Текст книги "Полное собрание рассказов"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 84 страниц)

– Представьтесь ей, – попросил Карпински. – Настоящих имен можете не называть, разницы нет.

Генри поклонился:

– Генри Дэвидсон Меррилл, – представился он.

– Анна Лоусон Гейлер, – назвалась Анна.

Они постыдились называться подложными именами. В конце концов они совершили по-настоящему прекрасный поступок. Первый, достойный внимания Неба.

Карпински уложил матушку, вновь повторяя для нее глухим голосом радостную новость.

Она закрыла глаза.

Генри и Анна, сияя от счастья, на цыпочках отошли от кровати в сторону двери.

И тут в комнату ворвались полицейские.

Их было трое – один с пистолетом, двое – с дубинками. Они схватили Карпински.

Сразу же вслед за полицией вошли отцы Генри и Анны. Они буквально обезумели от страха за своих чад, как если бы с детьми случилось или может случиться нечто ужасное. Родители сообщили в полицию, что детей похитили.

Мать Карпински села на кровати. Последнее, что она увидела в жизни, был ее сын в руках у полиции. Застонав, она испустила дух.

Минут десять спустя Генри, Анна и Карпински уже не были частью одного действия, они даже не находились более в одной комнате или же, говоря поэтически, в одной и той же вселенной.

Карпински вместе с полицейскими безуспешно пытался вернуть к жизни свою матушку. Изумленный Генри покинул дом, а пораженный и напуганный отец шел следом, умоляя остановиться и выслушать его. Анна ударилась в слезы и ни о чем более думать не могла. Отец легко вывел ее на улицу к поджидавшему авто.

Шесть часов спустя Генри все еще шел. К тому времени он добрался до окраины города. Наступил рассвет. Генри сотворил любопытные вещи со своим вечерним нарядом: выбросил черный галстук, запонки и пуговицы. Закатал рукава сорочки и сорвал с себя накрахмаленную манишку, чтобы сорочка смотрелась как обычная рубашка, расстегнутая у горла. Некогда блестящие черные туфли приобрели цвет городской грязи.

Выглядел Генри как молодой бомж, которым и решил стать. В скором времени его подобрала патрульная машина и отвезла домой. Генри никого не желал слушать, ни с кем не желал общаться по-человечески. Ребенком он быть перестал, и речь его напоминала речь грубого мужика.

Анна плакала, пока не уснула, а после – почти в то же время, когда домой привезли Генри, – она пробудилась, чтобы вновь разрыдаться.

В комнату лился бледный, будто снятое молоко, свет утренних сумерек. И в этом свете Анне было видение, в котором явилась книга. Имя на обложке принадлежало самой Анне, и говорилось в книге о скудости души, трусости и лицемерии богачей.

На ум пришли первые несколько строк: «В то время царила депрессия. Люди нищали, падали духом, но кое-кто все же ходил на танцы в спортивный клуб». Анне полегчало, и она снова заснула.

Примерно в то же время, когда Анна вновь погрузилась в сон, у себя в чердачной комнате Стэнли Карпински открыл окно и часть за частью выбросил аппарат. Затем в окно отправились книга, микроскоп и прочее оборудование. Времени на это ушло немало, а некоторые вещи, падая на мостовую, гремели довольно сильно.

Наконец кто-то вызвал полицию, сообщив о психе, швыряющем из окна вещи. Полицейские прибыли, но, увидев, кто именно кидается вещами, ничего не сказали. Только подчистили за Карпински мостовую, смущенно и без слов.

Генри проспал до обеда, а когда поднялся, то вышел из дому, пока никто его не увидел. Мать – особа милая и изнеженная – услышала только, как завелась машина, и заскрипели по гравию покрышки. Генри уехал.

Вел он медленно и подчеркнуто осторожно. Казалось, надо выполнить одно очень важное дело, хоть Генри и не был уверен, в чем, собственно, это важное дело состоит. Однако важность не могла не сказаться на том, как он вел машину.

Когда Генри приехал к Анне, та уже завтракала. Служанка, впустившая Генри в дом, относилась к хозяйке, словно та – инвалид, однако девушка уплетала завтрак с завидным аппетитом и между делом умудрялась записывать что-то в школьную тетрадь.

А писала она свою книгу – и писала со злобой.

Напротив Анны за столом сидела мать, и творчество дочки – занятие столь непривычное – заставляло ее нервничать. То, как резко и дико скользил карандаш по бумаге, оскорбляло и тревожило мать. Она знала, о чем пишет дочь, ведь Анна давала ей почитать рукопись.

Приезду Генри мать Анны обрадовалась. Генри ей нравился, и она надеялась, что жених поможет изменить дурной настрой дочери.

– О, Генри, милый, – сказала она, – ты уже слышал добрые вести? Матушка тебе не передавала?

– Я не говорил с матерью, – сухо ответил Генри.

Поникнув, мать Анны произнесла:

– О… Этим утром я целых три раза созванивалась с твоей матушкой, и она говорит, что к тебе есть серьезный разговор – о том, что случилось.

– И-и… – протянул Генри. – В чем же хорошие новости, миссис Гейлер?

– Ему дали работу, – подала голос Анна. – Разве не превосходно?

Кислое выражение на ее лице говорило, впрочем, что новость все же не столь превосходная. А еще – что и сам Генри не столь уж и превосходен.

– Бедняга… с которым вы познакомились прошлой ночью… мистер Карпински… – залепетала мать Анны. – Получил работу. Замечательную работу. Ваш отец и отец Анны сегодня утром позвонили: сказали, что по их просьбе Эд Бачуолтер принял его в «Дельта кемикал». – Ее мягкие карие глаза увлажнились, словно бы умоляя Генри согласиться, дескать, нет в мире ничего такого, чего нельзя поправить одним махом. – Разве не замечательно, Генри?

– Я… Думаю, это лучше, чем ничего, – ответил Генри. Легче ему не стало.

Его безразличие сокрушило мать Анны.

– Ну что еще можно было для него сделать? – умоляюще вопросила она. – Чего еще, дети, вы хотите от нас? Нам и так плохо. Мы стараемся для бедного человека, и если бы в наших силах было помочь бедной женщине, мы бы и ей помогли. Ведь никто не знал, чем все обернется. Любой на нашем месте поступил бы именно так – когда творятся столь ужасные вещи! Похищения, убийства – бог знает что! – И она расплакалась. – Анна пишет роман о нас, словно мы какие-то преступники, а ты приходишь и даже не улыбнешься, какую бы весть тебе ни сообщили.

– Я не говорю, будто вы преступники, – возразила Анна.

– Но пишешь о нас вовсе не лестно. Тебя почитать, так твой отец, я, отец Генри и его мать, а еще Бачуолтеры и Райтсоны, и еще многие другие только порадовались, когда столь много людей осталось без работы. – Мать Анны покачала головой. – Но мне не радостно. Депрессия отвратительна, просто-напросто отвратительна. А что я могу поделать? – пронзительно сказала она.

– Книга не о тебе, – сказала Анна. – Она обо мне. И я в ней – самый дурной герой.

– Но ты замечательный человек! Очень замечательный, – защебетала мать, перестав плакать и улыбнувшись. Она задвигала локтями, словно мелкая пташка – крыльями. – Дети, давайте же вместе порадуемся! Ведь все будет хорошо! – Она обернулась к Генри. – Генри, ну улыбнись…

Генри знал, какой улыбки от него ждут – той самой, которой дитя улыбается, когда взрослые пытаются его утешить. Прежде он улыбнулся бы машинально, но только не сейчас.

Главное было показать Анне, что он – не узколобый кретин, каковым она, должно быть, его полагает. Не улыбнувшись, он добился кое-чего, однако следовало проявить себя более мужественно и решительно. И тут его осенило. Генри понял, какое неизвестное, но очень важное дело его беспокоит.

– Миссис Гейлер, – сказал Генри, – думаю, нам с Анной следует навестить мистера Карпински и выразить ему, как мы сожалеем о случившемся.

– Нет! – воскликнула мать Анны. Воскликнула резко и быстро. Даже чересчур резко и быстро, с паникой в голосе. – Я хочу сказать, – повела она руками в воздухе, словно бы что-то стирая, – об этом уже позаботились. Ваши отцы поговорили с ним. Попросили прощения, дали работу и… – Тут ее голос затих, словно она услышала себя со стороны.

Мать Анны поняла: она не может принять саму идею того, чтобы Генри и Анна повзрослели и взглянули в лицо трагедии. Она признавалась, что сама так до сих пор и не выросла, не научилась смотреть в лицо трагедии. Признавалась, что самое прекрасное, что можно купить за деньги – это детство длиною в жизнь…

Мать Анны отвернулась. Никак иначе она не могла сказать детям, мол, если считаете нужным, то ступайте и поговорите с Карпински.

Генри и Анна уехали.

Стэнли Карпински сидел у себя в комнате за столом с львиными ножками. Легонько прикусив большие пальцы рук, он смотрел на середину столешницы, где лежало то немногое, что не вылетело в окно на рассвете. Карпински спас главным образом книги в потрескавшихся переплетах.

На лестнице послышались шаги – поднимались двое. Дверь Карпински запирать не стал, так что стучаться пришедшим нужды не было. В дверном проеме появились Генри и Анна.

– Неужели? – поднялся Карпински из-за стола. – Король и королева вселенной. Большего сюрприза я ожидать просто не мог. Проходите.

Генри натянуто поклонился.

– Мы… Мы пришли сказать, что нам очень жаль.

Карпински поклонился в ответ.

– Большое спасибо вам.

– Нам очень жаль, – сказала Анна.

– Спасибо.

Последовала неловкая пауза. Генри с Анной не думали заранее, что говорить, приготовив лишь первые свои фразы. И все-таки ждали, наверное, мол, вот они пришли, и сейчас должно случиться нечто волшебное.

Карпински молчал, не находя слов. Из всех участников трагедии Генри и Анна были, пожалуй, самыми невинными и безликими.

– Ну что ж, – произнес наконец Карпински. – Может, кофе?

– Согласен, – ответил Генри.

Карпински отошел к газовой плитке, зажег ее и поставил на огонь чайник.

– А у меня теперь шикарная работа. Слышали, поди?

Ему неожиданное счастье радости доставило не больше, чем Генри и Анне.

Молодые люди не ответили.

Тогда Карпински обернулся и посмотрел на них, пытаясь понять, если выйдет, чего они ждут. И с великим трудом, поднявшись над собственной бедой, он догадался: эти двое соприкоснулись с жизнью и смертью, они потрясены до глубины души. И теперь им надо знать, к чему все это.

Порывшись в уме на предмет светлой идеи, Карпински к собственному удивлению обнаружил нечто действительно важное.

– Знаете, – заговорил он, – если бы нам удалось обмануть прошлой ночью мою матушку, я счел бы свой долг оплаченным и тем бы удовольствовался. Окончил бы жизнь на дне или даже наложил на себя руки. – Пожав плечами, он грустно улыбнулся. – Но теперь, если мне суждено платить по счетам, то следует верить, что матушка взирает на меня с Небес и видит, какого успеха я добился ради нее.

Слова эти прозвучали для Генри и Анны глубоко утешительно. Как и для самого Карпински.

Тремя днями позже Генри признался Анне в любви, и Анна призналась ему во взаимных чувствах. В любви друг другу они признавались и прежде, однако на сей раз эти признания не были пустыми словами. Молодые люди наконец поняли, что такое жизнь.

Легкие десять тысяч в год

© Перевод. Е. Алексеева, 2020

– А, все-таки переезжаешь наконец? – сказал мне Джино Доннини, маленький, свирепого вида человечек, в прошлом – блистательный оперный тенор.

Дни его величия миновали, он разменял седьмой десяток и теперь давал уроки вокала, чтобы оплачивать захламленную квартирку этажом ниже моей и покупать себе скромную еду, вино и дорогие сигары.

– Один за другим мои молодые друзья покидают меня. И как мне теперь оставаться молодым?

– Может, на моем месте поселится кто-то, кому не наступил медведь на ухо, и вы еще рады будете.

– A-а, зато у тебя в голове пение звучит мелодично… А это что за книга?

– Да вот, разбирался на антресолях, маэстро, и откопал школьный альбом из старших классов.

Я продемонстрировал ему раздел, посвященный выпускникам, – разграфленные на клеточки страницы с фото и краткими биографиями. Сто пятьдесят человек.

– Видите? Я не оправдал возложенных на меня ожиданий. Мне прочили будущее великого романиста, а я работаю инженером по техобслуживанию в телефонной компании.

– Ох уж эти американские детки со своими большими надеждами… – Джино был американцем уже сорок лет, но по-прежнему считал себя чужаком. – Вот этот толстый мальчик вознамерился стать миллионером, а эта девочка – первой женщиной на посту спикера палаты представителей.

– Теперь у него бакалейный магазин, а она – его жена.

– Надо же, как низко пали!.. О, а вот и Ники! Я все забываю, что вы одноклассники.

Джино был старым другом отца Ники Марино. После войны Ники пришел к нему заниматься вокалом, а когда я собрался учиться на инженера на пособие для демобилизованных, подыскал мне квартирку в доме, в котором жили они оба.

– Ну, – проговорил я, – зато предсказание для Ники сбылось как по написанному.

– «Пойдет по стопам отца и станет великим тенором», – прочел Джино.

– Или по вашим стопам, маэстро, – ввернул я.

Джино покачал головой.

– Его отец был куда лучше. Ты себе не представляешь. Могу поставить пластинки, ты сразу поймешь – даже в такой паршивой записи, как тогда делали. Таких голосов теперь нет и, наверное, не будет много поколений. Чудо, а не голос. А обладатель его взял и умер в двадцать девять лет…

– Слава богу, он оставил после себя сына.

В маленьком городке, где прошло наше детство, все знали, чей сын Ники, – и никто не сомневался, что он еще прославит свою малую родину. На каждом городском мероприятии Ники должен был исполнить нечто приличествующее случаю. Его мать, далекая от музыки деловая женщина, тратила большую часть доходов от своего бизнеса на уроки вокала и сценической речи для Ники, надеясь воссоздать в сыне образ умершего мужа.

– Да, слава богу, – вздохнул Джино. – Выпьешь со мной на прощание или не в твоих правилах пить после завтрака?

– Ну, мы еще не прощаемся. Я через два дня перееду. Так что выпьем, только в другой раз. Сейчас я пойду, мне надо отдать Ники пару книжек.

Когда я зашел к Ники, хозяин принимал душ, распевая с громкостью оркестровой трубы. Я присел подождать.

Стены однокомнатной квартирки были сплошь оклеены фотографиями его отца и афишами отцовских выступлений. На столе в компании метронома, кофейника, треснутой чашки и засыпанного сигаретным пеплом блюдца лежал блокнот. Из него в три стороны топорщились края вложенных газетных вырезок об отце.

На полу валялась пестрая пижама и утренняя корреспонденция – письмо с приколотым к нему банковским чеком и фотографией. Письмо, конечно, от матери – она никогда не писала Ники, не приложив к посланию какой-нибудь сувенир в память об отце из своих бездонных запасов. Чек представлял собой часть доходов от магазинчика подарков. Суммы, поступавшие от матери, были невелики, но Ники как-то ими обходился, поскольку больше денег взять ему было неоткуда.

Из ванной появился Ники – большой, смуглый, медлительный, весь лоснящийся от воды.

– Ну, как звучит?

– Мне-то откуда знать. Я различаю только то, что громко, и то, что тихо. И это было очень громко. – Я соврал Джино по поводу книжек: на самом деле я пришел за десяткой, которую Ники занял у меня три месяца назад. – Так что там насчет моих десяти баксов?

– Да отдам я! – воскликнул он с чувством. – Все, кто был добр к Ники, пока он был никем, разбогатеют, когда он станет богат!

Ники не шутил. Именно в таком тоне и в таких выражениях говорила о нем его мать – без тени сомнения в его грядущем успехе. Именно это Ники слышал и повторял о себе всю свою жизнь. Иногда он и вел себя так, словно уже достиг славы.

– Очень мило с твоей стороны, только давай я лучше заберу свою десятку сейчас и освобожу тебя от обязанности делиться будущим богатством.

– Это что, сарказм? – Улыбка Ники погасла. – Ты намекаешь, что не настанет тот день…

– Нет, нет, стоп! Настанет тот день. Наверное. Откуда мне знать? Мне просто нужна моя десятка, чтобы нанять грузовик и перевезти вещи.

– Деньги!

– А куда без них-то? Нам с Эллен переезжать надо.

– Я как-то и без них обхожусь. Сначала война, четыре года жизни – пф, и нету! А теперь еще о деньгах надо думать…

– Что, моя десятка тоже отберет у тебя годы жизни?

– Десятка, сотня, тысяча… – Ники удрученно опустился на стул. – Джино говорит, это и в голосе у меня слышно. Неуверенность, в смысле. Говорит, я пою о счастье, а неуверенность в завтрашнем дне все отравляет. Пою о несчастье – и тоже все не так, потому что мое несчастье не велико, не благородно, это всего лишь презренные финансовые трудности…

– Так говорит Джино? Я думал, чем голоднее артист, тем больше простор для его таланта.

Ники фыркнул.

– Наоборот! Чем богаче, тем лучше, особенно это певцов касается.

– Я шутил.

– Прости, что я не смеюсь. Люди, которые продают болты и гайки, и локомотивы, и замороженный апельсиновый сок, вот у них миллиарды, а те, кто пытается привнести в этот мир толику красоты и смысла, с голоду помирают.

– Ты ведь пока не помираешь вроде?

– Физически – нет, – признал Ники, похлопав себя по животу. – Но дух мой жаждет безопасности, чувства собственного достоинства, излишеств хоть каких-то…

– Ну-ну…

– Да много ты об этом знаешь! Ты-то устроен – пенсионная программа, регулярные прибавки, бесплатная страховка на все, что можно…

– Даже неловко предлагать тебе, Ники, но…

– Да знаю, знаю! Ты сейчас скажешь: «А что б и тебе не устроиться на работу?»

– Я собирался сформулировать это более дипломатично. Вовсе не обязательно бросать занятия вокалом, ты просто мог бы обеспечить себе немного денег и капельку уверенности в завтрашнем дне, пока берешь уроки у Джино и готовишься к звездному часу. Нельзя же целыми днями петь.

– Можно и нужно! И я так и делаю!

– Найди работу на свежем воздухе и пой в свое удовольствие.

– Я подхвачу бронхит. И сам подумай, как наемный труд воздействует на мой дух – необходимость лизать сапоги, поддакивать, пресмыкаться…

– Действительно, наемный труд – это просто ужасно.

Раздался стук в дверь, и вошел Джино.

– А, ты еще здесь, – сказал он мне. – Привет, Ники, вот тебе утренняя газета. Я уже прочитал, мне она не нужна.

– Мы тут, маэстро, ведем беседы о неуверенности в завтрашнем дне, – сообщил я.

– Да, тема неисчерпаемая, – проговорил Джино задумчиво. – Эта беда ломала хребты покрепче наших и украла у мира бог весть сколько красоты. Сколько раз я подобное наблюдал, подумать страшно.

– Со мной такого не случится! – с жаром вскричал Ники.

– А что ты тут можешь сделать? – Джино пожал плечами. – Подашься в бизнес? Нет, ты слишком тонкий и артистичный. Конечно, если ты все равно соберешься пойти мне наперекор и попробовать, искать надо в разделе объявлений. Но я против. Это ниже твоего достоинства. Ты мог бы вложиться во что-то, сколотить состояние, а потом быстренько продать все и посвятить себя раскрытию голоса… но мне эта идея не по душе. Я чувствую за тебя ответственность.

Ники вздохнул.

– Давайте сюда газету. Обывателям не понять, какую цену платит артист, чтобы расцветить их жизнь красотой. – Он повернулся ко мне как к воплощению всех обывателей на свете. – Ты хоть понимаешь, о чем я?

– Я, пожалуй, займу выжидательную позицию по этому вопросу, – сказал я.

– Ники, – произнес Джино веско, – прошу тебя об одном. Обещай мне, что не дашь бизнесу полностью завладеть тобой. Обещай мне, что всегда будешь помнить о главном – о стремлении к музыке.

Ники ударил кулаком по столу.

– Да ради всего святого, Джино! Уж вы-то, человек, который знает меня не хуже родной матери! Как у вас язык-то повернулся?!

– Прости.

– Ладно, что тут есть в этой дурацкой газете…

В день переезда Ники настоял, чтобы я отвлекся от своих пустячных дел на нечто гораздо более важное – его дела. Он два дня носился по городу, рассматривая то, что предлагалось в разделе «Бизнес на продажу».

– Откуда у меня возьмется тысяча долларов?! – прокряхтел я, закидывая кресло в кузов нанятого грузовика.

Даже не подумав предложить мне помощь, он с кислой миной наблюдал за моими потугами, оскорбленный тем, что я не уделяю ему всего своего внимания.

– Ну хоть пятьсот.

– Ты с ума сошел. Я в долгах как в шелках. Машина, новый дом и ребенок на подходе. Если б индейка стоила пять центов за фунт, я б и клюв не смог купить.

– Ну и как, скажи на милость, мне тогда приобрести эту пончиковую?!

– А я тебе что, фонд Гуггенхайма?!

– Банк даст мне четыре, если я вложу четыре своих. Ты упускаешь золотую возможность! Эта пончиковая в год приносит десять тысяч. Мне все расписали. Легкие десять тысяч в год! – В голосе Ники слышался восторг. – Двадцать семь долларов в день, только руку протяни! Машина делает пончики, ты покупаешь готовую смесь для теста – и все, знай сдачу отсчитывай!

Из моей квартиры вышел Джино, неся две лампы.

– А, вернулся из банка, Ники?

– Они готовы одолжить мне только половину. Представляете? От меня тоже надо четыре тысячи.

– Немалая сумма…

– Да это мелочь! Сейчас пончиковая приносит хозяину десять тысяч в год – при том, что он не дает рекламы, не предлагает новых вкусов, не беспокоится насчет хорошего кофе к своим пончикам и даже… – Ники осекся и продолжил уже без всякого энтузиазма: – Короче, он не занимается всякими глупыми ухищрениями, к которым приходится прибегать ради наживы. Ладно, к черту все…

– Ну да, забудь ты про эти десять тысяч в год, – поддержал его Джино.

Час спустя, наконец все погрузив, я влез в кабину и повернул ключ зажигания. Из дома вдруг вылетел Ники.

– Глуши мотор! – крикнул он.

Я повиновался.

– Говорю тебе, Ники, мне даже десятка, которую ты задолжал, по карману бьет.

– Да не нужны мне твои деньги.

– Что, решил оставить эту идею? Хорошо. Мудрое решение.

– Нет. Деньги за меня вложил некий пассивный компаньон. Узнал обо мне от банка.

– И кто это?

– Неизвестно. Он пожелал назваться анонимным любителем оперы. – В голосе Ники звучал триумф. – Прямо как в старые времена. У меня появился меценат!

– Первый в истории искусства меценат, поддержавший торговца пончиками.

– Это к делу не относится!

– Ники! – Джино высунулся из дверей своей квартиры на полуподвальном этаже. – Ты чего раскричался?

Ники печально глянул на него.

– Я подписался на этот бизнес, маэстро, – сообщил он, виновато потупившись.

– Что ж, ради величия приходится страдать, – ответил ему Джино.

Ники покивал.

– Я возьму другое имя. Не стану делать этого под фамилией Марино.

– Да уж будь любезен, – сказал Джино.

Ники задумался.

– Джеффри, – провозгласил он. – Меня будут звать Джордж Б. Джеффри.

– Ну, иди торговать пончиками, Джордж, – благословил его Джино.

Хотя моя новая жизнь никак не пересекалась с новой жизнью Ники, мне было достаточно развернуть первую попавшуюся газету, чтобы убедиться: он все еще в деле. Он следил за тем, чтобы чуть ли не в каждом номере печатных изданий была его маленькая рекламка. И я не уставал поражаться тому, как разнообразно он нахваливает свои пончики.

– Может, нам следовало бы съездить к нему и купить у него пончиков? – как-то за завтраком спросила моя жена. – Может, он обижается, что мы ни разу не заглянули.

– Наоборот, – возразил я. – Мы нанесем ему смертельную обиду, если туда заявимся. Ему и так стыдно, не хватало только, чтобы старые друзья любовались на него за этим занятием. В гости к нему пойдем, когда все это будет позади – либо он разбогатеет, либо разорится, но в любом случае вернется к урокам у Джино.

Минуло примерно полгода с тех пор, как Ники решил продаться за презренный металл. И вот тем же утром после разговора с женой я поджидал свой автобус на остановке под светофором и вдруг услышал пение. Я подумал, что кто-то возмутительно громко включил радио в автомобиле. Подняв глаза от газеты, я с удивлением увидел перед собой огромный пончик – футов шести в высоту, на четырех колесах, с ветровым стеклом и бамперами.

Внутри пончика сидел не кто иной, как Ники, и, запрокинув голову, самозабвенно распевал, сверкая белыми зубами. Безумной жизнерадостностью песня определенно добирала то, что недотягивала мелодичностью.

– Ники, дружище! – закричал я.

Песня оборвалась. Ники тут же помрачнел. С кислой миной он махнул мне и открыл дверцу в боку пончика.

– Садись, в центр подкину.

– Да брось, тебе же не по пути. Магазин ведь в трех кварталах отсюда.

– Я в центр еду, – уныло сообщил Ники. – По делу.

Под рекламной бутафорией обнаружился джип, кузов которого наполняли стеллажи с разноцветными пончиками.

– М-м! Аппетитно!

– Ты издевайся, издевайся…

– Нет, правда, отменно выглядят.

– Через полгода я продам бизнес и всякому, кто предложит мне пончик, буду ломать хребет.

– Не ты ли только что тут распевал с самым счастливым видом?

– Смейся, паяц!

– А, так это было сквозь слезы? Неужто с бизнесом дела настолько плохи?

– С бизнесом! Кому охота говорить о бизнесе?

– Ну, как дела с музыкой?

– Ха, с музыкой… Джино говорит, уверенность помогает.

– Ты ж мой хороший мальчик! Значит, уверенности прибавилось?

– Немножко… что-то прибавилось, да. Джино считает, что бизнес пора уже продавать.

– Ты же только что сказал, что остаешься еще на полгода.

– А у меня выбора нет, – злобно бросил Ники. – Мой компаньон, большой поклонник оперы, подстроил все так, что я не могу продать без его разрешения. Господи! Каким же я был младенцем неразумным!

– Ого, вот это неприятно. А кто он?

– Без понятия. От его имени выступает банк.

– И все-таки на вид дела-то идут неплохо.

– С твоей точки зрения – конечно. Этим бизнесом должен заниматься такой, как ты, а не такой, как я. Вот ты из тех, кому бы это понравилось – наблюдать за конкурентами, придумывать новые подходы, новые рекламные слоганы, всю эту муру. – Он похлопал меня по колену. – Человек двадцатого столетия! Повезло тебе, что ты не родился с талантом.

– Да-да, очень мило. Извини за вопрос, а по какому делу ты в центр едешь?

– А… Одна молочная компания размышляет над возможностью доставлять наши пончики по утрам на дом вместе с молоком. Позвали вот на встречу.

– «Размышляет над возможностью»?

– Ну, в смысле, они уже решили, что хотят, – уточнил Ники рассеянно.

– Ники! Да ты будешь деньги лопатой грести! Самородок! Вот это деловая хватка!

– Какой же ты бесчувственный!

– Не хотел тебя обидеть. Можно мне пончик?

– Возьми светло-зеленый.

– Он с отравой, что ли?

– Новый вкус хотим попробовать.

Я запустил в пончик зубы.

– Ого! Мята! Неплохо!

– Нравится? – живо спросил Ники.

– Тебе-то какая разница, артист?

– Если уж я обречен печь пончики, надо хотя бы печь их хорошо.

– Да, сохраняй мужество. Мне тут выходить.

Ники остановил машину, но даже не посмотрел в мою сторону, когда я вылезал. Он во все глаза уставился на что-то на другой стороне улицы.

– Ах ты лживый мерзавец! – пробормотал он и нажал на газ.

Через дорогу я увидел ресторан с неоновой рекламой: «Лучший кофе в городе».

Вскоре после Пасхи на мой день рожденья от Ники пришла посылка. Я не видел его почти год и предполагал, что неизвестный партнер Ники уже позволил ему продать долю, так что теперь мой богатый как Крез приятель снова целыми днями учится вокалу под руководством Джино. Идея доставки пончиков с молоком сработала, это я точно знал – молочник раз в три дня приносил нам полдюжины с мятной глазурью.

Посылка, доставленная с вечерней почтой, подтвердила по крайней мере часть этого предположения: Ники определенно купался в деньгах.

– Что это? – спросила Эллен.

– Не знаю. Судя по весу и размеру, там вполне может быть трехколесный велосипед.

Я разорвал многочисленные слои ярких оберток и был ослеплен серебряным чайным сервизом бог знает на сколько персон. Пожалуй, такого рода дар мог бы преподнести посол дружественного государства на бракосочетание какой-нибудь наследницы престола.

– Боже милостивый! – выдохнула Эллен. – А это что приклеено к подносу?

– Десятидолларовая банкнота. И записка. – Я стал читать вслух: – «Ты, небось, уже и не надеялся. Спасибо. С днем рожденья. Ники».

– Как неудобно, – сказала Эллен. – Я ума не приложу, куда его поставить…

– Мы могли бы оплатить этим остаток кредита на дом… – Я помотал головой. – Просто бред. Нет, надо вернуть.

Эллен снова завернула сервиз в бумагу, и я повез его Ники.

У двери в квартиру я чуть не развернулся, подумав, что он переехал. Под дверной колотушкой значилось имя «Джордж Б. Джеффри». Звуки с той стороны доносились тоже нехарактерные – танцевальная музыка и женские голоса. Прежде мне не случалось видеть Ники в компании женщины, кроме разве что его матери. Предполагалось – то есть им самим и предполагалось, что сотни прекрасных и талантливых женщин сами прибегут к нему, как только он достигнет карьерных успехов. Именно так было с его отцом, значит, так произойдет и с сыном.

Тут я вспомнил, что «Джордж Б. Джеффри» – это псевдоним, взятый Ники для бизнеса, и постучал в дверь. Мне открыла горничная в униформе. На одной руке она держала поднос с бокалами мартини.

– Да? – сказала мне она.

За спиной у нее была та самая квартира, некогда служившая обиталищем Ники, – только теперь безукоризненно прибранная и элегантно обставленная темной викторианской мебелью. На столе виднелся все тот же блокнот с торчащими вырезками, но переплет у него был новый, дорогой, из кожи и бархата. Афиши и фотографии со стен тоже никуда не делись – их спрятали под стекло и заключили в массивные позолоченные рамы. Все это больше напоминало ухоженный музей, чем однушку без перегородок между жилой зоной и кухней.

Судя по музыке и смеху, где-то там была вечеринка, но я не видел ни души. Поразительно, где все гости? Не в ванной же с туалетом они прячутся…

– Мистер Марино дома? – спросил я горничную.

– Мистер Джеффри?

– Э… да, мистер Джеффри. Я его друг.

Распахнулись тяжелые портьеры на одной из стен, и появился Ники – довольный, раскрасневшийся. Я сообразил, что стены между этой квартирой и соседней больше нет. Очевидно, теперь апартаменты Ники занимали весь этаж. То, что скрывали портьеры, я увидел лишь на секунду – там была комната, полная смеха, сигаретного дыма и самой новомодной роскоши. Я словно взглянул на закат из глубины пещеры.

– С днем рожденья, с днем рожденья! – поздравил меня Ники.

– А ты там что, неужели продажу бизнеса празднуешь?

– А? О… нет, не совсем. – Как и прежде, Ники опечалило мое вторжение в его новую жизнь. – Так, неформальное общение с деловыми контрагентами. – Он перешел на доверительный шепот. – Иногда это совершенно необходимо, чтобы все шло гладко.

– Значит, уйти тебе пока не дают?

– Нет. Мерзавец крепко меня держит. Может, через полгода…

– Что там у вас, еще одна сделка?

– Да они одна за другой! – воскликнул он с отчаяньем. – Теперь вот еще сеть из Милуоки пытается открыть точки у нас. Конечно, мы в ответ вынуждены расширяться! А что делать? Псы пожирают друг друга. Но через полгода, бог свидетель, Джордж Б. Джеффри исчезнет, и Ники Марино возродится из пепла.

– Джорджи, милый, спой нам! – позвал женский голос из-за портьер.

Было ясно, что Ники вовсе не хочет знакомить меня со своими деловыми контрагентами и показывать мне соседнюю комнату. Но женщина снова позвала его, высунувшись и чуть приоткрыв портьеры. Одним глазком я увидел на стенах рекламные плакаты в рамках, а над камином висела карикатура, изображение пончика с чертами лица Ники – нахально ухмыляющегося и очень довольного собой.