Хоукинс мог сказать, что он действительно думает о фотографии.

Это он и сделал, причем отправил письмо авиапочтой. «Прощай, светлый ангел!». Энни прочла первую строчку и разрыдалась.

А потом заставила себя дочитать до конца.

«О тусклая бесцветная картинка, нарисованная моим воображением – исчезни! Тебя свергла с трона теплая и живая, настоящая моя Энни. Прощай, призрак! Дай дорогу жизни, ведь я жив, и жива Энни, а в мире снова царит весна!»

Энни возликовала. Ее портрет ничего не испортил! Хоукинс тоже увидел дымку духовной красоты!

Лишь потом, сев за новое письмо, она поняла, как изменились их отношения. Они признали друг в друге людей из плоти и крови, и от этой мысли у Энни вспыхивали щеки. Некогда легкое перо отказывалось двигаться с места. Все приходившие на ум обороты казались нелепыми и пафосными, хотя раньше подобные фразы были ей вполне по вкусу.

А потом перо задвигалось по собственной воле. Легко и быстро оно вывело два слова, в которых было больше чувства и смысла, нежели во всех предыдущих письмах вместе взятых.

«Я еду».

Энни ослепла от любви и восхитительно не владела собой.

Хоукинс ответил почти столь же короткой телеграммой: «ПРОШУ НЕ НАДО ТЧК СМЕРТЕЛЬНО БОЛЕН ТЧК».

Больше Энни не получила от него ни строчки. Ее телеграммы и срочные письма оставались без ответа. Она попыталась сделать междугородний звонок – и узнала, что телефона у Хоукинса нет. Энни была разбита и представляла себе несчастного одинокого человека на смертном одре, до которого никому, совершенно никому не было дела, а Светлый ангел тем временем томился в неведении за семьсот миль от него.

Так, в страшных муках, Энни провела неделю. Через семь дней она вышла с вокзала Скенектади, преисполненная любви, в новом корсете и терзаемая собственными денежными накоплениями, коловшими ей бедра и тощую грудь. При ней был чемоданчик и несессер, в который она вытряхнула все содержимое своей аптечки.

Она ничего не боялась и была совершенно спокойна, хотя до этого никогда не ездила на поезде и не видела вокзалов, полных пара, копоти и суеты. Любовь и чувство долга затмили собой все прочее, несущественное; высокая и неумолимая Энни шагала по перрону, напористо подавшись вперед.

Машин на стоянке такси не оказалось, зато носильщик любезно объяснил, как добраться до нужного ей места на автобусе. «Просто попросите водителя подсказать вам остановку».

И Энни просила – примерно каждые две минуты. Водрузив скромный багаж себе на колени, она села прямо за водителем.

Пока автобус прыгал по колдобинам и железнодорожным рельсам, пробираясь по лабиринту трущоб и шумных, изрыгающих пар фабрик, Энни представляла себе Хоукинса: худого, бледного, высокого и хрупкого, с большими голубыми глазами. Он лежал один-одинешенек на жесткой узкой койке в съемной каморке…

– Мне здесь выходить?

– Нет, мэм, пока еще не здесь. Я вам скажу.

Фабрики и трущобы сменились приятными жилыми кварталами: маленькие домики и зеленые лужайки перед ними выглядели точь-в-точь как на почтовых марках. Энни глазела в окно и воображала Хоукинса, лежавшего на кровати в аккуратном холостяцком доме. Раньше он был рослым и крепким мужчиной, но от болезни совсем исхудал…

– Мне уже пора выходить?

– Еще далековато, мэм. Я вам скажу.

Маленькие домики сменились огромными особняками – Энни в жизни таких не видывала. Она осталась в салоне одна и потрясенно рисовала себе новый образ Хоукинса, почтенного господина с серебристыми волосами и крошечными усиками, чахнувшего в огромной кровати размером с ее огород.

– Неужели здесь? – недоуменно спросила Энни водителя.

– Да, должно быть где-то тут.

Автобус замедлил ход, и водитель стал смотреть на номера домов. На следующем углу он остановился и открыл дверь.

– Вот ваш квартал, мэм. Нужного дома я не заметил – видать, пропустил.

– Может, он в следующем квартале? – предположила Энни, которая тоже с замиранием сердца поглядывала на номера особняков.

– He-а. Где-то здесь должен быть, дальше только кладбище – добрых шесть кварталов.

Энни вышла на тихую тенистую улицу.

– Спасибо вам большое!

– Не за что, мэм. – Водитель начал было закрывать дверь, но вдруг помедлил. – Знаете, сколько мертвецов на здешнем кладбище?

– Да я же не местная…

– Все до единого! – ликующе заявил водитель и хохотнул.

Дверь захлопнулась; автобус покатил дальше.

За час Энни облаяли все собаки в округе: она не пропустила ни одного дома и позвонила в каждую дверь.

Никто никогда не слышал о Джозефе П. Хоукинсе. «По этому адресу, – говорили местные, – может быть разве что могильный камень на кладбище».

Энни уныло побрела вдоль кладбищенского забора с острыми пиками; лишь каменные ангелы смотрели со столбов в ответ на ее растерянный ищущий взгляд. Наконец она подошла к каменной арке – воротам – и в ожидании автобуса уселась на чемодан.

– Потеряли кого? – раздался за ее спиной хриплый мужской голос.

Она обернулась и увидела в воротах кладбища дряхлого карлика. Один глаз у него был слепой и белый, как вареное яйцо, а второй глаз блестел, хитро щурился и бегал из стороны в сторону. В руках карлик держал лопату, облепленную свежей землей.

– Я… я ищу мистера Хоукинса, – сказала Энни. – Мистера Джозефа П. Хоукинса. – Она встала и, с трудом скрывая ужас, поглядела на карлика.

– Это который с кладбища?

– Так он здесь работает?

– Работал. Умер на днях.

– Ах, нет!

– Да, да… – равнодушно проговорил карлик. – Вот только сегодня утром похоронили.

Ноги у Энни подкосились, и она села обратно на чемодан. Потом тихо заплакала.

– Опоздала… опоздала!

– Друг ваш, что ли?

– Очень близкий. Ближе у женщины и быть не может! – горестно воскликнула Энни. – Вы его знали?

– Нет. Меня взяли на работу, когда он слег. Говорят, он был настоящий джентльмен.

– Святая правда, – закивала Энни, а потом с тревогой поглядела на лопату. – Скажите, он тоже был… гробокопатель?

– Нет. Инженер по благоустройству и озеленению.

– Ах… – Энни улыбнулась сквозь слезы. – Как славно. – И вновь покачала головой. – Но я опоздала. Какой от меня теперь прок?..

– Говорят, он любил цветы.

– Да-да! Он писал, что эти его друзья всегда возвращаются и никогда не предают. Где тут можно купить цветы?

– Хм… Сдается, никому вреда не будет, если вы нарвете крокусов вот здесь, прямо за воротами. Только тихонько, чтоб не увидели. А возле его дома растут фиалки.

– Где же его дом?

Старик указал на приземистую каменную хижину, увитую плющом.

– Ах… бедный!

– Бывают жилища и похуже, – сказал карлик. – Сейчас я там живу – и не жалуюсь. Пойдемте, нарвете цветов, а я вас отвезу к его могиле. Путь неблизкий, еще заблудитесь, чего доброго. Хоукинс похоронен в новой части кладбища, которую только недавно открыли. Он там первый, между прочим.

Маленький кладбищенский пикап долго петлял по асфальтированным дорожкам среди безмолвных и холодных мраморных памятников; в конце концов Энни потеряла счет поворотам. Переднее сиденье было до упора выдвинуто вперед, чтобы карлик мог доставать до педалей, и Энни пришлось поджать колени. На них она положила букет из крокусов и фиалок.

Оба молчали. Энни не хотелось лишний раз даже смотреть на гробокопателя, да и он явно не горел желанием болтать – просто делал свое дело, привычное и утомительное.

Наконец они подъехали к чугунным воротам, за которыми начинался лес.

Карлик открыл ворота, снова сел за руль и въехал в сумеречные заросли. Ветви деревьев и шиповника царапали бока машины.

Энни ахнула. Впереди показалась чудесная полянка, на которой в солнечных лучах чернела свежая могила.

– Памятник еще не готов, – сказал карлик.

– Джозеф, Джозеф… – прошептала Энни. – Я приехала. Я здесь.

Карлик притормозил, выскочил из машины и галантно открыл для Энни дверь, после чего впервые улыбнулся – обнажив жуткий протез из идеально ровных, мертвенно-белых зубов.

– Можно я немного побуду одна? – спросила Энни.

– Я вас тут подожду.

Энни положила цветы на могилу и просидела возле нее целый час, вспоминая все чудесные и нежные слова из писем своего покойного друга.

Так она могла бы сидеть еще очень долго, если бы вежливый кашель карлика не вернул ее на землю.

– Пора назад. Скоро стемнеет.

– Не хочу оставлять его одного! Прямо сердце кровью обливается.

– Можете еще как-нибудь приехать.

– Верно. Обязательно приеду еще, – сказала Энни.

– Какой он был?

– О… – Энни почтительно встала. – Я его никогда не видела. Мы только переписывались. Но он был очень хороший, очень.

– Что ж хорошего он сделал?

– Помог мне поверить, что я красива. Благодаря ему я теперь знаю, каково это.

– А сам он как выглядел – знаете?

– Нет. Совсем не знаю.

– Говорят, он был высокий и широкоплечий. С голубыми глазами и кудрявый. Вы так его представляли?

– О да! – радостно воскликнула Энни. – Именно так! Прямо как чувствовала!

Солнце уже садилось; одноглазый гном вернулся на кладбище – проводив Энни на вокзал и велев ей не разговаривать с незнакомцами. Длинные тени протянулись от надгробий, когда он вновь навестил могилу одинокого поэта.

Со вздохом карлик поднял с земли букет Энни.

Затем вошел в хижину, поставил цветы в вазу и разжег в камине огонь – чтобы прогнать вечернюю сырость. Сварив себе кофе, он сел за письменный стол и понюхал цветы.

«Дорогая миссис Дрейпер, – написал он. – Как удивительно, что вы, моя дражайшая подруга и родственная душа, живете так далеко – на птицеферме в Британской Колумбии. Этот прекрасный край мне, верно, уже не суждено увидеть. Что бы вы ни говорили о своем крае, он должен быть прекрасен – ведь он породил вас, не так ли? Прошу, умоляю, заклинаю… – Карлик, выразительно хмыкнув, подчеркнул эти три слова. – Давайте не будем опускаться до «обмена карточками» (вроде бы так сейчас говорят). Ни один земной фотограф не способен запечатлеть ослепительного ангела, что взмывает со страниц ваших писем».

Мистер Зет

© Перевод. А. Криволапов, 2021

Джордж был сыном деревенского священника и внуком деревенского священника. Он воевал на Корейской войне, а когда война закончилась, решил тоже сделаться священником. Джордж был невинен и хотел помогать людям, попавшим в беду, а потому отправился в Чикагский университет.

Там Джордж изучал не только теологию – он еще занимался социологией, психологией и антропологией. Так прошел год, и на летней сессии студентам вдруг предложили курс по криминологии. Джордж ничего не знал о преступниках, а потому записался на курс.

Ему поручили отправиться в тюрьму округа и взять интервью у заключенной по имени Глория Сен-Пьер Грац. Она была женой Бернарда Граца, о котором говорили, что он наемный убийца и вор. По иронии судьбы, Грац оставался на свободе и даже не был объявлен в розыск, поскольку против него не нашлось улик. Жена его сидела в тюрьме по обвинению в хранении краденых вещей – и эти вещи наверняка украл Грац. Она не дала против него показаний, равно как и не смогла внятно объяснить, откуда еще могли взяться у нее бриллианты и меховые манто.

Глорию Сен-Пьер Грац приговорили к году и одному дню, и она уже вот-вот должна была выйти на свободу, когда к ней в тюрьму заявился Джордж. Он хотел побеседовать с ней не просто потому, что она преступница, – интересен был тот факт, что у молодой женщины оказался поразительно высокий коэффициент интеллекта. Глория попросила Джорджа обращаться к ней по девичьей фамилии, которую она использовала в те дни, когда зарабатывала на жизнь экзотическими танцами.

– Так и не научилась откликаться на миссис Грац, – сообщила она. – Берни тут ни при чем, просто так и не научилась.

Так что Джордж называл ее мисс Сен-Пьер. Он беседовал с мисс Сен-Пьер через тюремную перегородку. В тюрьмах Джордж раньше никогда не бывал. Он уже записал в отрывной блокнот основные вехи биографии мисс Сен-Пьер и теперь перепроверял их.

– Итак, вы бросили школу в начале старших классов и сменили имя с Франсин Пефко на Глорию Сен-Пьер. Вы разорвали отношения с мистером Эф и устроились официанткой в автозакусочную неподалеку от Гэри. Там вы и познакомились с мистером Джи.

– С Арни Паппасом, – кивнула она.

– Хорошо, – сказал Джордж. – Арни Паппас – это мистер Джи. Кстати, автозакусочная пишется в одно слово или в два?

– Одно слово, два слова, да разве это вообще когда-нибудь писали на бумаге?

Мисс Сен-Пьер была девушкой миниатюрной – крошечная брюнетка, очень красивая, очень бледная и твердая как кремень. Ей было скучно с Джорджем и его вопросами. Она без конца зевала, даже не потрудившись прикрыть свой бархатный ротик, и ее насмешливые ответы сбивали Джорджа с толку.

– Умник из колледжа вроде вас из этого и десять слов составил бы, – сказала она.

Джордж пытался вести себя профессионально и продолжил деловым тоном:

– Итак, по какой причине вы так рано решили прекратить образование?

– Мой отец был пьяница, – ответила мисс Сен-Пьер. – Мачеха сбежала. Я уже выросла, выглядела на двадцать один. Я могла иметь все, что захочу. Арни Паппас подарил мне желтый «Бьюик». Кабриолет! Дорогуша, на кой мне сдались алгебра и «Айвенго»?

– Гм, – хмыкнул Джордж. – А потом появился мистер Эйч, и они с мистером Джи устроили из-за вас кулачный бой.

– На ножах, – поправила она. – Они бились на ножах. Стен Гарбо – так его звали. Зачем называть его мистером Эйч?

– Чтобы обеспечить конфиденциальность и защитить любого, о ком вы захотите мне рассказать, – пояснил Джордж.

Мисс Сен-Пьер расхохоталась и через перегородку принялась показывать на Джорджа пальцем.

– Ты? Ты собираешься защищать Стена Гарбо? Да ты бы сначала посмотрел на него!.. Ох, как я хочу, чтобы ты его увидел!

– Что ж, – пробормотал Джордж, – возможно, в один прекрасный день мы встретимся.

– Он мертв, – сообщила мисс Сен-Пьер.

Она не казалась расстроенной. Судя по всему, ей было вообще все равно.

– Очень жаль, – проговорил Джордж.

– Ты первый, кто сказал о нем такое, – усмехнулась мисс Сен-Пьер.

– В любом случае, – продолжал Джордж, сверяясь с записями, – когда он еще был среди живых, мистер Эйч предложил вам работу танцовщицы экзотических танцев в своем ночном клубе в Ист-Чикаго. И вы согласились.

Глория снова расхохоталась.

– Дорогуша, видел бы ты себя! Видел бы ты свое лицо. Ты же весь красный. А скривился так, будто у тебя лимон во рту! – Она тряхнула головой. – Ладно. Чем ты тут, по-твоему, занимаешься?

Джордж уже несколько раз объяснял ей и теперь вынужден был делать это снова.

– Я говорил вам, – терпеливо начал он. – Я изучаю социологию, а социология изучает человеческое общество.

Не стоило говорить ей, что на самом деле он сейчас проходит курс криминологии. Это могло обидеть ее. Да и вообще не стоило говорить мисс Сен-Пьер лишнего.

– Они и из людей умудрились науку сделать? Сумасшедшая, должно быть, наука получилась.

– Она еще в младенчестве, – сказал Джордж.

– Как и ты, – заметила Глория. – Тебе сколько лет, малец?

– Двадцать один, – нахмурился Джордж.

– Боже, двадцать один! И каково быть таким старым? – Она откинулась на спинку. – Мне двадцать один будет только в следующем марте. Знаешь, встречая людей вроде тебя, я понимаю, что в этой стране можно состариться и так ничего и не увидеть. С такими, как ты, никогда ничего не происходит.

– Я полтора года воевал в Корее, – сказал Джордж. – Так что со мной кое-что происходило.

– Я вот что тебе скажу, – продолжала Глория. – Я напишу книгу о твоих невероятных приключениях, а ты можешь написать о моих.

Джордж впал в замешательство, когда она достала из кармана огрызок карандаша и пустую пачку из-под сигарет. Глория разорвала пачку и расправила ее, чтобы получился листок бумаги.

– Чудненько, – сказала она. – Поехали, малыш. Мы назовем книгу «Захватывающая история мистера Зет» – чтобы защитить тебя. Вы ведь родились на ферме, мистер Зет?

– Прошу вас! – взмолился Джордж, который и правда родился на ферме.

– Я ответила на твои вопросы, теперь ты отвечай на мои. – Она нахмурилась. – Ваш адрес, мистер Зет?

Джордж пожал плечами и продиктовал свой адрес. Он жил в каморке над гаражом декана богословской школы.

– Род деятельности? Студент… – Она помедлила. – В одно слово или в два?

– В два, – сыронизировал Джордж.

– Сту дент, – проговорила Глория и записала. – А теперь давайте исследуем вашу личную жизнь, мистер Зет. Это ведь главная часть вашей науки, хоть она и в младенчестве. Пожалуйста, расскажите, сколько сердец вы успели разбить. Давайте начнем с мисс Эй.

Джордж закрыл блокнот и слабо улыбнулся.

– Вы очень добры, мисс Сен-Пьер, спасибо, что уделили мне время, – промолвил он и поднялся на ноги.

Глория одарила его ослепительной улыбкой.

– О, прошу тебя, присядь, – проворковала она. – Я вовсе не была добра – а вот ты был добр, хотя я говорила ужасные вещи. Пожалуйста… пожалуйста, сядь, и я отвечу на любые твои вопросы. На любые. Задай самый сложный, и я сделаю все что смогу. Разве у тебя нет по-настоящему сложного вопроса?

Джордж сглупил. Он расслабился и сел на место. У него был сложный и важный вопрос. Вся гордость куда-то испарилась, ему больше нечего было терять, – и Джордж прямо спросил:

– У вас очень высокий ай-кью, мисс Пьер. Почему девушка, которая настолько умна, выбрала такую жизнь?

– Кто сказал, что я умна?

– Вас обследовали, – сказал Джордж. – Ваш коэффициент интеллекта выше, чем у рядового врача.

– Рядовой врач, – хмыкнула Глория, – собственную задницу обеими руками не найдет.

– Это не совсем так… – начал Джордж.

– От докторов меня тошнит, – отрезала Глория. Она позволила Джорджу окончательно расслабиться, и тут вся ее доброжелательность испарилась. – Но еще больше меня тошнит от детишек из колледжа. Убирайся! Ты самый скучный болван из всех, кого я когда-либо встречала. – Она презрительно махнула рукой. – Проваливай! И скажи своему учителю, что я живу так, как мне нравится. Глядишь, сделают тебя спецом по таким, как я.

В вестибюле к Джорджу подошел злобный чернявый коротышка. Он посмотрел на Джорджа так, словно собирался убить на месте. Голос у него был как у грача. Коротышку звали Бернар Грац, и он был мужем Глории.

– Ты там был с Глорией Сен-Пьер?! – рявкнул Грац.

– Верно, – вежливо ответил Джордж.

– Откуда ты взялся? Что тебе от нее нужно? Кто тебя прислал?

У Джорджа было рекомендательное письмо от профессора, который вел курс криминологии. Он протянул письмо Грацу. Тот скомкал его и отшвырнул.

– Плевать! Она не должна ни с кем говорить, кроме адвоката и меня. И она знает об этом!

– Она согласилась совершенно добровольно, – сообщил Джордж. – Никто не заставлял ее говорить со мной.

Грац вцепился в блокнот Джорджа.

– А ну-ка, что тут у тебя?

Джордж не выпускал блокнот. Кроме записей его беседы с Глорией, там были и лекции по другим предметам. Грацу все-таки удалось вырвать блокнот, и он сразу же принялся выдирать из него страницы и бросать в воздух. И тут Джордж поступил совсем не по-христиански – вырубил коротышку одним точным ударом.

Он привел Граца в чувство ровно настолько, чтобы тот смог пообещать, что будет убивать Джорджа медленно. Тогда Джордж собрал свои листки и отправился домой.

Две недели прошли без каких-либо происшествий. Джорджа не слишком беспокоила угроза. Он полагал, что Грацу ни за что не найти его в каморке над гаражом декана богословской школы. Джорджу уже и не верилось в то, что приключилось с ним в тюрьме. В газетах на днях была фотография, изображающая Глорию Сен-Пьер, покидающую тюрьму под руку с Грацем.

А потом, как-то ночью, он сидел в своей каморке и изучал Энциклопедию криминологии. Джордж искал подсказки, которые объяснили бы ему, почему Глория Сен-Пьер избрала именно такую жизнь. В энциклопедии, которая должна была объяснить все, не нашлось ни слова о том, почему такая красивая, умная девушка доверила свою жизнь столь уродливым, жадным и жестоким мужчинам.

В дверь постучали. Джордж открыл дверь и оказался лицом к лицу с двумя незнакомыми молодыми людьми. Один из них вежливо назвал имя Джорджа и его адрес, сверяясь с листком бумаги, в котором можно было угадать сигаретную пачку. Это был тот самый листок, на котором Глория Сен-Пьер писала биографию Джорджа – «Захватывающую историю мистера Зет». Джордж понял это за секунду до того, как его начали бить.

При каждом ударе молодые люди величали его «профессором». Они вовсе не были злы и прекрасно знали свое дело. Джордж попал в больницу с четырьмя сломанными ребрами, переломом обеих лодыжек, расплющенным ухом, заплывшим глазом и звоном в голове.

* * *

Следующим утром Джордж сидел на больничной койке и пытался написать письмо родителям.

«Дорогие мама и папа, я в больнице, но вы не должны беспокоиться».

Он раздумывал, как бы продолжить, когда в палате вдруг возникла платиновая блондинка с ресницами словно опахала. В руках у нее были какое-то растение в горшке и свежий номер «Настоящего детектива». Пахло от блондинки как на гангстерских похоронах. Это была Глория Сен-Пьер, но Джордж не узнал ее – за такой маскировкой мог бы укрыться кто угодно. Глория принесла дары, однако ее интерес был чисто клинический. Ей уже приходилось видеть избитых людей.

– Ты легко отделался, – заметила Глория. Она не сомневалась, что Джордж ее узнал.

– Я не умер, это верно, – согласился Джордж.

Глория кивнула.

– Умно, – сказала она. – Я думала, ты глупее. Запросто мог бы помереть. Странно, что ты жив.

– Могу я задать вопрос? – поинтересовался Джордж.

– Я думала, с вопросами ты покончил, – усмехнулась Глория.

И тут Джордж наконец ее узнал. Он откинулся на подушки и закрыл тот глаз, который открывался.

– Я принесла тебе цветок и журнал, – сообщила Глория.

– Спасибо. – Джордж хотел, чтобы Глория ушла. Ему нечего было сказать ей. Он даже думать не хотел об этой незнакомке.