Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 49 страниц)

Биноклей у римлян не было. Их наблюдатели на мачтах полагались на собственные глаза, а глаза в утренней дымке видели плохо. Поэтому заметили они приближающуюся угрозу гораздо позже, чем следовало бы. Когда же заметили – на палубах засуетились, забегали. Начали передавать сигналы рогами и флагами. От общего строя отделились несколько кораблей – пять, нет, уже семь – и начали разворачиваться навстречу. Дозорный отряд. Легкие, быстрые галеры, вооруженные таранами и лучниками. Они выстраивались в линию, готовясь к атаке.

Девятиэтажники не отвечали. Ни сигналов, ни флагов – только размеренный, тяжелый гул, который разносился над водой. Это, для психологического давления, забили барабаны.

На всех пяти судах – на трех дромонах, грузно осевших под тяжестью десанта, и на двух стремительных драккарах – барабанщики задавали один и тот же ритм. Они били синхронно, словно соединенные невидимыми нитями, и их дробь, точная как метроном, отражалась от воды и неслась к врагу. Драккары чуть выдвинулись вперед, как два клыка перед прыжком, дромоны держались позади, образуя полумесяц.

Без лишней суеты, без криков. Только барабаны, вой ветра и плеск воды.

Пушкари стояли у орудий. Ядра уже были забиты в стволы, картечь лежала в зарядных ящиках. Расчеты ждали. Стрелки с мушкетами заняли позиции вдоль бортов. Абордажные команды – отборные дружинники – проверяли мечи и топоры.

Римские галеры приближались. Уже было видно, как на их носах лучники натягивают тетивы, как офицеры в блестящих шлемах выкрикивают команды. Они ещё не знали, с кем имеют дело. Они видели пять кораблей против своих сорока и, наверное, уже праздновали победу.

Сергей стоял на носу флагманского дромона и смотрел, как сокращается дистанция. Триста метров. Двести пятьдесят. Двести. Он знал, что римляне ждут абордажа – это их тактика, их школа. Но сегодня абордажа не будет. Сегодня будут пушки.

Глава 10
Морской бой

Галеры передового отряда в количестве семи штук шли красиво. Что‑что, а подать себя римляне умели. Обитые медью форштевни рассекали воду, оставляя пенные буруны. Гребцы налегали на вёсла, и длинные, узкие корпуса кораблей летели вперёд, словно гончие, спущенные с поводка.

Сергей стоял на носу флагманского дромона, рядом с орудиями, возле которых замерли пушкари, ожидая приказа. Бородин, опуская бинокль, бросил отрывисто:

– Дистанция двести пятьдесят. Огонь по готовности.

Два носовых орудия ударили почти одновременно. Дромон вздрогнул, палуба дернулась, и Сергей, вцепившись в поручень, увидел несущиеся к цели ядра.

Первое, выпущенное из стомиллиметровки, вошло в борт головной галеры чуть ниже ватерлинии, на самой кромке. Доски лопнули с таким треском, что перекрыли пушечный грохот, и в открывшуюся пробоину тут же хлынула вода. Галера сразу осела на правый борт, теряя ход. Гребцы, прикованные к банкам, закричали от ужаса. Второе ядро, шестидесятка, ударило чуть выше, снесло край фальшборта и разворотило корму. Перебитое у основания рулевое весло, беспомощно закачалось на волне.

– Хорошо, – выдохнул кто‑то из пушкарей, но Сергей уже перевёл взгляд на драккары, которые вырвались вперед словно два морских хищника, почуявших кровь. На носу первого, прильнув к ракетным направляющим, орудовал Дронов. Его рослая фигура была видна даже отсюда – он что‑то кричал, размахивая руками, и в следующую секунду с направляющих сорвались две ракеты. Огненные дуги прочертили небо и врезались в свернутые паруса второй и третьей галер. Сухая парусина вспыхнула мгновенно – пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, кидаясь на мачты, снасти, реи. Люди на палубах заметались, превращаясь в живые факелы. Кто‑то прыгал за борт, кто‑то катался по доскам, пытаясь сбить огонь, но смесь, прилипавшая ко всему чего касалась, не гасилась водой.

Второй драккар, тот, что шёл правее, под командованием капитана третьего ранга Гаврилова, дал залп картечью с полусотни метров. Три орудия правого борта выплюнули рубленое железо, и четвёртая галера, пытавшаяся развернуться, получила весь заряд в борт. Щиты, которыми прикрывались лучники, мгновенно превратились в труху. Передние ряды гребцов посекло до состояния безымянных туш. Галера потеряла управление, её развернуло, и следующая ракета довершила дело: парус вспыхнул, и через минуту корабль превратился в пылающий остов.

– Пятая уходит, – негромко сказал Бородин, и Сергей, поднеся бинокль, увидел: да, пятая галера, единственная из всего отряда, развернулась и пыталась бежать. Её капитан, видимо, сообразил, что дело плохо, и решил спасать корабль. Но не успел. Флагманский дромон, перезарядив орудия, дал ещё один залп, и оба ядра легли точно в корму. Разнесло рулевое весло, и навылет пробило борт. Галера, клюнув носом, начала заваливаться на бок, и люди посыпались с неё в воду, как горох.

Шестая и седьмая галеры, оказавшиеся ближе всех к драккарам, попытались принять бой. Лучники на их носах дали залп – стрелы взмыли в небо и застучали по палубе. Одна вонзилась в планширь в двух шагах от Сергея, другая пробила плечо пушкарю – тот, вскрикнув, отшатнулся, но устоял.

Дронов, выругавшись, скомандовал зарядить картечь, и уже через минуту рявкнули орудия левого борта. Шестая галера, та, что шла ближе, получила весь заряд в носовую часть, одним махом лишившись бронзового орла – его просто срезало под корень. Мачта, перебитая у основания, рухнула на палубу, ломая вёсла. Седьмую добивали мушкетёры, в первую очередь выбивая офицеров и рулевых. Последний офицер, в шлеме с алым плюмажем, пытался что‑то кричать, размахивая мечом, но пуля попала ему в горло, и он рухнул на палубу, заливая доски кровью. Галера, потеряв управление, по инерции врезалась в уже горящую третью, и пламя перекинулось на неё.

Через четверть часа всё было кончено. Семь галер – семь кораблей, ещё недавно бывших гордостью империи, – превратились в горящие обломки, дрейфующие по волнам. Крики тонущих смешивались с треском пламени, и ветер нёс этот звук к основному флоту, где уже начинали понимать: что‑то пошло не так. Сергей опустил бинокль и посмотрел на генерала, тот, не отрываясь от бинокля, коротко бросил:

– Поднять флаги.

И на всех пяти кораблях, на мачты, до того голые, поползли вверх белые полотнища с синими косыми крестами.

Реакция последовала незамедлительно. Девятиэтажники, опьяненные легкой победой и жаждой еще большей крови, встретили флаг дружным рёвом. Римляне же засуетились, – косой Андреевский крест они уже знали, и догадывались что теперь будет. Сергей не мог читать мысли, но предполагал что римские командиры, да и все остальные, глядя на их пятерку, возможно, впервые усомнились в своей победе.

Барабаны забили громче. Дробь разнеслась над водой, и эскадра, повинуясь единому ритму и сигналам флажками, начала разворот. Драккары так и шли на флангах, чуть обгоняя. Дромоны, более тяжёлые и медленные, держались в центре, прикрывая друг друга.

Римляне опешили. Их флот, сначала дрогнув, вроде как замешкавшись, начал смыкать строй. Три десятка кораблей – дромоны, хеландии, несколько тяжёлых грузовых судов, переполненных десантом, – двинулись вперёд, выстраиваясь в неровную, но должную выглядеть грозно стену. Сергей подумал что командующий, наверняка опытный морской волк, видимо, решил, что единственный способ справиться с этими безумцами – задавить массой. Подойти вплотную, взять на абордаж, смять числом.

Примерно как те элитные воины что сидели в городке ловушке.

Но он не учёл одного. У него не было ни бинокля, ни радио. Приказы передавались рогами и флагами, и пока сигнальщики на мачтах выкрикивали команды, пока капитаны на местах их разбирали, проходили минуты. Связь запаздывала. Строй плыл. Корабли сталкивались, цеплялись вёслами, ломали друг другу борта. Задние напирали на передних, передние пытались развернуться, и в этой мешанине хаос нарастал с каждым мгновением.

А эскадра Сергея, наоборот, действовала как единый организм. Драккары и дромоны, сохраняя строй полумесяца, убрали паруса, и начали отходить, не позволяя римлянам приблизиться на дистанцию абордажа. И с каждой минутой этого манёвра расстояние между ними и врагом сокращалось ровно настолько, насколько было нужно пушкарям.

Первым ударил драккар Дронова. Стомиллиметровка на его носу изрыгнула столб белого дыма, и тяжёлое ядро понеслось к флагманскому дромону римлян. Сергей, прильнув к биноклю, увидел, как оно врезалось в кормовую надстройку – туда, где на высоком помосте беспечно стоял какой‑то расфуфыренный тип в окружении офицеров. Фигуры людей разметало в стороны, и надстройка, накренившись, рухнула в море, увлекая за собой и расфуфыренного, и рулевые вёсла. Флагманский дромон, оставшись без управления, начал разворачиваться лагом к волне, и его тут же накрыл второй залп – уже с дромона Бородина. Ядро пробило борт ниже ватерлинии, и корабль начал крениться на бок.

– Есть! – выкрикнул кто‑то за спиной, но Сергей уже перевёл взгляд на второй драккар.

Гаврилов, командовавший им, подвёл свой корабль почти на триста метров к гуще римского строя и дал залп зажигательными ракетами. Три огненные дуги прочертили небо и врезались в паруса сразу двух хеландий. Ткань загорелась, пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, пожирая мачты, снасти, реи. Горящие обрывки парусов падали на палубы, поджигая просмолённые канаты, деревянные надстройки, приготовленные для штурма лестницы. Команды бросались тушить огонь, но вода, которую они лили из вёдер, только разносила горящую смесь, распространяя огонь дальше.

А дальше начался тир. Преимущество было настолько значительным, что Серегй подумал будь здесь не сорок кораблей, а сто сорок, итог получился бы таким же.

Пушки били без остановки. Шестидесятки, более скорострельные, работали по готовности. Их ядра пробивали борта, ломали шпангоуты, калечили гребцов, сидевших на банках. Стомиллиметровки, перезаряжавшиеся медленнее, били реже, но каждый их выстрел был смертелен. Одно ядро, пущенное с флагманского дромона, попало в носовую часть римского корабля, таранившего соседа, и снесло форштевень. Второе, ударившее с драккара Дронова, разворотило борт ещё одного дромона, и тот, накренившись, начал зачерпывать воду.

Ракеты уходили в небо одна за другой. Дронов, стоя на носу своего драккара, орал что‑то, размахивая фитилём, и его ракетчики, мокрые от пота, работали как заведённые. Дым от запусков окутывал корабль, и в этом дыму, как призраки, мелькали фигуры людей. Каждая ракета находила цель – промахнуться по такой массе кораблей было почти невозможно. Пожары возникали сразу в нескольких местах, и теперь уже не отдельные суда, а целые группы кораблей превращались в огненные острова. Дым, чёрный и жирный, застилал горизонт.

Сергей смотрел на это и радовался что не проспал, и принял участие в «параде». Если бы он пропустил такое зрелище, век бы себе не простил. Колян, встав чуть с краю, увлечённо снимал на телефон. Держа его двумя руками, он водил объективом, стараясь захватить всю панораму: дымы, горящие остовы, тонущие обломки.

– Ты чего это? – спросил Сергей, покосившись на него.

Колян, не отрываясь от экрана, ответил:

– Для потомков снимаю, чтобы знали, как мы тут ромеев в бараний рог скрутили. А то вырастут наши дети, скажут: «Батя, а как вы там воевали?» А я им – вот, кино. Наслаждайтесь, даже в цвете.

Сергей хмыкнул:

– Думаешь, доживёт твой телефон до потомков?

– А что ему будет?

Сергей покачал головой, но про себя подумал, что Колян, пожалуй, прав. Про потомков он не думал, но вот показать Анне, почему бы и нет? А то она переживает, а тут глянет на эту эпичную битву, убедится как всё просто, и успокоится.

Хотя, конечно, на эпичную битву это совсем не походило. По сути – тупо избиение. Римляне, как стадо баранов на забое, мечущееся среди огня и грохота. Их флот, собранный для реванша в Херсонесе, погибал в огне, и с ним гибла их уверенность в своём превосходстве. А пять кораблей под Андреевским флагом, не потеряв ни одного вымпела, спокойно работали веслами, оставляя за кормой догорающие остовы.

Несмотря на выбранный путь военного, человеком Сергей был сердобольным. И когда в первый раз видел сгорающих на кораблях заживо, по‑человечески жалел. Страшная смерть. Сейчас же, после всего пережитого – особенно гибели мальчишек в каре, смотрел на догорающий флот не то что без жалости, а еще и с чувством глубокого удовлетворения.

Можно сказать злорадствовал даже. Причем искренне так, от души.

В итоге всё закончилось через час. Большая часть римского флота пылала, тонула или беспомощно дрейфовала к берегу. Уцелевшие корабли – не более десятка – в панике бежали в открытое море, даже не пытаясь спасти тонущих. Барабаны смолкли. Сергей стоял на носу флагмана, глядя на догорающие остовы. К нему подошёл Максимов, вынул изо рта пустую трубку и, обведя взглядом горизонт, произнёс:

– Вот теперь они знают, кто здесь альфа.

* * *

Возвращение в Херсонес пошло не по плану. Нет, ветер по‑прежнему был попутным, и эскадра, оставив за кормой дымы римского флота, неторопливо втянулась в гавань, где их уже ждали. Но ждали не так, как Сергей ожидал. Он готовился к обычным приветствиям, благодарности от князей, братанием с дружиной. Но то, что он увидел, никак не походило на предполагаемое.

Казалось что весь город высыпал на набережную.

Людей было столько, что они не помещались, оккупировав даже крыши домов. Женщины махали платками, мужики подбрасывали в воздух шапки, дети свистели и кричали что‑то восторженное. И каждый из тех кто стоял на берегу, смотрел на причаливавшие корабли с выражением, которое Сергей меньше всего ожидал увидеть на лицах людей, ещё недавно готовых драться с ними насмерть.

Они были рады и, похоже что вполне искренне.

Он переглянулся с Коляном. Удивленный не меньше, присвистнул:

– Ничего себе приём. Их что, заставили?

Сергей не ответил. Он не знал, сам пытаясь понять что происходит. Всего несколько дней назад эти же люди, эти же греки и хазары, с ужасом глядели на русские дружины, входящие в их город. Они боялись, прятали детей, ждали грабежа и насилия. А теперь – высыпали на набережную, кричат, машут, радуются. Как такое может быть? Неужели за эти несколько дней им так полюбились русы? Или дело в чём‑то другом?

Ответа не было. И Сергей, поставив в уме галочку – спросить у Анны, пусть растолкует, – сошёл на берег.

Генерал, шагавший впереди, был встречен оглушительным рёвом. Ему что‑то кричали, тянули руки, а тот же старик что несколько дней назад вручал ключ от города Владимиру, вышел вперёд и, поклонившись, произнёс короткую речь на греческом. Сергей не понял ни слова, но догадаться было не трудно, благодарит.

Максимов выслушал, кивнул, что‑то ответил, и толпа снова взревела. А Сергей, пробираясь сквозь неё, думал о том, что народная любовь – странная штука. Сегодня тебя носят на руках, а завтра могут растерзать. Но пока – несли. И это было приятно.

Расталкивая добродушную толпу, их снова провели в акрополь, в тот же пиршественный зал, в котором они сидели после сдачи города. Сергей, честно сказать, проголодался. Последний раз он ел давно, всухомятку, и теперь, при виде накрытых столов, был весьма рад этому обстоятельству.

Еды на этот раз было больше, и она была разнообразней. Жареная рыба, запечённые перепела, горы свежего хлеба, оливки, сыр, виноград, инжир – всё это громоздилось на серебряных блюдах вперемешку с кувшинами вина и мёда. Пахло так, что голова кружилась.

Но пока он не наобнимался со всеми, кого знал и не знал, за стол его не пустили. Владимир, сияющий, хлопал его по плечу, называл братом и героем. Мстислав, раскрасневшийся от возбуждения, тряс руку и что‑то говорил про великую победу. Подходили дружинники, воеводы, какие‑то незнакомые бояре, греческие и хазарские купцы. Сергей кивал, улыбался, отвечал на приветствия и чувствовал, как от голода сводит желудок. Наконец его отпустили.

Он сел на своё место, по правую руку от генерала, и принялся за еду. Пил, правда, через раз на третий, пьянеть не хотелось, он хорошо помнил свой прошлый опыт.

Пир тем временем набирал обороты. Тосты следовали один за другим, кубки взлетали, и вскоре за столом всё перемешалось, и стоял невообразимый галдеж. Сергей, как тот кот Васька, жевал и слушал, пытаясь услышать что‑нибудь важное, или хотя бы просто интересное. Такого было мало – в основном пьяный гул, хвастливые речи да бесконечные тосты. Но если отделить зёрна от плевел, вот суть.

Жители Херсонеса приняли русских князей как родных, в первую очередь потому что те, едва вступив в город, объявили о снижении налогов вдвое – по сравнению с теми, что душили горожан при ромеях. А потом начали раздавать земли. Те что веками принадлежали патрициям, имперским чиновникам и храмам, теперь переходили в руки простых людей. Крестьянам, ремесленникам, рыбакам – всем, кто готов был работать и кормить себя. Сергей так понял, что изъятого у бывших хозяев имущества было очень много, и князья не скупились, подыскивая наделам новых владельцев.

Он не знал, плохо это или хорошо. Походило на предвыборные обещания, но с немедленным исполнением. Что‑то вроде – «землю крестьянам, фабрики рабочим». И никаких «завтра», никаких «после войны» – люди получали землю сразу, и от этого их благодарность была искренней и бурной.

Кроме раздачи земли, он узнал ещё кое‑что важное. В дружину к князьям вступило несколько сотен человек, и ещё столько же просились в каменную крепость. Что думают по этому поводу князья, он пока не услышал, но разговор за столом уже подходил к нужному руслу, поэтому он отправил в рот ещё одну виноградину и продолжил слушать. Ночь обещала быть долгой.

Глава 11
Мстислав

Время подходило к трем, и пир потихонечку догорал. За столами, залитыми вином и усеянными костями, ещё сидели самые стойкие – несколько княжеских гридей, пара греческих купцов, и Бабка, молчаливо тянувший медовуху. Остальные спали: кто на лавках, кто на на расстеленных плащах в углу, кто прямо на полу, там где застал Морфей. Сергей же наконец решил что теперь его уход не вызовет лишних вопросов, и можно наконец ретироваться. Да и плечо совсем разболелось. С утра терпимо было, а сейчас стало невыносимо. Хотелось лечь, и хоть немного поваляться. Он, придерживая левую руку правой, поднялся, и стараясь ни на кого не наступить, двинулся к выходу, возле которого, вытянувшись вдоль стены, стояли слуги – те, кого Сергей про себя окрестил «официантами». Молодые греки в коротких белых туниках, подпоясанных красным шнуром. Бритые подбородки, аккуратно подстриженные волосы, у каждого на левом запястье – бронзовый браслет, знак принадлежности к дворцовой прислуге. Они замерли, как статуи, опустив глаза. Лица – бесстрастные, вышколенные. Ни тени любопытства, ни намёка на усталость, хотя они, в отличие от гостей, не присели за всю ночь ни на минуту. Один, тот что стоял ближе к двери, держал в руках глиняный кувшин с водой и чистое льняное полотенце – на случай, если кому‑то из гостей понадобится освежиться. Второй сжимал длинный посох с крюком, которым только что поправлял масляные лампы под потолком. Сергей прошёл мимо, стараясь не потревожить эту неподвижность, и они расступились без единого звука.

Сразу за дверью к Сергею неслышно шагнул один из слуг, он посторонился, пропуская гостя, и жестом указал вдоль коридора: мол, следуйте за мной. Шли недолго. Коридоры акрополя тонули в полумраке – масляные лампы горели через одну, и свет их дрожал на каменных стенах, выхватывая из темноты то мозаику с изображением святого, то облупившуюся фреску. Где‑то далеко, за поворотом, слышались голоса – караульная смена перекликалась на греческом.

Слуга остановился у высокой двери, обитой медными полосами. Отворил створку, посторонился и, опустив глаза, замер. Сергей шагнул внутрь. Слуга бесшумно притворил дверь за его спиной, и шаги его стихли в глубине коридора.

Судя по обстановке, комната оказалась покоями какого‑то высокого римского чина. Большая кровать на резных бронзовых ножках, застеленная льняным покрывалом. Мозаичный мраморный пол изображавший виноградную лозу и павлина с распущенным хвостом. Высокое стрельчатое окно с видом на море, в виду ночного времени тёмное. В углу – масляная лампа на бронзовой подставке, рядом – небольшой мраморный столик с кувшином и чашей.

И две девушки. Они ждали его у дверей, опустив глаза. Одна – светлая, явная гречанка, с тонкими чертами лица, в длинной белой тунике, подпоясанной под грудью. Волосы убраны под сетку. На левой щеке родинки, выстроившиеся как созвездие Большой медведицы. Вторая – темненькая, скуластая, с узкими, чуть раскосыми глазами. Скорее всего метиска. Что‑то хазарское со славянским. Обе молодые, лет двадцати, не больше.

Сергей даже не стал протестовать, когда они принялись расстёгивать ремни его доспеха, и пока они его «разматывали», стоял, как истукан, чувствуя, как дрожат от усталости колени.

Потом его подвели к ванне. Точнее к настоящему бассейну, выложенному голубоватым мрамором, с горячей водой, от которой поднимался пар. На поверхности плавали лепестки роз. Сергей смотрел на это великолепие и думал, что никогда в жизни не мылся с таким комфортом. Но когда девушки потянулись к его рубахе, он мотнул головой.

– Выйдите.

Гречанка подняла брови, покосилась на стоящую на бортике бассейна бутыль, – явно с вином, метиска замерла. Сергей махнул рукой в сторону двери. Они переглянулись и исчезли бесшумно, как тени. Наверное, в другое время он бы не стал их выгонять. Целомудрием он не страдал, да и Анна не узнала бы. Но рана в плече и общая усталость гасили все возможные позывы. Он хотел сполоснуться, и наконец, вытянуть ноги. Но на заметку взял, внутренне довольствуясь очередным плюсиком своего положения.

Отвыкший от такого комфорта, в воде он просидел с четверть часа, пока она не начала остывать. Мыла не нашел, пошкрябал себя чем‑то напоминающим мочалку, потом вылез, кое‑как обтёрся полотняной простынёй, и рухнул на кровать.

Но сон не шёл. Плечо болело, не давая ни расслабиться, ни улечься нормально. Он пробовал ровно дышать, вспоминая тибетские практики, считал до ста, потом до тысячи, но ничего не помогало. За окном уже серело. Тогда он встал, взял кисет, трубку с зажигалкой, и босиком прошлепал на балкон.

Хороший вид. – оценил Сергей, садясь на маленькую лавочку в уголке. Море, кораблики. Зелень повсюду. Где‑то уже перекликались петухи. Стараясь не шевелить рукой, он не спеша забил трубку, чиркнул зажигалкой и закурил, привалившись спиной к холодной стене.

Шорох за спиной уловил сразу, и мгновенно напрягшись, застыл. В комнате кто‑то был.

Тень. Он увидел её в свете масляной лампы – фигура скользнула вдоль стены, и это точно была не барышня. В правой руке тускло блеснул короткий клинок, что‑то восточное, с загнутым остриём.

Сергей ждал. Оружия, кроме трубки, у него не было. Да и убивать гостя он не хотел. Живьем взять, это да. Собирался. Но не смог. Когда он резко выпрыгнул, намереваясь поймать преступника в захват, тот отскочил, и запнувшись за что‑то, упал – головой ударившись о мраморную ступеньку.

Звук был неприятный, Сергей выругался, прекрасно зная что когда так хрустит, реанимационные мероприятия можно и не начинать. Опустившись на корточки, он перевернул убийцу. Тёмные, глубоко посаженные глаза, узкое лицо, тронутое оспой. Одет в простую тунику, какие носят моряки. Ни колец, ни амулетов. Из ушей и носа текла кровь.

Пощупав на всякий случай пульс – для проформы, Сергей снова выругался, и вернувшись на балкон, подобрал упавшую трубку. Табак ещё тлел. Он затянулся, глядя на тело. Взять живым не получилось. Но может из убитого извлекут какую‑то пользу? В конце концов, труп – тоже улика. Кто‑то же должен его знать? Как‑то же он прошел?

Поднимать шум Сергей не стал, решив сначала все хорошенько обдумать. Кое‑как натянул штаны, накинул рубаху, доспехи надевать не стал, взял только револьвер, и так же босиком вышел на балкон. Закурил для стимуляции мозговых процессов, но затягиваться не стал – тошнило.

Итак. Кому выгодна его смерть?

Первое – римляне. Самый очевидный вариант. Они только что потеряли флот, город, стратига. Месть – дело святое. Убить воеводу каменной крепости, да ещё прямо в захваченном Херсонесе, – это и реванш, и демонстрация: мол, вы тут не хозяева, мы до вас дотянемся. Исполнитель – моряк, судя по одежде. В гавани сейчас полно римских пленных, кого‑то могли не досчитаться, кого‑то – завербовать. Или он не пленный, а свой, из городских, кто служил в имперском флоте. Тут неопределенно.

Второе – римская знать. Те, у кого отобрали земли и имущество. Им есть за что ненавидеть. Они потеряли всё, и теперь сидят с голым задом, мечтая о реванше. Убить одного из лидеров захватчиков – что может быть лучше? У них есть деньги, связи, слуги. Найти исполнителя, проплатить, провести во дворец – вопрос желания.

Третье – свои. Тут Сергей задумался особенно тщательно. Княжеские дружинники? Сами князья? Но как он не крутил эту мысль в голове, никаких посылов к такому варианту не видел. Князья точно нет, он бы почуял, а дружинники… Нет, тоже вряд ли. Владимир и Мстислав держат людей в кулаке, да и мотив какой?

Четвёртое – печенеги. У них тоже есть свои люди в городе. Купцы, лазутчики, рабы. Хан Куря точно не забыл смерть сына, и если его люди добрались до Херсонеса, то цель номер один – не Владимир, не Максимов, а именно он, поединщик Сергей. Хотя тут тоже не точно. Вроде как у печенегов есть свод правил, по которым за победу в честном бою не мстят. Но это если бой честный, а когда вот так, из пистолета? В общем, не выделил Сергей однозначных вариантов. Но подумал, а что если не только за ним пришли? Что если и к другим фигурантам захватчиков тоже?

За генерала он не переживал. Максимов ещё затемно ушёл на флагманский дромон под охраной двух десятков бабкинцев. Эти ребята верные, за своего князя любого порвут, у них мышь не проскочит. Сергей, кстати, тоже не собирался оставаться, намереваясь вернуться к себе на корабль. Но потом лень стало, устал, да и плечо, будь оно неладно.

Он затушил трубку и посмотрел на труп. Убийца лежал на боку, поджав ноги, и под ним уже натекла лужица крови. Надо было звать стражу. Сергей поднялся, потянулся, морщась от боли в плече, и шагнул обратно в комнату.

Но не успел подойти к трупу, как снаружи зашумели. Затопали, заголосили. Он замер, прислушался. Женский плач, мужские голоса, лязг железа. Неужели сами заметили? Подумал он, выглядывая в коридор.

Нет, не по его душу голосили. По другую.

Мимо пробежал один из гридей Владимира – бледный, с перекошенным лицом. Сергей поймал его за плечо.

– Что случилось?

Гридь запнулся, узнал Сергея, выдохнул сбивчиво:

– Князь Мстислав… В купальне. Мёртвый.

Сергей не поверил. Отпустил гридя, пошёл следом.

Покои Мстислава находились в другом крыле, дальше по коридору. У дверей уже толпились люди, все смотрели внутрь, и никто не решался войти. Сергей растолкал толпу, шагнул через порог.

Князь лежал почти в такой же мраморной ванне, какую Сергей опробовал на себе. Вода доходила ему до груди. Голова запрокинута, глаза открыты и смотрят в потолок. Ни крови, ни следов борьбы.

Рядом, на мраморном полу, лежала опрокинутая чаша. Вино растеклось по мозаике, смешиваясь с водой, натёкшей с края ванны. Сергей стоял и смотрел. В голове не укладывалось.

Он повернулся к толпе.

– Вон. Все вон.

Гриди переглянулись, попятились. Кто‑то попытался возразить – Сергей шагнул к двери и сам вытолкал последнего, здорового дружинника, упиравшегося, как бык. Тот хотел что‑то сказать, но наткнулся на взгляд Сергея и осёкся.

Дверь закрылась. Сергей остался один. Он подошёл к ванне, посмотрел на лицо Мстислава. Вода уже совсем остыла, лепестки прилипли к плечам. Князь лежал, как живой. Только глаза, открытые, смотрели в никуда. Сергей наклонился, поднял опрокинутую чашу. Понюхал. Пахло вином.

Через час появился генерал, с ним медик Андрей. Он, не говоря ни слова, опустился на колени у ванны. Приподнял веко, посмотрел зрачок. Провёл пальцем по губам, понюхал. Потом взял чашу, плеснул остатки вина на ладонь, растёр, понюхал снова. На кончике языка попробовал – самую каплю – и сплюнул на пол.

– Цикута, – сказал он негромко. – Или что‑то очень похожее. Судя по зрачку и запаху изо рта – он умер быстро. Минута, может, две.

Генерал молчал. Андрей вытер руки о край туники и поднялся.

Если Сергей еще как‑то сомневался в том что два происшествия связаны, то сейчас сомнения исчезли.

– Теперь еще кое‑что, – сказал он, и провел генерала с медиком в свою комнату. Труп так и лежал у купальни, в луже крови. Максимов наклонился, вгляделся в лицо.

– Кто это? – спросил он, не оборачиваясь.

– Мой ночной гость. Пришёл примерно в то же время, когда убили Мстислава. Я собирался взять его живым, но он упал и разбил голову.

Генерал выпрямился, посмотрел на Сергея.

– И зачем ты нам его показываешь?

– Потому что это не совпадение. Два убийства в одну ночь, в одном крыле, почти одновременно. Исполнитель – не простой моряк. Посмотрите на нож.

Андрей поднял клинок, осмотрел, хмыкнул:

– Дорогая работа. Не для простолюдина.

– Вот именно, – кивнул Сергей. – Кто‑то очень хотел, чтобы к утру ни меня, ни Мстислава не было в живых. И тот, кто этого хотел, определенно местный, чужак бы не прошел через такое количество охраны.

Генерал поджал губы.

– Надо опознать.

Он развернулся и вышел. Через пять минут дверь отворилась снова. Максимов вернулся не один – с ним вошли Владимир и ещё какой‑то тип. Немолодой, сутулый, с испуганными глазами. Увидев труп, он перекрестился, забормотал по‑своему. Потом присмотрелся и замер.

– Говори, – коротко бросил генерал.

Грек задрожал. Перевёл взгляд с трупа на Владимира, потом на Максимова, потом на Сергея. Губы у него тряслись.

– Это… это младший сын рода Ксанфопулос, – выдавил он наконец. – Знатные люди. Родичи стратига. Их дом у восточных ворот.

Он запнулся, но генерал грубо толкнул его.

– Дальше.

– Я видел его вчера вечером. Он был с дочерью стратига.

Сергей коротко описал гречанку, что ждала его в комнате. Грек закивал.

– Она. Это точно она. Все в городе её знают.

В комнате стало тихо. Владимир стоял неподвижно, только желваки ходили под кожей. Потом он медленно повернулся к генералу. В его глазах, полных тоски, теперь горело и что‑то иное.

– Значит, знать. – Он произнёс это тихо, почти шёпотом. – Те, кому я сохранил жизнь, убили моего сына.

Присутствующие молчали.

– Поднять всех. – Голос Владимира зазвенел. – Всю знать, всех без исключения. Немедленно.