Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 49 страниц)

Глава 18
Великий воин

После концерта гости протрезвели. Песни Магомеда вытрясли из них хмель, и теперь за столом снова звучали трезвые голоса. Начался тот разговор, ради которого они и прибыли.

Мстислав поднял бокал с вином – на этот раз не кружку, а именно бокал, хрустальный, с тонкой ножкой, – и заговорил.

– Я подниму этот кубок за моего батюшку, великого князя Владимира. Да продлят боги его годы.

Все выпили. Мстислав поставил бокал и продолжил, уже без тоста, по‑деловому:

– Батюшка думает о походе на Корсунь. Давно думает. И был бы рад видеть в своём войске вашу дружину. Флотом ли, конными, пешими – любыми. Грохочущее оружие, о котором столько говорят, помогло бы взятию крепости одним своим присутствием. Ромеи боятся его. Мы это знаем.

Генерал выслушал, не перебивая, покивал, потом поднялся и жестом пригласил князя к выходу.

– Прогуляемся, князь. Воздухом подышим. Есть разговор.

Они вышли. Сергей знал, зачем. Максимов не хотел при посторонних распространяться о пленении Зои и протоспафария.

Отсутствовали они долго. За столом успели выпить ещё по нескольку раз, и Сергей заметил, как градус снова пополз вверх. Сначала осторожно, потом всё смелее. К тому моменту, когда генерал и Мстислав вернулись, застолье опять гудело. Но сам князь выглядел иначе. Хмель, и так слетевший после песен Высоцкого, сошёл окончательно. Он был трезв, собран и весьма озабочен. Видимо, новость о двух пленниках императорской крови произвела впечатление.

Сергей, воспользовавшись паузой, вышел на воздух – размять ноги, глотнуть свежего ветра. У гостевого дома, под открытым небом, были накрыты столы для тех дружинников, что остались снаружи. Эксклюзивов им не выставили, но в спиртном не ограничивали. Итог получился закономерным: гости были пьяны в дым, как и дружинники Бабки, те, что были не на дежурстве и с удовольствием составили людям Мстислава компанию.

Сергей постоял, глядя на эту картину, усмехнулся и вернулся в дом. Там, за столом, князь и генерал о чём‑то негромко переговаривались, склонившись друг к другу. Разговор явно шёл серьёзный. И, судя по выражению лица Мстислава, то, что он услышал от Максимова, меняло его планы.

В итоге просидели долго, почти до утра. Сергей дважды задрёмывал, роняя голову на грудь, но кое‑как продержался. Когда наконец разошлись, за окнами уже серело.

До своей квартиры он добрался на автопилоте. Снял с себя ненавистные железки – бросил их грудой в углу и рухнул на диван, уснув ещё в полёте. Последнее, что помнил, – мягкий толчок подушки под головой. И всё. Темнота.

Проснулся снова от горна. Солнечный луч, пробившийся сквозь стекло, упирался прямо в лицо. Сергей зажмурился, прикинул угол – судя по всему, время близилось к десяти. Анна уже не спала. Она сидела на кухне, и оттуда тянуло запахом сваренного пшеничного кофе.

Поднявшись, он прошлепал в ванну, умываться, а закончив моцион, заглянул за перегородку, где в кроватке спал сын. Постоял над ним несколько секунд, потом прошёл на кухню.

Анна поставила перед ним кружку с дымящимся напитком и тарелку с остатками вчерашнего хлеба, накрытого кусочком сыра.

– Опять тревога? – спросила она.

– Не знаю, – Сергей отхлебнул кофе, поморщился – тот горчил. – Вряд ли. Будь что‑то серьёзное, до сих пор бы дули. Может, заметили кого?

Он выглянул в окно, но причину тревоги с этого ракурса не увидел. Только обычная утренняя суета: рыбаки тянули сети к воде, у кузницы разводили огонь, на плацу уже строились отроки. Всё как всегда.

Закончив завтрак, Сергей поднялся и принялся надевать доспех. День сулил жару, и при одной только мысли о стоянии в железе под солнцем портилось настроение. Но иначе никак. Он воевода, поэтому должен соответствовать. На него смотрят, на него ровняются. Он затянул ремни, поправил перевязь, получил поцелуй от Анны и вышел.

Первым делом на крышу. И не столько чтобы выяснить, почему дудели, сколько по привычке. Почти каждое своё утро он начинал с кругового обзора. Поднимаясь по лестнице, с сожалением глянул на бездействующий лифт. После вчерашнего он хоть и не болел похмельем, но чувствовал себя порядком уставшим. Разбитость какая‑то, что ли…

На крыше было спокойно. Дежурные заступили не так давно и сонными пока не выглядели. На вопрос, что случилось и по какому поводу дули тревогу, Сергей получил ответ ожидаемый:

– Заметили что‑то на холмах. Пока присматривались – оно исчезло. Может, косули.

Понимая что каких‑то особых подробностей не услышит, Сергей кивнул и прошёлся по периметру крыши, осматриваясь. Всё как всегда, кроме стоящих на якоре ладей. Печи дымили – к домне и той, что для обжига кирпича, прибавилась ещё одна, в которой обжигали известняк. Неподалёку, на обрыве, нашли выход породы и потихоньку таскали, производя так необходимую для селитряных ям и строительства известь. Процесс не сложный: добыл – обжёг – погасил. Но нужны объёмы, тем более при том количестве новых ям, которые закладывали. И дрова. По ближайшим берегам и так лесов немного, а такими темпами, какие требовались, скоро совсем не останется. Домна работала на древесном угле, его выжигали внизу, в специальных ямах. И по‑хорошему, для всего остального нужен уголь каменный, но поблизости его не было, а искать за тридевять земель требовало ресурсов.

В первую очередь – людских. Люди. Вот чего постоянно не хватало девятиэтажке. Рабочих рук. Гребцов. Кузнецов. Строителей. Тех, кто будет добывать, обжигать, копать, таскать. Двести освобождённых с дромона – это хорошо. Но мало. Катастрофически мало для того, что они затеяли.

Примерный план на этот день Сергей представлял. Сначала завтрак в той же компании. Потом обход территории – показать князю всё, что ему интересно. Когда Сергей сопровождал Владимира, тот лично заглянул за каждый угол и залез в каждую щель. Мстислав, конечно, не отец, но тоже своего не упустит. Единственное табу – девятиэтажка. Туда чужих пускать пока не собирались. Хватит с них гостевого дома.

После обхода – обед, переговоры и плавный переход в ужин, за которым снова пир. Владимира хватило на три дня такого пьянства. Насколько хватит Мстислава, Сергей не знал. Но, ввиду возраста, подозревал, что молодой князь старшему не уступит.

Глядя на поселение сверху, Сергей заметил генерала со свитой из витязей. Они неторопливо спускались вниз, нацеливаясь на гостевой дом. Максимов шагал впереди, и даже отсюда было видно, что он уже при полном параде.

Отвлекаясь от генерала, Сергей присмотрелся к дежурной страже и удовлетворённо хмыкнул. Бдят. По двое на вышках, ещё трое у ворот, и лучники на стене.

Сергей многое знал о властьпридержащих этого времени. Основное – от Анны, кое‑что добыл сам в умных книжках, которые она же и подсовывала. Сейчас, глядя на ладьи Мстислава и вспоминая Владимира, он мысленно раскладывал их по полочкам. Не из праздного любопытства. От того, с кем имеешь дело, зависит, как строить разговор и чего ждать завтра.

Вот Святослав. Отец Владимира, дед Мстислава. Анна говорила о нём с какой‑то странной смесью восхищения и досады. Воин до мозга костей. Иду на Вы – это его стиль. Не предавал, не интриговал, просто шёл напролом. Но и власть ему была не нужна – он хотел славы и добычи, а не сидеть в Киеве и разбирать тяжбы. Бросил сыновей по городам и ушёл в поход, из которого не вернулся. Печенеги убили его именно потому, что он действовал в одиночку, без подстраховки. Идеальный штурмовик. Абсолютно негодный союзник в строительстве государства. С таким можно брать крепости, но нельзя строить общий дом.

Владимир – другое дело. Этот ничего не забывал. Рогнеда назвала его робичичем – он сжёг Полоцк и убил её отца. Брата Ярополка убрал чужими руками, через подкупленного воеводу. Варягов, что помогли ему взять Киев, выпроводил в Византию, посоветовав императору рассредоточить их – цинично, но эффективно. Он был прагматиком до мозга костей. Цель оправдывала средства, и он использовал их, не мучаясь угрызениями. Но при этом – гениальный стратег. Понимал, что власть – это не только меч, но и вера, и стройки, и законы. С ним можно работать, но держа в уме, что его цель – величие Руси и его собственной власти, и она всегда будет на первом месте. Он ценит реальную силу и преданность. Но как только польза иссякнет или он заподозрит угрозу – сентиментальность исчезнет мгновенно. С ним нужно быть незаменимым. И никогда не забывать, по какому количеству трупов близких людей он прошел к трону.

Мстислав – третий. И здесь Сергей, глядя на ладьи, думал, что этот – другой. Он был воином, как дед, но без его бесшабашности. Прямой, честный, не склонный к интригам. Описанный в учебнике его бой с Редедей – это не подлость, не удар в спину, а честный поединок один на один. Он не посягал на Киев при жизни отца, не лез в усобицы, пока его не вынудили. И даже выиграв, не сел на киевский стол, а предложил брату мир. Для него власть – это его земля, его дружина, его право. Не мания величия. Если Мстислав назвал кого‑то союзником, он не ударит в спину. Его слово крепко, его меч остр, его честь не продаётся. Для Новороссийска он – идеальный протектор. Единственное, чего нельзя делать – унижать его или ставить в положение, где он должен выбирать между честью и выгодой. Он выберет честь, даже если это разрушит политический расклад.

Сергей ещё раз посмотрел на ладьи и подумал о Володе. Мальчишка, который упрямо бил в барабан, когда его товарищу снесло голову. Сын Мстислава. Внук Владимира. Правнук Святослава. В нём смешалась кровь всех троих, и кто знает, что из этого вырастет. Прямолинейная честность отца, политическая гибкость деда, воинская доблесть прадеда – всё это могло сделать его идеальным правителем. Или разорвать на части.

Сергей вздохнул и двинулся вниз, к гостевому дому. Там уже собирались на завтрак. День обещал быть долгим. А мысли о князьях и их характерах он отложил на потом.

Только вот встретили его не так, как он рассчитывал. Сергей надеялся тихо пристроиться где‑нибудь с краю, за спинами витязей, и не отсвечивать. Но не вышло.

Едва он приблизился, как пространство взорвалось восторженным рёвом. Те, кто ещё вчера косился на него с опаской, теперь орали, и трясли оружием. Сергей насторожился – такой приём был ему непонятен. Он переглянулся с Вадимом, но тот только пожал плечами и хмыкнул.

Мельком пробежав глазами по толпе, Сергей заметил перемену. Дружинники Мстислава, не так давно одетые в простые, заслуженные кольчуги, сегодня щеголяли обновками. Вон тот, молодой с перебитым носом, красовался в ламеллярном доспехе – стальные пластины сияли на солнце, и на каждой была гравировка: хазарский узор, бегущие волки. Другой, пожилой гридень, натянул поверх кольчуги богатый пояс с серебряными бляхами и привесил к нему саблю в ножнах, отделанных чернью. Третий, совсем юный, вертел в руках шлем с бармицей и личиной. Остальные тоже обзавелись чем‑то новым: у кого‑то шлем с медным навершием, у кого‑то наручи с позолотой, у кого‑то плащ, подбитый мехом.

Сергей перевёл взгляд на людей Бабки. Те стояли поодаль, у дверей, и вид у них был… немного смущённый. С них исчезла вчерашняя трофейная роскошь. Здоровенный мужик в хазарском доспехе с золотой насечкой теперь щеголял в простой, хоть и добротной кольчуге – явно с чужого плеча. Другой, ещё вчера носивший саблю с серебряной рукоятью, теперь держал на поясе обычный меч в простых ножнах.

Сергей сообразил быстро. Напившись вчера, эти храбрые воины устроили обмен. А может, и не просто обмен – кто‑то проиграл доспех в кости, кто‑то сменял на вино, кто‑то просто подарил в знак дружбы. Теперь все выглядели примерно одинаково пёстро: у одного дорогой шлем, но простой меч, у другого богатый пояс, но латаная кольчуга. Смешение стилей, эпох и народов – хазарские пластины, варяжские кольчуги, славянские плащи – всё перемешалось, как в котле.

Он поймал взгляд Бабки. Тот стоял у дверей, скрестив руки на груди, и смотрел на своих людей с тем же выражением, с каким отец смотрит на расшалившихся детей.

Из толпы вышел Мстислав. Без шапки, плащ сбился набок, но глаза сияли. Подошёл к Сергею и трижды обнял, крепко, по‑мужски.

– Воевода, – произнёс он, отступив на шаг, но всё ещё держа Сергея за плечи. – Мне рассказали о твоём искусстве. Ты вышел один против целого войска и снёс голову лучшему воину хана ханов. А после потребовал добавки. – Он усмехнулся. – Я верю. Тысячи глаз не могут обмануть. Но есть и сомневающиеся.

Сергей пожал плечами:

– Мне‑то какое дело?

На его жест никто не обратил внимания. Толпа расступилась, и вперёд вышел молодой дружинник. Очень молодой – лет восемнадцати, не больше. Но уже сейчас было видно: из него вырастет настоящий воин. Широкий в плечах, высокий, мощный, мышцы перекатываются под кольчугой. Русые волосы, забранные в тугой хвост, и раскосые чёрные глаза – от смешения кровей. На поясе у него висел не меч, а сабля – кривая, хазарской работы, с рукоятью, оплетённой тёмной кожей. Поверх кольчуги – простой кафтан, без украшений. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет: волчий клык.

Сергей знал этого парня, ему рассказывали про него вчера. Звали его Темир, но в сотне кликали Степко. Сын печенежского хана и русской пленницы. Братья убили его мать, он бежал, и Мстислав подобрал его – оценил отчаянную храбрость и знание трёх языков. И теперь тот служил князю вернее иного природного руса.

Мстислав кивнул на него:

– Это Темир. Он говорит, что Ханубека могли одолеть только колдовством, а не честной сталью.

Степко шагнул вперёд и сказал всего два слова:

– Не верю.

Сергей посмотрел на парня, на его бледное лицо, на то, как дрожит жилка на виске. Этот юноша действительно не мог поверить, что кто‑то одолел величайшего воина степи без колдовства. Потому что для него Ханубек был легендой. А теперь легенда пала – и кто‑то должен доказать, что это правда.

– Хорошо, – сказал Сергей, радуясь что сомневающийся всего лишь пацан, а не какой‑нибудь монстр меча и топора, которых среди дружинников хватало. – Я докажу.

Толпа одобрительно загудела. Мстислав поднял руку, призывая к тишине, и отдал короткий приказ. Дружинники начали расчищать площадку. Предстоял поединок. Не до смерти – князь специально оговорил это, – но до первой крови или до признания. Сергей расстегнул перевязь, снял парадный доспех и надел простую кольчугу переданную кем‑то из окружающих. Степко сделал то же самое – стащил кафтан, поправил пояс с саблей.

Подготовка заняла несколько минут. Зрители образовали широкий круг. Бабка, назначенный судьёй, встал в центре и поднял руку. Принесли щиты – круглые, деревянные, обтянутые кожей. Сергей взял свой, взвесил, проверил крепления. Степко взял второй.

– До первой крови или до признания, – объявил Бабка. – Князь свидетель, дружина свидетель. Сходитесь.

И опустил руку.

Первый удар Темир нанёс без промедления. Сабля взлетела, описала сверкающую дугу и обрушилась наискось – так рубят степняки, целясь не в доспех, а в сочленение, туда, где кольчуга переходит в наплечник. Сергей принял удар на щит, но сабля скользнула по коже, оставив глубокую зарубину, и он почувствовал, как дрогнула рука. Быстрый. Очень быстрый. И злой.

Темир кружил вокруг него, двигаясь по‑степному – мягко, пружинисто, не отрывая пяток от земли. Его раскосые глаза горели сосредоточенностью. Сергей выждал. Он знал: молодость берёт скоростью, но не выносливостью. Нужно дать ему выложиться. Ещё один удар – сабля свистнула у самого виска, и Сергей ушёл в сторону, пропуская клинок мимо. Ответил коротко – меч лязгнул о край щита, Темир даже не покачнулся.

Они сошлись снова. Темир атаковал яростно, без передышки – сабля мелькала, рассекая воздух, и каждый удар был нацелен туда, где кольчуга не прикрывала тело. Сергей принимал их на щит, но дерево трещало, кожа лопалась, и после третьего столкновения щит разлетелся в щепы. Он отбросил обломки и ударил в ответ, расколов щит Темира.

Теперь оба стояли друг против друга, вооружённые только клинками, и толпа затаила дыхание. Все понимали: сейчас начнётся настоящее.

И Сергей начал.

Он двинулся вперёд – не так, как раньше, а легко, почти танцуя. Темир ударил, целясь в грудь, но Сергей ушёл в сторону, пропуская саблю мимо, и даже не ответил. Только улыбнулся – спокойно, как учитель, который даёт ученику показать всё, что тот умеет.

Темир взревел и бросился в новую атаку. Сабля описывала широкие дуги, рассекала воздух, но каждый раз встречала пустоту. Сергей уклонялся, нырял под удары, отступал ровно настолько, чтобы клинок проходил в пальце от кольчуги, и ни разу не поднял меч для блока. Он играл. И это видели все.

– Быстрее, Степко, – бросил он негромко. – Ты же хотел доказать.

Темир зарычал, и в его глазах мелькнула ярость. Он рванулся вперёд, забыв о защите, и нанёс рубящий удар сверху – страшный, способный раскроить череп. Сергей шагнул в сторону, пропуская саблю, и одновременно коротко, почти небрежно ударил плашмя по запястью. Сабля звякнула и вылетела из разжавшихся пальцев, описав дугу и воткнувшись в землю в трёх шагах.

Темир замер. Сергей, не останавливаясь, локтем ударил его в лицо, развернул и заставил опуститься на колени. Остриё меча упёрлось в горло.

– Ну что, теперь веришь?

Темир дышал тяжело, хватая ртом воздух, и в его раскосых глазах больше не было сомнения.

– Верю, – выдохнул он.

Сергей убрал меч и протянул руку. Темир, помедлив, ухватился за неё и поднялся. Он был бледен, на скуле наливался синяк, но глаза смотрели прямо. И в них больше не было сомнения.

– Ты – великий воин, – сказал он глухо. – Прости меня.

Сергей сунул меч в ножны и пожал плечами.

– Бывает.

Толпа взорвалась. Дружинники орали, стучали оружием, и в этом рёве смешалось всё – и облегчение, и восторг, и почти суеверный ужас перед тем, что они только что видели.

Глава 19
В чем счастье?

А дальше всё пошло по накатанной.

Завтрак плавно перетёк в обед, обед – в ужин, а ужин затянулся до утра. Сергей не пил – только поднимал свой кубок и ставил обратно, – но даже так высидеть столько времени за столом почти без перерыва было выше его сил. Мышцы затекли, веки слипались, а гул голосов давил на уши.

Дружинникам же всё было в радость. Они ели, пили, снова ели и снова пили. Кто‑то, уже не разбирая, где свой, где чужой, обнимался с соседом и горланил песни – те что вчера пел Магомед, только перевранные, с дикими акцентами, но с тем же надрывом. Костры горели до рассвета, и столы ломились от рыбы, мяса и хлеба. Сергей заметил, что Темир сидит среди Бабкиных дружинников и что‑то оживлённо обсуждает, размахивая рукой – синяк на скуле уже заплыл, но парень выглядел довольным.

Еще Сергей обратил внимание что Мстислав почти не пил. Он сидел рядом с генералом, и они постоянно склонялись друг к другу, о чём‑то перешёптываясь. Даже когда к столу позвали Володю и битый час восхваляли его подвиг, князь хоть и поднимал кубок, но пригублял через раз.

Сергей слушал эти восхваления и думал, что мальчишка заслужил каждое слово – а сам он уже с трудом различал слова. Голоса сливались в монотонный гул, веки налились свинцом, и он поймал себя на том, что клюёт носом, лишь усилием воли удерживая спину прямой.

И только утром, точнее уже в обед третьего дня, когда гости всё же отбыли, натужно скрипя вёслами под похмельные стоны гребцов, он выдохнул с облегчением, развернулся и, не прощаясь ни с кем, побрёл к девятиэтажке. Поднялся на свой этаж, толкнул дверь, стянул с себя металлолом, пропотевшую рубаху, штаны, и рухнул на диван, стараясь забыть о проблемах.

А было их много. От тех что висели дамокловым мечом с самого появления здесь, до относительно мелких. Можно сказать бытовых. Например имя.

До сих пор они не дали ребёнку имя. Вариантов была тьма: от банального Иван до всяких Всеволодов, Изяславов и даже придуманных, типа Всероссов и им подобных. Сергей морщился, когда Анна зачитывала очередной список, а она, увлёкшись, перебирала имена, как перебирают бусы в шкатулке – примеряла, откладывала, снова доставала. И даже не в том дело было, что спорили. Нет. Сергей был уже готов согласиться на любое. Но Анна никак не могла определиться. Первый ребёнок девятиэтажки, которому уготована великая судьба – так она считала, – и вдруг Ваня. Просто Ваня. Нет, это несерьёзно.

– Его будут знать через тысячу лет, – говорила она, глядя на спящего сына. – Историки напишут: «… и тогда великий князь…» – И? И что? Понимаешь? Это не просто имя. Это судьба.

Сергей кивал, не споря. В конце концов, какая разница. Главное, чтобы здоровым рос.

Мстислав тоже внёс свою лепту. Его договор с генералом предполагал объединение через родство. Разумеется, уже не через первого сына Сергея – после того как Владимир заочно помолвил мальчика с Предславой, князь Тмутараканский отступил, но предложил другое: скрепить союз через тех детей что родятся после. И нет, тут Сергей тоже не протестовал. Во‑первых, от того что он действительно не был против, во‑вторых, потому что никого «рожать» больше не собирался, – этого бы поднять.

А время шло.

На пятый день после отъезда Мстислава, ближе к вечеру, Сергей был на крыше и первым заметил всадника. Конь скакал к частоколу, взмыленный, с пеной на удилах. Всадник – один из разведчиков Бабки – едва держался в седле. Кольчуга пробита в двух местах, на левом плече темнела запёкшаяся кровь, рука висела плетью.

Сергей сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. У ворот уже собрались люди – Бабка, несколько дружинников, подоспевший Петров. Раненого стащили с коня, уложили на землю, дали воды. Он пил жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью и пылью.

– Хазары… – выдохнул он, оторвавшись от бурдюка. – За холмами. Ударили с двух сторон. Человек пятьдесят, не меньше. Меня послали передать…

Он закашлялся, сплюнул кровью. Сергей присел перед ним на корточки.

– Остальные живы?

– Живы были… когда я уходил. Раненых добивать не стали. Связали.

– Далеко?

– Сразу за холмами. Там балка широкая, лагерем встали.

Сергей выпрямился. В висках застучало. Бросать своих в беде нельзя – это он усвоил давно, ещё там, в прошлой жизни. И потом, неплохо бы самим языка взять. Степняки давно по округе ошиваются, может, замышляют чего.

Медлить он не стал и через десять минут небольшой отряд уже выезжал из ворот. Сергей впереди, на Лене, которая, почуяв скачку, всхрапывала и рыла копытом землю. За ним – пятеро витязей с карабинами за спиной. Следом десяток Бабкиных дружинников, плюс Темир, скаливший зубы в предвкушении драки.

Когда Темир попросил принять его в отряд, Сергей сперва не знал, как реагировать. Точнее, не знал, как отреагирует Мстислав. Воином Темир был хорошим, спору нет. Но ещё больше он ценился как переводчик – знал печенежский, хазарский, славянский, мог объясниться с кем угодно. Однако князь не отказал. Согласился, кивнув коротко: «Пусть остаётся». Вот Темир и остался. И сейчас, скача рядом с Сергеем к холмам, он выглядел так, будто всю жизнь только этим и занимался – ходил в рейды с девятиэтажниками.

Ехали не очень долго. Сначала шли рысью, минут через двадцать перешли на шаг – лошади устали, да и незачем было загонять их перед возможной стычкой. Так, шагом, и въехали на холм.

Внизу, в широкой балке, горели костры. Сергей поднял руку, и отряд замер. Он достал бинокль, поднёс к глазам.

Как и говорил раненый разведчик, степняков было около полусотни. Они сидели и лежали возле костров. Кони паслись поодаль. Чуть в стороне, у дальнего края балки, Сергей разглядел сбившихся в кучу пленных – четверых, без доспехов, со связанными руками.

Заметив приближающийся отряд, степняки напряглись. Несколько человек вскочили, схватились за оружие, закричали, указывая на холм. Но, сообразив, что русов мало – полтора десятка против полусотни, – расслабились. Кто‑то даже рассмеялся. От лагеря отделился один всадник и рысью направился к холму. Без оружия, с поднятой рукой – явно для переговоров.

Отряд Сергея встал, поджидая его. Темир тронул коня и поравнялся с Сергеем.

– Хочешь, я поговорю? – спросил он негромко.

– Поговори, – кивнул Сергей. – Скажи: пусть вернут наших. Тогда разойдёмся миром. Нет – пеняйте на себя.

Темир кивнул, поправил саблю на поясе и выехал навстречу неспешно приближающемуся переговорщику.

Они встретились примерно на полпути между холмом и балкой. Сергей положил карабин поперёк седла, стволом в сторону врага, и чуть отстал от Темира – так, чтобы видеть и переговорщика, и лагерь за его спиной. Играть в героев он не планировал. Шесть стволов – пять карабинов у витязей плюс его собственный – против полусотни дикарей. Расклад приятный, если не подпускать близко. Он уже прикидывал, кого снимет первым. Вон тот, в богатом доспехе с медными бляхами. Или тот, что сидит у костра и настолько охренел, что даже не поднялся. Главное стрелять так, чтобы не попортить доспех. Лучше в голову.

Темир остановил коня, поднял руку. Переговорщик – немолодой уже степняк с редкой бородой и шрамом через висок – тоже осадил свою коротенькую лошадку. Темир заговорил – гортанно, резко, проглатывая окончания. Степняк выслушал, склонив голову набок, потом ответил. Диалог длинным не был. Степняк вдруг засмеялся – зычно, запрокинув голову, – и, развернув лошадь, неспешно поехал обратно к своим.

Темир вернулся к Сергею.

– Я сказал: «Отдайте пленных, и мы уйдём». А он: «Сдавайтесь сами, тогда, может, сохраним вам жизнь». Я ответил, что выбора у них нет. Он рассмеялся.

– Понятно, – кивнул Сергей и спешился.

Витязи тоже сошли с коней. Лошадей забрали дружинники и отвели подальше, за холм. Их хоть и пытались приучить к грохоту выстрелов, получалось пока слабо, те пугались, вставали на дыбы, могли понести. Исключение – Лена. Эта лошадь была особенной. Злой, нервной, упрямой, как осёл, но реально умной. Сергею иногда казалось, что она понимает его речь. Но даже так, будучи уверенным, что Лена не взбрыкнёт, не понесёт от грохота, стрелять он предпочитал стоя на земле.

Степняки зашевелились. Возвращающийся переговорщик крикнул им что‑то, и те, кто ещё сидел у костров, начали подниматься, неторопливо, без суеты. Они не боялись. Полтора десятка против полусотни – какой тут страх.

Сергей поднял карабин, приложил приклад к плечу. Поправил мешочек для сбора стреляных гильз, прикреплённый к так, чтобы не мешал, но гильзы падали прямо в него.

– Пока не стрелять, – негромко сказал он. – Ждём. Может, образумятся.

Но по тому, как степняки вскакивали на коней и выстраивались в неровную цепь, было ясно: не образумятся.

Хотя разбег они всё же начали как‑то неуверенно. Видимо, смутились манёвром – чужаки зачем‑то спешились, лошадей отвели. Трое сразу взяли с места в галоп, нацеливаясь на соседний холм, чтобы убедиться: нет ли у русов подмоги. Доскакали, покрутились на гребне, заорали что‑то – и остальные, услышав их, пришпорили лошадей.

Сергей обернулся. Бабкинцы, обнажив мечи, выстроились позади, готовые прикрыть «пешеходов», если до них дойдёт.

– Делим толпу на равные части и отстреливаем только своих, чтобы не дублить, – сказал Сергей и, спустя секунду, добавил: – Огонь.

Первый выстрел. Тот, кого он заприметил, – в богатом доспехе с медными бляхами, – дёрнулся и стал заваливаться назад. Пуля вошла точно в лоб, над левой бровью. Кровь брызнула на круп лошади, и всадник слетел с седла, закувыркался в траве. Сразу следующий – Вадим снял того, что скакал справа. Потом только сухие, резкие хлопки. Каждая пуля находила цель. Гильзы, звякая, падали в мешочек.

Единственные допущенные промахи, по тем кого Сергей специально подранил, и подстрелил под ними лошадей. Это были будущие языки.

Сами же степняки, то, что творится что‑то неладное, поняли не сразу. Они скакали, размахивая саблями, и видели, как их товарищи падают один за другим – без видимой причины, без стрел, без сближения. Просто грохот – и человек в седле обмякает. Когда сообразили, осталось их всего с десяток. Лошади, потерявшие всадников, метались по балке, сталкивались, ржали.

– Не стрелять! – рявкнул Сергей.

Витязи опустили карабины. Сергей смотрел на уцелевших – те, нахлёстывая коней, уносились прочь, не разбирая дороги. Он мог добить всех. Мог, но не стал. Пусть те, кто выжил, расскажут своим сородичам в подробностях, что здесь случилось. Расскажут про свой страх. Это заразно.

Убрав мешочек с гильзами, он дождался когда к нему подведут Лену, и направил её к пленным.

Их развязали. Четверо разведчиков – раненые, избитые, в крови, но живые. Один, что постарше, с разбитым лицом, попытался встать, но ноги не держали. Двое других поднялись, хотя их шатало. Четвёртый, самый молодой, сидел на земле, прижимая к груди сломанную руку, и молчал, стиснув зубы.

Им помогли, подвели лошадей. Те, кто мог, сели сами. Кто не мог – заняли места позади товарищей. Бабкинцы отконвоировали их обратно к крепости – четверых раненых и ещё троих языков, захваченных по ходу боя.

Остальные занялись трофеями. Сумки для них взяли заранее, и сейчас, деловито, без спешки, снимали кольчуги, шлема, наручи, поножи. Вырывали из мертвых рук сабли, снимали колчаны, собирали пояса с бляхами.

Сергей знал, для чего это надо. Люди – он надеялся, что вскоре у них народу прибавится, – и всех их надо будет одевать. Каждый наруч, каждый шлем, каждая кольчуга – в копилку их безопасности. Сорок комплектов брони и оружия – не самый плохой размен на эквивалентное количество патронов. Тем более что оружейники обещают вскоре начать перезаряжать. Тогда и вовсе будет красота.

Допрос пленных ничего хорошего не принёс. Степняки не унялись после разгрома. Наоборот – собирались повторить. Степь приходит в движение: остатки хазарских родов и касожские отряды объединяются под началом нового вождя по имени Багатур. И, как следовало из путаных, сбивчивых показаний, действуют они сообща с кем‑то из «белых». Кто это – варяги, римляне или какой‑то князь залётный, – пленники не знали.

Делать было нечего. Повлиять на происходящее девятиэтажники не в силах, поэтому им оставалось только ждать и готовиться. Первым делом отправили пару драккаров к Мстиславу – просить помощи. Генерал готовился к худшему: одновременному удару с суши и с воды. Несмотря на все заморочки, золота у римлян достаточно, чтобы проспонсировать и варягов, и печенегов с хазарами.

Поселение же окончательно встало на военные рельсы и уже напоминало скорее Спарту, чем анклав попаданцев. С утра до ночи пехота топтала плац. Каре – а теперь их было два, набранные из рабов с дромона и рыбаков, – отрабатывали слаженность в двойке, учились перестраиваться, прикрывать друг друга. Оружейники в поте лица клепали орудия, строили дополнительные камнемёты. И было у них ещё одно детище – то, во что превратились первые ракеты. Дронов называл это «ракетным комплексом». Сергей, услышав впервые, хмыкнул: на комплексы он насмотрелся в прошлой жизни. Но, увидев, что получилось, хмыкать перестал.