Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц)

Доброга замер. Он смотрел на белый хлеб, как на чудо. Потом перевёл взгляд на прозрачные розетки с вареньем, на серебро, на парящий чай. Его дружинники за спиной зашептались, один перекрестился. Сергей взял ломоть хлеба, макнул в мёд, откусил, – показывая что еда не отравлена, как научила Анна, и предложил послу.

– Отведай. Это наша еда.

Доброга взял с тарелки хлеб, осторожно, двумя пальцами, откусил. Прожевал. Лицо его на мгновение потеряло посольскую непроницаемость – в нём мелькнуло почти детское изумление. Он отхлебнул чай, зажмурился. То ли от сладости, то ли от жара.

Сергей смотрел на лицо Доброги и думал о том, что Анна оказалась права. Самый обычный белый хлеб, который там, дома, был чем-то само собой разумеющимся, здесь оказался чудом. Потому что местные пекли лепёшки из грубой муки, пресные, жёсткие, часто с золой и отрубями. А то, что лежало сейчас на фаянсовой тарелке, было хлебом из другого мира. В прямом смысле.

Так совпало, что печь закончили аккурат за день до визита. Строили её долго, собирали кирпичи по дому, таща всё, что годилось. У одного нашлось пара кирпичей, у другого. Кто-то вьюшку на антресолях нашел, кто-то колосники. Сергей в процесс не вникал, видел только результат, – приземистую, чуть кривоватую, но настоящую печь.

Прогнав несколько топок, печку передали женщинам, и те тренировались до самого вечера, – меняли пропорции, пробовали разную формовку. Что-то сразу съели сами повара, но лучшие образцы отложили для дегустации, и теперь этот хлеб лежал на фаянсовой тарелке перед послом.

Пока Доброга ел – а делал он это аккуратно, с достоинством, не набрасываясь на угощение, – двое бойцов Сергея принесли небольшой сундучок и поставили на дальний конец стола. Посол покосился на него, не переставая жевать, и в его взгляде мелькнуло любопытство. Сундучок был китайский – красное дерево, покрытое глянцевым лаком, с металлическими уголками и замочком в виде драконьей головы. По бокам шла гравировка: тигры, журавли, какие-то цветы, переплетённые стеблями. Даже в двадцать первом веке такая вещь считалась красивой, а уж здесь, где не знали ни лака, ни тонкой резьбы по дереву, она выглядела как волшебство. Доброга отложил хлеб, вытер пальцы о край скатерти и уставился на сундук.

Что находится внутри, Сергей не знал. Генерал явно распорядился в последний момент и Сергей понятия не имел, что они туда положили. Он встал, подошёл, откинул замочек и открыл крышку.

Внутри, на бархатной тряпице, лежало несколько предметов.

Первым Сергей увидел зеркальце – небольшое, круглое, в металлической оправе. Для этого времени – чудо чудное, ибо отражало лицо с такой чёткостью, какая здесь была немыслима. Рядом с зеркальцем лежала лупа – стеклянная линза в пластике с ручкой. На счет этого Сергей ничего сказать не мог, но если положили, значит тоже чудесное. Дальше – две ложки и вилка из нержавейки. Простые, советские, с фабричным штампом, но отполированные до блеска. Металл, который не ржавеет, для человека, привыкшего к железным ножам, покрывающимся ржавчиной после первой же трапезы, это так же было чудом.

Отдельно, в маленьком холщовом мешочке, лежали стеклянные бусы – ярко-красные, синие, зелёные, гранёные, играющие на свету, как драгоценные камни. Ещё – кусок туалетного мыла в вощёной бумаге, издававший тонкий цветочный запах. И последним – толстая тетрадь в клетку, с белоснежной бумагой, перехваченная резинкой.

Он поднял взгляд на Доброгу. Тот смотрел на содержимое сундука и молчал. Его дружинники за спиной привстали, чтобы лучше видеть, но не решались подойти. Сергей закрыл крышку, задвинул замочек и подтолкнул сундучок к послу.

– Это дары вашему князю от нашего, – сказал он по слогам. – Пусть знает – мы умеем не только воевать.

Посол встал, снова вытер пальцы о край скатерти и махнул рукой в сторону ладьи. Тотчас четверо воинов в плащах сошли на берег и направились к столу. В руках они несли дары – так же, как и хозяева, князь готовился к встрече и хотел показать свою щедрость.

Первым на стол лёг меч в ножнах. Клинок из хорошей стали, с узким долом, сияющий на солнце. Рукоять обмотана тонкой серебряной проволокой, навершие – литое, в виде головы сокола с гранатовыми глазами. Ножны обтянуты тёмно-красной кожей, с серебряными накладками.

Рядом положили связку каких-то шкурок – десятка два, не меньше.

Следом – глиняный горшок, залитый воском.

Последним на стол лёг небольшой деревянный ларчик, а в нём – украшения: серебряные височные кольца с подвесками-уточками, бронзовая заколка – Сергей не разбирался в них, янтарные бусы и серебряный крестик на тонкой бечевке.

Доброга обвёл рукой дары и сказал – медленно, чтобы Сергей понял:

– От князя. В знак дружбы.

Сергей кивнул, принимая.

После обмена дарами Доброга снова сел за стол, положил руки перед собой и заговорил. Теперь это была не короткая посольская речь, а долгий, обстоятельный разговор – с жестами, с паузами, с повторениями. Сергей слушал, напрягая слух, и чем дальше, тем больше понимал общий смысл, хотя нюансы по-прежнему ускользали.

Доброга говорил о хазарах. О том, что каган требует дани всё больше, что прошлой весной его сборщики забрали не только зерно и шкуры, но и десяток людей – четверых молодых парней и пол дюжины девок из княжьего села. Говорил о том, что князь не может воевать в одиночку, что дружина у него невелика, а соседи – кто боится хазар, кто сам под ними ходит. Говорил о варягах, что приходят с моря, грабят и уходят, и нет на них управы. Размахивал рукой в сторону степи – там печенеги, – потом в сторону моря – там свеи. Получалось, что враги со всех сторон, а друзей – раз-два и обчёлся.

Сергей кивал. Вставлял короткие «да», «понимаю», «добро», когда требовалось поддержать разговор. Несколько раз Доброга спрашивал что-то прямо, и тогда Сергей отвечал – коротко, как учила Анна: «Князь решит», «Будем говорить», «Поможем, если ваш князь сдержит слово». Получалось коряво, но посол, кажется, понимал.

Рация на поясе едва заметно мигала светодиодом – передача шла, и каждое слово уходило в эфир. Сергей не переживал, что что-то упустит: всё фиксировалось, и вечером можно будет разобрать подробно.

Наконец посол выговорился. Он поднялся, огладил бороду, поклонился – уже не так церемонно, как вначале, а скорее по-человечески, добродушно. Сергей встал, ответил тем же.

Они проводили гостей до ладьи. Доброга взошёл на борт последним, ещё раз обернулся, посмотрел на девятиэтажку, потом кивнул своим и ладья отчалила, взбивая вёслами воду.

Глава 10
Сокровища

После визита Доброги прошла неделя, и за это время к девятиэтажке дважды приставали корабли торговцев. Первым пожаловал маленький кораблик – одинокий, неказистый, с десятком гребцов и коротенькой мачтой. Привёз местный товар: выделанные шкуры, дублёную кожу, мотки сыромятных ремней. Генерал велел не торговаться – взять всё, и заплатить серебром. Торговец, не веря своему счастью, сгрёб монеты и уплыл восвояси, а кожа тут же ушла в кладовку, особой нужды в ней пока не было.

Ещё через два дня со стороны моря показались четыре паруса, оказавшиеся греческим торговым караваном. Тяжёлые, двухматчевые суда с высокими округлыми бортами и нарисованными глазами на носах. Шли медленно, оседая под тяжестью груза. Когда после предупредительного залпа камнеметов они бросили якоря в устье, Сергей с дружиной встретил греческого посланца на берегу, заранее включив на телефоне диктофон. Разговора особого не получилось, но объясниться смогли, и вскоре уже поднимались на борт головного корабля.

Греческий купец – сухощавый, с аккуратной бородкой, в синей тунике и светлом плаще – встретил их у борта и повёл вдоль трюмов, показывая товар.

Зерно было первым, что они увидели. Мешки стояли штабелями в кормовом трюме. Сергей не разбирался в зерне, для него не было разницы пшеница это, ячмень, или еще что-то. Но был приказ генерала – брать всё. Цена не пугала, как понял он из объяснений грека – 3 грамма серебра за один мешок. Мелочиться Сергей не стал, жестами объяснив купцу что возьмет сто мешков. Тот закивал и заулыбался, явно довольный.

Дальше пошли ткани в рулонах и свертках, товар нужный, особенно в свете планируемого расширения. Что это за ткани – Сергей не понимал. Видел что все блеклые, грубые, неровные. Но следуя полученным указаниям, – а из местных тканей планировали пошить несколько комплектов одежды чтобы не выделяться, спросил цену. Грек объяснил, загибая пальцы. Выходило 10 грамм за рулон. Сергей еще переспросил, потому что Анна говорила что ткани дорогие, некоторые настолько, что за кусок какого-нибудь шелка можно купить несколько десятков коров, но ответ был тот же, десять грамм. Пересмотрев почти весь ассортимент, Сергей выбрал десяток мало чем отличающихся друг от друга рулонов. Грек опять закивал и опять заулыбался.

Потом были специи. Перец горошком, корица, имбирь, гвоздика. Всё это ценилось здесь на вес серебра, Сергей знал об этом, поэтому пока пропустил как не самую необходимую позицию.

Отдельно стояли амфоры с оливковым маслом и вином – высокие, узкогорлые, с печатями на глиняных пробках. Тут же, в бочонках, лежали оливки – солёные и маринованные, с пучками сушёного орегано, – и горкой высились гранаты с инжиром, невиданные в этих краях. Просили за них не особо много, поэтому Сергей не мелочился тыкая пальцем в разных видов и размеров кувшины.

В отдельной корзине, завёрнутые в холстину, лежали семена. Грек перечислял названия, что для Сергея выглядело как очередной набор звуков, на вопрос цены развел руками, видимо не зная как объяснить, слишком большой ассортимент. Инструкций на этот счет у Сергея не было, поэтому семена он пропустил.

Наконец дело дошло до оружия. Грек откинул парусину с дальнего угла трюма, и там, разложенные на досках, лежали мечи, рядом – кольчуги, и шлемы с бармицами. Этот товар грек показывал молча, без похвальбы – он видел, с кем имеет дело.

Сергей взял один меч, повертел. За то время что махал подобной железякой, он научился немного «понимать» такое оружие. Баланс был отличный – клинок не перевешивал, рукоять ложилась в ладонь как влитая. Цена за один такой ножик по местным меркам была значительной, а весь комплект состоящий из меча с ножнами, кольчуги, щита, шлема и поножей тянул на пол кило серебра. После просмотра оружия Сергей вернул меч на доски. Вещь была добротная, спору нет, но цена кусалась. Полкило серебра за полный доспех – это грабёж. Проще и дальше брать трофеями, благо варяго-викинги, похоже, не переведутся никогда, а если и переведутся – найдутся другие желающие попробовать девятиэтажку на зуб.

Осмотр закончился. Сергей расплатился серебром за зерно, ткани, масло, вино и фрукты – весь выданный ему лимит ушел почти целиком. Потом он пригласил грека на берег: показал на него, на лодку, на стол у базарного навеса. Купец понял, кивнул, и вскоре они уже стояли перед тем же столом, разглядывая предлагаемый товар.

А показать было что. На столе, на белой скатерти, лежали предметы, которых грек не видел никогда в жизни. Первым делом – зеркальце, такое же, какое ушло князю. Грек взял его, глянул – и замер. Он вертел зеркальце в пальцах, подносил к лицу, отводил, снова подносил. Его спутники за спиной шептались. Рядом с зеркальцем лежала лупа. Сергей взял её, навёл на край скатерти, и солнечный зайчик превратился в ослепительную точку от которой через пару секунд пошел дым. Грек отшатнулся, потом осторожно принял лупу в руки и долго разглядывал, как увеличиваются нити ткани.

Дальше – столовые приборы из нержавейки. Ложки, вилки, ножик с блестящим лезвием. Сергей взял нож, протянул греку. Тот потрогал лезвие пальцем, попробовал согнуть. Отложил, явно впечатлённый.

Были и другие мелочи: алюминиевая кружка которую грек рассматривал особенно тщательно, чуть ли не пробуя на зуб. Катушка медной проволоки, десяток стальных иголок в пластиковом пенале, моток капроновой веревки, разноцветные стеклянные бусы. Каждую вещь грек разглядывал подолгу, иногда что-то спрашивал, и хотя слов Сергей не понимал, видел главное – он хочет это купить.

Торговались долго. Грек, забыв про сдержанность, вспотел, раскраснелся и размахивал руками, то тыча пальцем в зеркальце, то в кружку, то в бусы, то в иголки. Сергей стоял на своём: монеты не беру, только товар. За каждую диковину он заламывал цену, которая в переводе на серебро выглядела безумной, но грек, помявшись для виду, соглашался. Зеркальце ушло за тридцать амфор оливкового масла и тридцать бочонков вина. Лупа – за две сотни мешков пшеницы и столько же ячменя. Бусы и бисер – за полный ларец пряностей. Алюминиевая кружка – за пять полных комплектов доспехов. Иголки и проволока – за полсотни рулонов серой ткани.

В итоге за всё, что понравилось греку, он отдал почти треть того, что перевозили четыре корабля. Ибо от монет Сергей принципиально отказывался. (В качестве оплаты грек предлагал в том числи и только что полученное серебро) Как ему объяснили – важно, чтобы их собственная денежная единица пошла дальше и разошлась по рукам, чтобы о ней узнали, чтобы через месяц в самом Константинополе говорили: в устье большой реки стоит каменная крепость, где чеканят собственные деньги.

* * *

После ухода греков генерал собрал офицеров и всех причастных к управлению у себя в квартире. Народу набилось порядочно, Сергей сидел у стены, привалившись плечом к косяку.

Максимов встал, постучал трубкой о стол.

– Значит, так, товарищи. Тема – торговля. Начну с того, что я в шоке. Вы видели, что этот грек выложил за наши побрякушки? Треть груза с четырёх кораблей. За зеркальце, за бусы, за алюминиевую кружку. Мне говорили, – он посмотрел на Анну, – предупреждали. Но я, честно скажу, не верил. Думал – ну, поглядят, поохают, ну, поторгуются. Но чтобы настолько… Теперь верю. И хочу понять: что ещё из нашего барахла здесь может стоить целое состояние? Анна, расскажите нам, как вы видите ситуацию. Конкретно – с тканями.

Анна поднялась, положила перед собой тетрадь, раскрыла на странице с пометками. Обвела взглядом собравшихся.

– Чтобы оценить наши ткани в ценах того времени, нужно понять главное мерило ценности: редкость цвета, сложность узора, трудоёмкость прядения и то, что я назову «божественностью» свойств. В своем докладе я буду опираться на Византию, в это время центр мировой текстильной роскоши.

– А почему Византию? – спросил Горохов.

– Потому что через Византию проходит весь средиземноморский транзит, – Анна перевернула страницу. – И потому что там умеют ценить материал. В «Книге эпарха» – а это свод правил для константинопольских цехов – записаны строгие ограничения на торговлю тканями. Так вот. Первое: синтетика кислотных цветов. Неон, фуксия, электрик. У нас такой навалом – полиэстеровые футболки, куртки. В десятом веке яркий стойкий краситель – это боль. Красный добывали из кошенили или марены, синий – из индиго, жёлтый – из шафрана. Цвета такой пронзительной яркости, которые не линяют при стирке и не выгорают на солнце, не мог создать ни один мастер.

– Это как та зелёная футболка Коляна? – уточнил Дронов. – Которая светится в темноте?

– Не светится, – буркнул Колян. – Она салатовая просто.

– Именно, – Анна кивнула. – Местные воспримут это не как ткань, а как «застывший свет» или «кровь неведомого существа». Ровный цвет, впитанный в саму нить, а не нанесённый на поверхность, покажется магией. Отсутствие благородной основы – шёлка или льна – сначала смутило бы, но химическая гладкость и равномерность нити перевесили бы. Цена – выше любого шёлка, кроме императорского пурпура. Отрез на тунику – пятьдесят-восемьдесят номисм. Это десять-шестнадцать боевых коней. Император приказал бы носить такое только членам семьи.

– А что такое номисма? – спросил Лёха.

– Византийская золотая монета весом примерно четыре с половиной грамма золота. Для сравнения: корова стоила одну-две номисмы, хороший боевой конь – пять-десять, раб – три-пять. Теперь второе: мембранные ткани. Наши куртки, которые не промокают, но «дышат». В век, когда от намокания шерстяного плаща воин мог замёрзнуть насмерть, ткань, с которой вода скатывается каплями, – это артефакт уровня плаща-невидимки. Свойство «дышать» неосязаемо, но заметно: в такой куртке не преет спина. Это немедленно объявили бы государственной военной тайной. Священники крестились бы, полагая, что материя заколдована от стихий. Варяги отдали бы за такую куртку полжизни. Цена в частной продаже – двести номисм и выше. Это стоимость хорошего торгового корабля.

В комнате стало тихо. Потом присвистнул Колян.

– У меня такая куртка дома висит. Я в ней рыбу ловлю.

– Поздравляю, – усмехнулся Максимов. – Ты рыбак-миллионер. Анна, продолжайте.

– Третье: микрофибра, флис, велсофт. Пледы, мягкие кофты. Текстура – вот что поразило бы. В десятом веке даже самый тонкий шёлк не обладает такой бархатистой, «пушистой» структурой. Эту ткань назвали бы «шерстью золотого руна» или «кожей саламандры». Человек, прикоснувшись к флису, решил бы, что гладит живого зверька. Тактильный шок. Цена – тридцать-пятьдесят номисм за отрез. Из неё шили бы подкладки для королевских мантий и пелёнки для наследников престола.

– А наши прозрачные тряпки? – спросила Вера Степановна, которая тихо сидела в углу и до этого молчала. – Фатин, органза? У меня фата свадебная до сих пор в шкафу.

– Фатин, органза, сетка, – Анна кивнула. – В Византии умели делать тончайший лён и шёлковую кисею, но они были непрочны и мялись. Современная фатиноподобная ткань держит форму, упруга и может быть окрашена в совершенно неземные оттенки. Это «ткань из воздуха», «застывший туман». Принцессы сходили бы с ума от желания иметь такое покрывало. Церковь, возможно, сочла бы бесовской – за излишнюю откровенность. Цена – двадцать-сорок номисм за фату.

– Джинсы наши, – вдруг подал голос Кузнецов. – Что скажете про джинсы?

– Деним и стретч-ткани, – Анна перелистнула страницу своей тетради. – Плотный хлопок сам по себе не вызвал бы шока – в Египте и Индии знали хлопок, хотя в Европе он и был редкостью. Удивление вызвали бы три вещи. Первое: идеальная ровность окраски – настоящий индиго красил неровно. Второе: металлические заклёпки – их посчитали бы драгоценной инкрустацией, требующей работы ювелира. Третье: растяжимость. Увидев, как плотная ткань тянется и возвращается обратно, портные решили бы, что в нити вплетены жилы мифического зверя. Одна пара джинсов как готовое изделие с ювелирной фурнитурой ушла бы за десять-пятнадцать номисм – как хорошая кольчуга.

– Охренеть, – тихо сказал Колян.

– Ну и последнее, – Анна закрыла тетрадь. – Ткани с блестками, пайетками, люрексом. Византия знала золотое шитьё, когда тончайшие полоски золота накручивались на нить. Но идеально ровные, штампованные блестки с голографическим эффектом – это промышленная революция. Серебристый люрекс, не тускнеющий со временем, показался бы сплавом лунного света. Если бы этот материал удалось продать как «чешую дракона», горсть пайеток пошла бы по цене драгоценных камней. Само платье оценили бы в триста-пятьсот номисм – стоимость крупного имения с виноградниками.

Максимов постучал трубкой.

– И что из этого следует?

– Следует то, что мы сидим на складе сокровищ, – Анна обвела взглядом собравшихся. – Любая синтетическая ткань, любая футболка кислотного цвета, любая мембранная куртка здесь – это «материя богов». И нам решать, как этим распорядиться. Можно продавать и богатеть. Можно дарить и приобретать союзников. Но есть и риск: если мы выбросим на рынок слишком много таких вещей, мы обрушим местную экономику. А если кто-то решит, что мы колдуны, – соберутся всем миром и тупо сожгут.

Генерал кивнул.

– Разумно. Значит, будем действовать аккуратно. И подумайте, что мы можем предложить на следующем базаре. Вопросы?

Вопросов не было. Все расходились молча, переваривая услышанное.

Анна задержалась у генерала, а Сергей спустился к себе на четвёртый этаж, запер дверь, скинул ветровку и вдруг остановился посреди комнаты. После всего, что он сегодня узнал, его собственная квартира выглядела иначе.

Он подошёл к шкафу, открыл дверцы. На верхней полке лежала стопка старых футболок. Он вытащил одну – ярко-оранжевую, с выцветшей надписью «Спорт». Синтетика. Кислотный цвет. В византийской номенклатуре – пятьдесят номисм, десять боевых коней. Рядом лежала салатовая, вроде коляновской. Ещё столько же.

Он перевёл взгляд на вешалку. Там висела его старая мембранная куртка – чёрная, с капюшоном, ещё с армейских времён. Вода скатывается, спина не преет. Двести номисм. Торговый корабль. Он потрогал рукав, хмыкнул.

На крючке у двери болтался старый флисовый плед – серый, с катышками. Он спал под ним последние три года, кутаясь от сквозняков. Тридцать номисм. «Шерсть золотого руна». Он снял плед, провёл ладонью. Действительно, мягкий как котёнок.

Сергей усмехнулся, сел на диван. На журнальном столике стояла алюминиевая кружка, рядом лежали две канцелярские скрепки, пластиковая ручка, старая лупа без оправы, которую он когда-то подобрал на улице. Каждая мелочь, каждый кусок пластика и металла здесь, в десятом веке, превращался в сокровище. Он вспомнил про иголки: десяток стальных иголок в пенале – и грек отдал за них кучу барахла. А у него в ящике стола таких иголок лежало штук тридцать. Плюс штопальный набор и моток капроновой нити.

Он прошёл в кладовку, зажёг свечу. На полках стояли коробки с инструментами: шурупы, гвозди, изолента, медная проволока, свёрнутая в кольцо, ещё одна алюминиевая кружка, пакет с пластиковыми прищепками, рулон скотча. Каждая вещь теперь имела цену, и цену эту он не мог даже вообразить неделю назад.

Выйдя на балкон, он закурил. Внизу, у костров, уже никого не было – все спали. Море лежало тёмное и ровное, как стекло. Сергей думал о том, что если действовать аккуратно, можно купить всё. Зерно, металл, скот, людей. Можно построить город. Можно вооружить армию.

А если всё пойдёт как надо – можно вообще переписать историю. Сделать так, чтобы не было никакого ига. Чтобы дети, которые сейчас спят в сделанных из говна и палок халупах, выросли в мире, где сталь и порох – обычное дело. Где по морю ходят не драккары, а корабли с пушками. Где каждый пацан умеет читать и писать, а каждую девчонку учат не бояться грозы, потому что она знает: гром – это не Перун, а просто физика. Это было бы круто. Это было бы правильно. Целая страна, поднятая на ноги горсткой попаданцев, людей, которые знают что Земля круглая, а Солнце – звезда. У них есть книги. У них есть инструменты. У них есть Анна, которая может объяснить, как устроен мир. У них есть генерал, который знает, как этот мир защитить. И у них есть он, Сергей. Капитан запаса, бывший инвалид, а теперь – правая рука того, кто строит будущее. Разве можно было мечтать о таком, лёжа три года на продавленном диване в панельной девятиэтажке, глядя в потолок с микротрещиной? Нет. Но теперь это его реальность. И он, пожалуй, не променял бы её ни на что.

Он докурил, бросил окурок в жестянку. В углу балкона стояла коробка с рыболовными снастями, а в ней – моток капроновой лески, за который грек заплатил бы золотом. Сергей усмехнулся и закрыл балконную дверь. Пора спать. Завтра предстояло снова стать дипломатом, воином или торговцем. А пока можно было просто вытянуть ноги на старом флисовом пледе, который стоил как стадо коров, и закрыть глаза.