Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 84 страниц)

Раздел 1.
ВОЙНА

© Перевод. А. Комаринец, 2021

Очевидным мостиком между Воннегутом-романистом и Воннегутом – автором рассказов выступает тема войны. Четвертый его роман «Бойня номер пять» и по сей день остается самым известным произведением, определяющим его творчество. В этом романе, как и во многих рассказах о войне, Воннегут избегает реалистичных описаний сражений. Когда автор подвергает солдат испытаниям, это происходит либо в фантастических обстоятельствах, как, например, в литературной смертельной игре, которая ведется в рассказе «Вся королевская конница», либо в явно галлюцинаторных боях в «Великом дне».

«Меня глубоко занимают войны, можно даже сказать – я фанат войны» – признавался этот ярый пацифист в интервью Генри Джеймсу Каргасу и в телефонном интервью 1988 г. Джону Киджену (запись этого телефонного интервью хранится в Библиотеке имени Лилли). «Мне интересны тактика, стратегия и тому подобное». Воннегут возводил свой интерес к чему-то более глубинному, чем его собственные переживания на фронте и в лагере во время Второй мировой войны. «Думается, это нехороший интерес и, возможно, он как-то связан с шахматами. Я играл в шахматы всю свою жизнь, и в этой игре тоже есть разные стратегии и тактики». Конечно, игру в шахматы вряд ли можно назвать удачным материалом для массовой литературы, но когда шахматы становятся литературным приемом, метафорой войны, получается уже далеко не скучный и не тривиальный результат.

«О чем мы говорим, когда говорим о войне?» Начиная карьеру писателя в двадцать четыре года, Курт Воннегут точно знал: для того, чтобы повествование обрело смысл, оно должно быть не о пушках, бомбах или взрывах. Об этом писала уйма других авторов, и он боялся, что подобные произведения только подстегнут молодежь к новым войнам, поскольку сражения всегда притягивают молодых. Ему самому не довелось принять участие в боевых действиях, поскольку его взвод пехотной разведки заблудился среди линий фронтов и был захвачен в плен в ходе Арденнского контрнаступления немцев в конце 1944 года. Для него война закончилась. На протяжении пяти месяцев он старался выжить в лагере для военнопленных в Дрездене, а после капитуляции Германии – еще несколько дней среди голодающих беженцев. Как известно каждому начинающему писателю, читавшему Хемингуэя (а они все его читали), «писать следует о том, что знаешь». Так Курт и поступал. Проблема была в том, что никто не хотел этого читать.

В июне 1946 года он отправил статью о пережитом в «Америкэн меркьюри» и получил отказ. Спустя год он отправил туда рассказ. Предположив, что редактор Чарльз Энгофф оценит его чуть выше, если рассказ будет написан на фактическом материале, Воннегут в сопроводительном письме упомянул, что «описываемые события действительно имели место в Дрездене». Воннегут утверждал, что хотя рассказ «Больше жизни!» выглядит как художественное повествование со всеми положенными литературными приемами, каждое слово в нем – правда. Возможно, в этом и заключалась проблема, потому что Энгофф рассказ отверг. Рассказ «Больше жизни!», наряду с другими рассказами о Второй мировой войне и ранним эссе Курта о бомбежке Дрездена «И будет гул по всей земле» увидел свет только в 2008 году. Это случилось через год после смерти писателя, когда его сын Марк помогал составлять посмертный сборник «Армагеддон в ретроспективе и другие новые и неопубликованные произведения о войне и мире». К тому времени точка зрения автора на войну и в особенности его уникальный подход к ее изображению помогли Америке переосмыслить события Второй мировой войны и других войн второй половины XX века.

А в 1946–1947 годах Курту нужно было кормить семью. Когда писался «Больше жизни!», Марк был еще в пеленках, а вслед за ним последовали еще пятеро детей: две дочери, рожденные в браке с женой Джейн, и трое племянников, которых они с Джейн взяли на воспитание после смерти их родителей.

В первом военном рассказе Воннегута сражение разворачивалось не на поле боя, а на шахматной доске, и американцы (включая женщин и детей) сталкивались в нем не с немцами, а с вероятностью попасть в плен к некоему азиатскому военачальнику – отсылка к Корейской войне, начавшейся в июне 1950 года. Рассказ «Вся королевская конница» вышел в «Кольерз» 10 февраля 1951 года, и эта дата говорит нам о том, что ветеран Второй мировой опередил свое время – во всяком случае в вопросах войны. В отличие от предыдущего конфликта, когда на волне возмущения нападением Японии на Пирл-Харбор у американского правительства не возникло проблем с мобилизацией в армию, происходящее на Корейском полуострове не вызвало должного отклика у американцев. Существовало две Кореи: Северная и Южная. Одну поддерживали Советский Союз и Китай, другую – не столько Соединенные Штаты, сколько Организация Объединенных Наций, что в случае Южной Кореи рассматривалось не как военная помощь, а как «полицейская акция». Особенно тревожил тот факт, что Советы располагали авиацией дальнего действия, а следовательно, могли нанести удар по материковой части Соединенных Штатов. И не только традиционными бомбами, но и ядерными ракетами. США и СССР не вели между собой боевых действий, однако к этому моменту уже начиналась не менее зловещая холодная война.

На протяжении 50-х годов Курт Воннегут обнаружил, что истории про холодную войну продаются лучше, чем собственно военные рассказы. Рассказ «Танасфера», опубликованный в «Кольерз» 5 сентября 1950 года, еще до того, как развернутся баталии на шахматной доске, переносит действие рассказа в мирное время – но мирное время, увиденное глазами офицера военно-воздушных сил США, отправленного в космос наблюдать за военными действиями русских. То, что он взаправду слышит, мог придумать только такой писатель, как Курт Воннегут. В рассказе «Пилотируемые снаряды», опубликованном в июльском номере «Космополитэн» за 1958 год, автор приводит несколько писем, которыми обмениваются отцы двух погибших молодых космонавтов – русского и американца. Здесь эмоции и чувства берут верх над холодом технологий и жаром конфликта. Только таким путем можно было притупить страхи.

Сегодня поклонникам Воннегута известно, что их любимый писатель лучше всего изображал «свою» войну опосредованно. Бомбежка Дрездена силами союзников 13 февраля 1945 года, возможно, была кульминацией «Бойни номер пять», но в романе она сама по себе не описывается, показаны только ее последствия. В романе «Матерь Тьма», который практически полностью посвящен Второй мировой войне, показаны реалии жизни Германии того периода. И только в новом вступлении к переизданию романа в 1966 г. Воннегут, описывая ту бомбардировку, позволил прозвучать первым звукам уверенного «среднеамериканского» голоса. В отличие от скучного описательного эссе «И будет гул по всей земле», это произведение – глубоко личностное повествование о той ночи в бомбоубежище, когда он «слышал, как над головами ходят бомбы». И воспринимается это повествование так, как если бы один человек из Индианаполиса рассказывал историю своему приятелю, который в Дрездене не был, но, несомненно, способен понять, каково это, когда над головой, этажом выше, топает докучный сосед.

И всегда остается проблема, как описать пережитое, когда не существует слов, способных его передать. И потому, когда мы говорим о войне, мы говорим о ее последствиях. Действие всех рассказов Воннегута о Второй мировой войне разворачивается в месяцы, последовавшие за тем, как он попал в плен, в дни, последовавшие за капитуляцией Германии, или в период американской оккупации разгромленного Третьего рейха. В рассказах «Перемещенное лицо» (опубликован в «Лейдиз хоум джорнал» за август 1953 г.) и «Стол коменданта» (в журналах не публиковался) солдаты оккупационной американской армии противопоставлены гражданским, вынужденным оцепенело сносить ужас поражения.

В восторге, что может бросить работу в отделе по связям с общественностью «Дженерал электрик» и готовясь переехать в более благоприятную атмосферу Кейп-Кода, где он мог бы полностью посвятить себя творчеству, Курт Воннегут отправил рассказ Ноксу Берджеру в «Кольерз» с письмом (от 14 апреля 1951 г.), в котором расхваливал собственное произведение и просил «жирную премию». 18 мая Нокс ответил пространным письмом на две тысячи слов, полным рекомендаций, правок и критики. «Персонаж, отражающий точку зрения автора, недостаточно интересен, чтобы строить на нем сюжет»» Повествованию от первого лица нужен «особый привкус, который обычно «зиждется на личности рассказчика». 22 мая Берджер снова написал Воннегуту и посоветовал «уделить больше внимания “Столу коменданта”», поскольку приближался крайний срок сдачи – 15 июня. В конечном итоге все труды были напрасны, и рассказ был опубликован лишь через год после кончины самого Воннегута.

В другом военном рассказе, действие которого разворачивается в 1067 году, после битвы при Гастингсе, недавно завоеванные бритты обсуждают своих новых французских правителей. Нокса Берджера этот рассказ под названием «Ловушка для единорога» совершенно не заинтересовал. В ноябре 1954 г. он выразился прямо: «Отложите его, Курт, [просил он.] Тут чувствуется гений, но с толикой безумия». Журналы, по крайней мере журналы того времени, были слишком «линейными» для подобных литературных кульбитов, однако их редакторы были мудры: Берджер советовал не выбрасывать рассказ, и это произведение тоже дождалось своей публикации спустя почти полвека.

Полвека спустя этот и еще восемь других военных рассказов молодого Воннегута войдут в сборник «Армагеддон в ретроспективе», – как и надеялись редакторы и литературные агенты Воннегута конца 1940-х и 1950-х годов. Все вместе эти произведения складываются в единую картину и дополняют друг друга. Взаимно усиливают друг друга сцены лагеря для военнопленных, голода, берущего верх над желаниями, главенствовавшими в жизни молодых солдат в мирное время, и их отношений друг с другом (есть хорошие парни и не слишком хорошие). Один ранний рассказ, не включенный в «Армагеддон», публикуется в нынешнем сборнике впервые. Речь идет о рассказе «История одного злодеяния». Как и большинство произведений Воннегута о Второй мировой войне, он основан на фактах: после бомбежки пленным поручают собирать трупы, одного из них ловят на мародерстве и расстреливают. Украденное, вполне естественно, оказывается едой. В «Бойне номер пять» – это чайник, а в кинофильме – более эффектно – дрезденская статуэтка, в точности похожая на ту, что случайно разбил до войны неловкий ребенок. Хотя Курт Воннегут не участвовал в написании сценария, он высоко отзывался о работе Стивена Джеллера, сожалея только, что в отличие от романа в фильме не хватает одного персонажа – «меня». Однако в тот день, когда Воннегут присутствовал на съемках, он все-таки исхитрился попасть в кадр – пусть и традиционно литературным образом. Это произошло при съемках эпизода в больнице, где Билли Пилигрим лежит в одной палате с историком военно-воздушных сил Бертрамом Коуплендом Ремфордом, воинственным отставным полковником, не питающим ни малейшего сочувствия ни к Дрездену, ни к тем, кто там пострадал. Как это часто бывает при съемках фильма, первые дубли не удавались. Сцена была простроена четко, психологическое напряжение между Билли (то теряющим сознание, то приходящим в себя) и Ремфордом (поправляющимся после несчастного случая на лыжах) было налицо, и режиссер Джордж Рой Хилл считал, что переход к следующему эпизоду должен быть совершенно ясен, – вот только никто не знал, как «выпутаться» из сцены. Зато знал Курт Воннегут, который предложил: пусть после высокопарных возмущений Ремфорда по поводу незначительности авиаудара для истории и внезапной фразы Билли «Я был там» напыщенный отставной полковник фыркнет: «Тогда собственную книгу напишите!»

Действие рассказа «Великий день», вошедшего в сборник «Армагеддон в ретроспективе», перенесено в будущее. Перенестись туда силой воображения никогда не составляло для писателей проблемы, и во многих своих ранних произведениях Воннегут прибегал к футуристическому антуражу, чтобы создать контраст между чаяниями людей и антиутопиями, которые те же люди так часто строят вместо утопий. Однако подобный «футуристический подход» был неуместен для военного рассказа того типа, который он хотел написать. И действительно, учитывая то, как развивались методы ведения войны, существовала вероятность, что у человечества вообще не будет будущего. Поэтому он прибегнул к приему, который с успехом использовал для рассказа, где смешались наука и трагедия, – «Между вредом и времянкой». Как позднее скажет один персонаж в романе Воннегута «Сирены Титана», все в словаре между этими двумя словами так или иначе связано со «временем». На протяжении всей своей жизни Воннегут был буквально одержим вопросами времени, причем не заезженной темой бренности всего сущего, но проблемой относительности и, возможно, «проницаемости» времени. Возможен ли такой феномен, как «путешествие во времени»? В «Великом дне» автор впервые экспериментирует с литературным приемом, который позднее сыграет столь важную роль в успехе «Бойни номер пять».

Не случайно, что путешествие оказалось единственно возможным для Воннегута приемом для описания традиционного сражения – не битвы на шахматной доске, не тягот в лагере военнопленных или в хаосе послевоенных дней, но на реальном поле боя с реальными солдатами, убитыми не понарошку. Тех, кто читает «Великий день» впервые, ждет сюрприз: их может удивить и место действия, и то, каким образом будет перенесено туда повествование. Удивит их и сам смысл названия «Великий день». Но главное – рассказ заставит читателя задуматься, а это было очень важно для автора «Великого дня» и других военных рассказов – так же важно, как прокормить свою семью.

Джером Клинковиц

Вся королевская конница

© Перевод. Е. Романова, 2021

Полковник Брайан Келли, загораживая своим огромным телом свет, сочившийся из коридора, на минуту прислонился к запертой двери – его одолели беспомощный гнев и отчаяние. Маленький китаец-охранник перебирал связку ключей, подыскивая нужный. Полковник Келли прислушался к голосам за дверью.

– Сержант, они ведь не посмеют тронуть американцев, а? – Голос был юный и неуверенный. – Им тогда такое устроят…

– Заткнись, не то разбудишь ребят Келли. Хочешь, чтобы они услышали, какой ты трус? – Второй голос был грубый и уставший.

– Но долго нас не продержат – так ведь, сержант? – не унимался юный голос.

– Конечно, малыш, они тут души не чают в американцах. Для этого и вызвали Келли – передать ему провизию в дорогу, пиво и сандвичи с ветчиной. Понимаешь, с сандвичами заминка вышла: они не знали, сколько делать с горчицей, а сколько – без. Ты как любишь, с горчицей?

– Да я просто хотел…

– Заткнись.

– Ладно, я только…

– Заткнись.

– Я хочу разобраться, что происходит, вот и все! – Молодой солдат закашлялся.

– Заткнись и дай мне чинарик, – раздраженно вставил третий голос. – Там еще затяжек десять осталось, не меньше. Делиться надо, малыш. – Еще несколько голосов одобрительно забормотали.

Полковник Келли открыл дверь и тревожно сцепил руки. Как же рассказать пятнадцати живым людям о разговоре с Пи-Ином и безумном испытании, которое им всем предстоит пройти? Пи-Ин сказал, что с философской точки зрения намеченная битва со смертью почти не отличается от того, к чему они (кроме жены Келли и маленьких детей, конечно) привыкли на войне. В самом деле, если рассуждать отстраненно и философски, китаец был прав. Но полковник Келли от ужаса полностью потерял самообладание, чего с ним не случалось ни перед одним сражением.

Два дня назад самолет с полковником Келли и еще пятнадцатью людьми на борту потерпел крушение в Восточной Азии – после того как внезапно налетевший ураган сдул их с курса и радиосвязь прервалась. Полковник Келли летел работать в Индию в качестве военного атташе. Кроме его семьи на борту находились военнослужащие – технические специалисты, откомандированные на Ближний Восток. Самолет упал на территорию, принадлежащую китайскому партизану Пи-Ину.

Все выжили: полковник Келли, его жена Маргарет, сыновья-близняшки, оба пилота и десять солдат. Когда они выбрались из самолета, снаружи их уже поджидали вооруженные люди Пи-Ина. Партизаны не знали английского и целый день вели пленных по рисовым полям и джунглям – неизвестно куда. На закате они вышли к старому полуразрушенному дворцу. Там их заперли в подвале, так и не объяснив, что будет дальше.

Пи-Ин вызвал полковника Келли на допрос, в ходе которого сообщил ему, какая судьба постигнет шестнадцать американских пленников. Шестнадцать – число вновь и вновь отдавалось в мыслях Келли. Он потряс головой.

Охранник пихнул его пистолетом в бок и загремел ключом в замке. Дверь отворилась. Келли молча замер на пороге.

Солдаты передавали по кругу сигарету. Огонек ее, на секунду освещавший нетерпеливые лица, сначала выхватил из темноты румяные щеки болтливого младшего сержанта из Миннеаполиса, затем проложил рваные тени над глазами и тяжелыми бровями пилота из Солт-Лейк-Сити, а следом раскрасил алым тонкие губы сержанта.

Келли перевел взгляд с военных на нечто казавшееся в тусклом свете маленьким холмиком у двери. Там сидела его жена Маргарет, а на коленях у нее лежали белокурые головы двух сыновей. Она подняла глаза и улыбнулась мужу – белая как полотно.

– Милый… все хорошо? – тихо спросила она.

– Да, нормально.

– Сержант, – сказал румяный капрал из Миннеаполиса, – спросите его, что сказал Пи-Ин.

– Заткнись. – Сержант помолчал. – Ну что, сэр, какие новости? Хорошие или плохие?

Келли погладил жену по плечу, пытаясь подобрать верные слова – они должны были вселить в людей мужество, которого у него больше не было.

– Плохие. Хуже не бывает, – наконец выдавил он.

– Не томите, – громко сказал первый пилот. Келли подумал, что за его показной грубостью и громким голосом кроется желание как-то подбодрить себя. – Он решил нас убить, так? Хуже этого ничего быть не может. – Пилот встал и сунул руки в карманы.

– Он не посмеет! – угрожающе вскричал юный капрал, словно по первому же щелчку его пальцев на Китай обрушились бы гнев и мощь всей армии США.

Полковник Келли взглянул на юношу с любопытством и грустью.

– Давайте признаем: у этого человечка наверху – все козыри. – «Выражение из совсем другой игры», – подумал Келли про себя. – Он вне закона. Ему плевать, что подумают о нем Соединенные Штаты.

– Если он хочет нас убить, так и скажите! – взорвался пилот. – Ну да, мы в его власти! И что дальше?

– Он считает нас военнопленными, – сказал Келли, пытаясь говорить как можно ровнее. – Он бы с удовольствием нас пристрелил. – Полковник пожал плечами. – Я не нарочно время тяну, просто не могу подобрать нужные слова… Нет таких слов. Пи-Ин хочет с нами поразвлечься. А если он нас пристрелит, веселья никакого не выйдет. Он хочет доказать свое превосходство над нами.

– Как? – спросила Маргарет, распахнув глаза. Дети начали просыпаться.

– Через некоторое время мы с Пи-Ином сыграем в шахматы. Ставкой будут ваши жизни. – Он стиснул в кулаке обмякшую руку Маргарет. – И жизни моей семьи. Другого шанса Пи-Ин нам не даст. Либо победа, либо смерть. – Келли снова пожал плечами и криво усмехнулся. – Я играю чуть лучше среднего.

– Он ненормальный? – спросил сержант.

– Скоро сами увидите, – просто ответил полковник. – Когда мы начнем игру, вы увидите и самого Пи-Ина, и его друга майора Барзова. – Он вскинул брови. – Майор утверждает, что он только военный наблюдатель от России и совершенно бессилен в этой ситуации. Еще он говорит, что очень нам сочувствует. Думаю, врет по обеим статьям. Пи-Ин почему-то боится его как черта.

– Нам придется наблюдать за игрой? – напряженно прошептал сержант.

– Не просто наблюдать. Мы все будем шахматными фигурами.

Дверь отворилась…

– Надеюсь, вы хорошо видите доску, Белый Король? – весело спросил Пи-Ин, стоя на балконе в огромном зале под лазурным куполом. Он улыбнулся полковнику Брайану Келли, его семье и солдатам. – Вы, разумеется, будете Белым Королем – иначе я не смогу быть уверен, что вы доведете игру до конца. – Лицо партизанского главаря разрумянилось от приятного волнения, на лице сияла напускная любезная улыбка. – Безмерно рад, что вы пришли!

Справа от Пи-Ина, в тени, стоял майор Барзов, молчаливый русский военный наблюдатель. На пристальный взгляд Келли он ответил медленным кивком. Келли не отвел глаз. Высокомерный майор с коротким «ежиком» принялся беспокойно стискивать и разжимать кулаки, покачиваясь туда-сюда на каблуках черных сапог.

– Простите, что не могу вам помочь, – наконец сказал он – без всякого сочувствия, скорее с презрительной насмешкой. – Я всего лишь наблюдатель и ничего здесь не решаю. – Барзов говорил очень тяжело и медленно. – Желаю удачи, полковник, – добавил он и отвернулся.

Слева от Пи-Ина сидела красивая молодая китаянка. Ее пустой взгляд упирался в стену над головами американцев. И девушка, и Барзов присутствовали на допросе, когда Пи-Ин впервые заявил полковнику о своем желании сыграть в шахматы. Когда Келли обратился к Пи-Ину с мольбой помиловать хотя бы его жену и детей, в ее глазах, кажется, промелькнула искра жалости. Но теперь, глядя на эту неподвижную девушку, больше похожую на изящную статуэтку, полковник решил, что ему почудилось.

– Этот зал – прихоть моих предшественников, которые на протяжении многих поколений держали рабов, – нравоучительно произнес Пи-Ин. – Здесь был великолепный тронный зал, только пол выложили крупными черно-белыми плитами – всего их шестьдесят четыре. Получилась шахматная доска, видите? У прежних хозяев были красивые резные фигуры в человеческий рост. Они сидели на балконе и отдавали приказы слугам, которые передвигали фигуры с поля на поле. – Он покрутил кольцо на пальце. – Весьма изобретательно, не находите? Сегодня нам выпал случай продолжить чудесную традицию. Фигуры, правда, будут только мои, черные. – Он повернулся к майору Барзову, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу. – Американцы придумали себе другие фигуры. Блестящая идея! – Его улыбка померкла, когда он увидел невозмутимое лицо Барзова. Пи-Ин, казалось, зачем-то хотел угодить русскому, но тот не принимал его всерьез.

Вдоль стены выстроились двенадцать американцев. Они инстинктивно жались друг к другу и злобно поглядывали на хозяина дворца.

– Соберитесь с духом, – сказал им Келли. – Не то мы потеряем и этот шанс.

Он бросил быстрый взгляд на своих сыновей, Джерри и Пола, которые с интересом глазели по сторонам и сонно моргали. Рядом стояла их ошеломленная мать. Келли не понимал, почему он так спокоен перед лицом верной смерти для всей его семьи. Страх, который охватил его в подвале, исчез. На смену ему пришло знакомое жутковатое безразличие – его давний армейский друг, – которое давало волю только холодной машинерии ума и органов чувств. То был наркотик власти. Самая соль войны.

– А теперь, друзья, внимание! – торжественно произнес Пи-Ин и поднялся. – Правила игры запомнить легко: вы должны беспрекословно подчиняться полковнику Келли. Те, кого съедят мои фигуры, будут легко, безболезненно и быстро убиты.

Майор Барзов поднял глаза к потолку, словно порицая Пи-Ина за жестокость.

С губ капрала вдруг сорвался обжигающий поток ругательств – наполовину оскорбительных, наполовину жалобных. Сержант рукой зажал ему рот.

Пи-Ин перегнулся через балюстраду и указал пальцем на выругавшегося солдата.

– Тем, кто попытается сбежать с доски или закричит, мы устроим особую смерть, – строго проговорил он. – Нам с полковником необходима полная тишина, чтобы сосредоточиться. Если полковник одержит победу, всех выживших я обязуюсь помиловать и в целости вывезти со своих земель. Если же он проиграет… – Пи-Ин пожал плечами и снова откинулся на подушки. – Словом, держитесь молодцом, договорились? Я знаю, что американцы это умеют. Полковник Келли подтвердит: шахматную партию почти невозможно выиграть без потерь. Правда, полковник?

Келли машинально кивнул. Ему вспомнились недавние слова Пи-Ина о том, что предстоящая им игра мало чем отличается от того, что он познал на войне.

– Как вы можете поступать так с детьми?! – вскричала Маргарет. Она растолкала охрану и зашагала по черно-белым плитам к балкону. – Ради Бога… – начала она.

– Уж не ради ли Бога американцы создают бомбы, танки и истребители? – раздраженно осадил ее Пи-Ин и нетерпеливо отмахнулся. – Вернуть ее в строй. – Он закрыл глаза. – Так, о чем это я? Мы говорили о потерях, о вынужденных жертвах, верно? Хотелось бы узнать, кто из вас станет королевской пешкой. Если вы еще не выбрали, полковник Келли, я бы порекомендовал того шумного юношу – его сейчас держит сержант. У королевской пешки нелегкая судьба.

Капрал стал вырываться и брыкаться с новой силой. Сержант схватил его покрепче.

– Мальчик сейчас успокоится, дайте ему минуту, – выдавил он, а затем обратился к полковнику: – Не знаю, что такое королевская пешка, но я готов ей стать. Укажите мне место, сэр.

Юноша успокоился и обмяк. Сержант его отпустил.

Келли указал на четвертую плиту во втором ряду огромной шахматной доски. Сержант прошел на нужное поле и сгорбил широкие плечи. Капрал, пробормотав что-то нечленораздельное, занял место второй – ферзевой – пешки. Остальные по-прежнему стояли вдоль стены.

– Полковник, расставьте фигуры, – неуверенно проговорил долговязый техник. – Мы-то в шахматах вообще ничего не смыслим. Ставьте нас куда сочтете нужным. – Его кадык дрогнул. – Самые безопасные места отведите жене и детям. Главное – их спасти. Мы выполним любые ваши приказы.

– Безопасных мест нет, – язвительно сказал пилот. – Никому не отвертеться. Выбирайте себе поле – любое, какое приглянется. – Он шагнул на плиту. – Какая я теперь фигура?

– Вы слон, лейтенант, – ответил Келли.

Он вдруг заметил, что перестал видеть в лейтенанте человека – тот превратился в фигуру, способную двигаться по диагонали и на пару с ферзем-королевой сеять хаос и разрушение среди черных фигур на доске.

– Слон? Я этих тварей и живьем-то ни разу не видел. Эй, Пи-Ин! – надменно обратился он к хозяину дворца. – Чего стоит слон?

Пи-Ин как будто развеселился.

– Одной пешки и коня, мой мальчик! Одной пешки и коня.

Келли мысленно возблагодарил Бога за то, что у него есть лейтенант. Один из американских солдат ухмыльнулся. Сбившись в тесную кучу, они стояли у стены и тихо переговаривались – ни дать ни взять бейсбольная команда перед игрой. По приказу Келли они, явно не понимая, что делают, заняли фланги.

Пи-Ин вновь заговорил:

– Что ж, все ваши фигуры расставлены, Келли, кроме коней и королевы. А вы, разумеется, король. Ну же, поторопитесь! Мне бы хотелось доиграть к ужину.

Осторожно приобняв жену и детей, Келли повел их на нужные места. Он презирал себя за спокойствие, за отстраненность, с которой это делал. В глазах Маргарет читался страх и упрек. Она не понимала, что иначе им не спастись: его холодность – их единственная надежда на выживание. Келли отвернулся от жены.

Пи-Ин хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине.

– Что ж, наконец-то можно начать! – Он задумчиво подергал мочку уха. – По мне, так это замечательный способ объединить восточный и западный умы, не находите, полковник? Вам представляется чудесная возможность увидеть американский азарт в сочетании с нашей любовью к драме и философии. – Майор Барзов что-то нетерпеливо прошептал ему на ухо. – Ах да, – сказал Пи-Ин. – Еще два правила: на каждый ход игрокам дается не больше десяти минут, и – впрочем, это само собой разумеется, – когда ход сделан, передумать уже нельзя. Прекрасно. – Он нажал кнопку на часах и поставил их на перила балюстрады. – Белым предоставляется право первого хода. – Он ухмыльнулся. – Древняя традиция.

– Сержант, – напряженно выговорил полковник Келли, – на два поля вперед. – Он опустил глаза на свои руки. Они начали мелко дрожать.

– Мой ход будет несколько нетрадиционным, – сказал Пи-Ин, повернувшись к молодой девушке – ему словно хотелось убедиться, что она разделяет его наслаждение игрой. – Ферзевую пешку на два поля вперед! – приказал он слуге.

Полковник Келли молча наблюдал, как слуга передвинул огромную резную фигуру туда, где под ударом оказался его сержант. Тот вопросительно поглядел на Келли.

– Все нормально, сэр? – Он слабо улыбнулся.

– Надеюсь, – проговорил Келли. – Вот твоя защита. Солдат, – обратился он к юному капралу, – шаг вперед! – Больше он ничем помочь сержанту не мог. Теперь съеденная пешка не дала бы Пи-Ину никакого преимущества, потому что он тут же лишился бы своей. Пешка за пешку – бессмысленная торговля.

– Скверное дело, я знаю, – обходительно произнес Пи-Ин и немного помолчал. – С моей стороны, конечно, подобный обмен неразумен. Имея такого блестящего противника, я должен играть безупречно и не поддаваться на искушения. – Майор Барзов что-то прошептал ему на ухо. – Но если я съем вашу пешку, это позволит нам быстрее прочувствовать атмосферу игры, не так ли?

– Что он мелет, сэр? – непонимающе спросил сержант.

Не успел Келли собраться с мыслями, как Пи-Ин отдал приказ:

– Взять королевскую пешку!

– Полковник! Что вы наделали! – вскричал сержант.

Охранники вывели его с доски, а затем из комнаты. Громко хлопнула дверь.

– Убейте и меня! – заорал Келли, рванувшись со своего поля вслед за ними. Полдюжины штыков вернули его на место.

* * *

Слуга Пи-Ина с безразличным видом передвинул пешку хозяина на освободившееся поле. Из-за двери донесся выстрел, потом охранники вернулись в зал. Пи-Ин больше не улыбался.

– Ваш ход, полковник. Живо, живо – уже четыре минуты прошло.

Спокойствие Келли тут же рухнуло, а с ним пропало и ощущение нереальности происходящего. Фигуры вновь превратились в людей. У полковника отняли бесценный дар – дар слепого командования. Теперь решения о жизни и смерти давались ему не легче, чем самому зеленому рядовому. Келли в отчаянии осознал, что цель Пи-Ина – не быстрая победа, а беспощадно медленное истребление американцев. Прошло еще две минуты, а он все никак не мог собраться с силами.

– Я пас, – прошептал он наконец и повесил голову.

– Хотите, чтобы я немедленно всех расстрелял? – спросил Пи-Ин. – Должен сказать, что вы – никудышный полковник. Неужели все американские офицеры так легко сдаются?

– Соберитесь, полковник! – сказал пилот. – Слышите? Вперед!

– Тебе опасность больше не грозит, – сказал Келли молодому капралу. – Бери его пешку.

– Откуда мне знать, что вы не врете? – злобно спросил юноша. – Вдруг я отправлюсь следом?