Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 49 страниц)

Глава 24
И все

После такого манёвра нападающие подрастерялись. Ещё минуту назад они видели перед собой горстку врагов, которую вот‑вот сомнут, – и вдруг эти враги, размахивая железом и огрызаясь огнём, ушли в ворота, захлопнув их перед самым носом. А когда сообразили, что к чему, – дружно ринулись в зиявший в восточной стене после работы онагров, пролом.

Защитники там были, но мало – всего несколько дружинников. Сдержать толпу варягов и римлян, хлынувших в брешь одновременно, они не могли. Но тут в игру вступили пушки.

Первым рявкнуло стомиллиметровое орудие, установленное прямо на земле в двадцати шагах от пролома. Картечь ударила в толпу, буквально вынося всех обратно – правда, в основном по частям. Кровь, обломки щитов, куски тел – всё это вылетело наружу, как пробка из бутылки.

Но варяги уже раззадорились. Они полезли снова – прямо по трупам, точнее, по тому, во что превратились их товарищи после тысяч картечин в упор. Сергей, глядя на это, даже подумал: а не принимают ли они чего? Но додумать мысль не успел, следом отстрелялись две шестидесятки. Потом ещё две ударили по второму пролому, в который уже лезли печенежские всадники. С лошадьми было проще. Даже если по ним не прилетало, они от одного грохота валили задрав хвост, сбрасывая седоков и топча их копытами. Вот и тут: внутрь залететь успело десятка полтора, остальные – так же по частям, вперемешку с конями, – улетели обратно.

Тех же что проскочили, судьба ждала незавидная. Бабкинские вои не терялись, вмиг постаскивали супостатов наземь, где хладнокровно добили мечами. Только лошади метались по двору.

Сергей перезарядил пистолет и, пригнувшись, двинулся вдоль стены, оценивая обстановку. Краем глаза он заметил, как неподалеку тяжело осел Степан Ильич, схватившись за торчащую из плеча стрелу.

Сергей метнулся к нему, и убедившись что прямо сейчас умирать тот не собирается, забрал карабин с запасом патронов, и выдав ему вместо карабина свой макаров, рванул на стену. Точнее, на частокол, вдоль которого изнутри проходило что‑то вроде мостков – грубо сколоченного настила из толстых досок, уложенных на поперечные балки.

Здесь уже вовсю работали витязи. Вадим и Магомед, прикрываясь щитами, закрывали пищальщиков, которые лихорадочно перезаряжали орудия. Стрелы сыпались градом, стучали по дереву, вонзались в щиты, в бруствер, в тела тех, кто не успел укрыться. Одна пролетела в пальце от лица Сергея и свистнув, воткнулась в балку позади.

Артем с Нурланом отстреливали особо рьяных из двустволок, Ким прикрывал их, ловя на щит густо летящие стрелы.

– Долго ещё⁈ – рявкнул Вадим, не оборачиваясь.

– Готово! – отозвался один из пищальщиков, забивая последний пыж. – Огонь!

Грохнуло. С двух стволов ударила картечь, и Сергей, выглянув из‑за щита, увидел, как внизу, у подножия частокола, варяги, уже карабкавшиеся по лестницам, посыпались обратно. Но на их место тут же лезли новые.

Сергей вскинул карабин, прильнул к прицелу. Внизу, среди мечущихся фигур, он выцелил здоровенного варяга, который, размахивая мечом, подгонял своих. Выдох – и плавный спуск. Варяг дёрнулся, выронил меч и рухнул лицом вниз. Следующий. Ещё один.

Отстреливая тех, кто, по его мнению, мог что‑то решать в варяжском войске, Сергей краем глаза заметил вновь приближающуюся конницу. Кочевники постоянно кружили вокруг, как осы, – то подлетали, то откатывались, – но сейчас, видимо, решились пойти на приступ. Он видел, как они скучковались в плотную массу, как опустили копья, как пришпорили лошадей и с воем ринулись к пролому.

Со стены полетели петарды. Сразу пять или шесть. Они упали под ноги лошадям и рванув с оглушительным треском, разбросали яркие искры. Кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. И тут же грохнула пушка. Какая именно – Сергей уже не разбирал. Под ухом постоянно бахали пищали, слева ухали гладкостволы, сзади надрывался барабан – и всё это сливалось в один невыносимый, оглушающий гул.

Он поймал себя на том, что уже не слышит собственных мыслей. Только крики, да сухой щелчок перезаряжаемого карабина. Руки делали всё сами: приклад к плечу, выдох, спуск. Ещё один варяг, размахивавший топором, упал, не добежав до стены. Ещё один всадник, прорвавшийся сквозь петарды, получил пулю в грудь и вылетел из седла.

Но вдруг запел рог. Этот звук Сергей знал очень хорошо. Нехороший такой, предвещающий. Он слышал его и под стенами девятиэтажки, и в степи, и сейчас, перекрывая грохот боя, рог ревел где‑то за спинами атакующих. Что это? Ввод в бой еще не участвовавших частей? Предположение было нехорошим, можно сказать фатальным. Но, слава Богу, Сергей не угадал, вся эта ревуще‑орущая масса, ещё минуту назад готовая смести всё на своём пути, начала отходить.

Конные ретировались первыми. Хазары и печенеги, нахлёстывая лошадей, уносились в степь. За ними – варяги, ещё быстрее, чем бежали на штурм. Их рыжебородый ярл, по‑прежнему живой, что‑то орал, но его уже никто не слушал. Ну а римляне снова собрали «черепаху» и уходили под прикрытием щитов – медленно, организованно, сохраняя строй. Дисциплина, чтоб её.

Сквозь дым видно было плохо. Ветер как раз принёс черноту от догорающей башни, и густые клубы заволокли поле. Но Сергей успел разглядеть лица отступавших. Растерянные, недоумённые, испуганные. Они явно не ожидали такого отпора.

Вслед им ещё пару раз рыкнули пушки, сколько‑то бахнули пищали, да сухо пощёлкали карабины. Сам Сергей не стрелял, и автоматически набивая магазины россыпухой, смотрел на удаляющегося врага и пытался понять: что это? Передышка? Или посоветоваться решили?

А на воде только разгоралось. В горячке боя он не замечал, но теперь, когда враг отступил от стен и грохот стих, увидел: драккар с остатком команды и тремя пушками без дела не сидит. Планомерно, как на учениях, он выкашивал людей с палуб и поджигал оставшиеся суда. Не считая первых, еще два дромона уже горели ярким, почти белым пламенем.

Противник же пытался что‑то предпринять. Пара драккаров, припаркованных в отдалении от основной стоянки, уже выходила на водный простор. Две галеры отставали от берега, разворачиваясь носами к морю. Но вместо того, чтобы отогнать приставучий кораблик с крестом на флаге, они совершали какие‑то непонятные манёвры: то ли не могли скоординироваться, то ли боялись подставляться под пушки.

Ещё пока плыли, Сергей высчитывал, когда ждать подмогу. Первыми придут драккары – это понятно. Они менее быстроходны, чем экспериментальный, но тоже весьма шустрые. Ветер – тут Сергей наслюнявил палец и поднял его к небу – направление не сменил, хотя и существенно убавил прыти. Пять драккаров, набитых дружиной, наверняка все с пушками. Прибытие этой силы означало бы чистую победу. Но вот как скоро они подойдут? Через час? Через три? Пять? Десять?

Математика – наука точная, но требовательная к деталям. А когда не на что опереться, когда все коэффициенты плавающие, толку от неё немного. Он поморщился. Продержаться против такой орды, имея в распоряжении разбитые стены, горстку бойцов и несколько пушек – задача со звездочкой.

Но похоже, Дронов так не считал. Он уже носился по стене, расставляя людей. Его хорошо поставленный командный голос перекрывал всё: и ржание лошадей, и стоны раненых, и крики умирающих. В этом хаосе, в этом дыму и грохоте, он был единственным, кто, казалось, точно знал, что делать.

Сергей огляделся. Потерь было много. Только убитыми – так ему казалось, человек тридцать‑сорок. В основном от стрел, которыми щедро сыпали степняки. Они лежали вдоль частокола и на мостках – кто навзничь, раскинув руки, кто скрючившись, прижимая к груди древко. Стрелы торчали отовсюду: из брёвен, из щитов, из тел. Некоторые ещё дёргались, и стоны раненых смешивались с хрипами умирающих, создавая тот особый, ни с чем не сравнимый звук.

Тех, что полегли на марш‑броске до ворот, сосчитать он не мог. Но знал: погибли многие. Те, кто ещё утром вместе с ним стоял на палубе драккара. Те кто греб на соседних лавках. Их тела теперь лежали там, на берегу, среди кучи чужих трупов.

Отвлекаясь от нехороших мыслей, Сергей нашел в толпе защитников Мстислава. Тот тоже не сидел без дела, командуя латанием стен. Видимо, заготовки были в наличии: брёвна, доски, – и сейчас мужики из бездоспешных, активно затыкали огромные дыры. Работали споро, без суеты, подгоняемые окриками десятников. Если всё получится, больше ломать будет некому. Метательные машины римлян стояли брошенными на берегу, и даже если кто к ним сунется, попросту не дойдёт – подстрелят. Те же катапульты что оставались на кораблях, благополучно сгорели вместе с ними.

Шанс? Да, он самый. Сергей понимал это. Главное – чтобы пороха хватило, иначе даже при залатанных стенах они не продержатся и десяти минут.

Он перевёл взгляд на врага. Там, за полосой выжженной травы, кипела своя работа. Римляне перестраивались, и их центурионы, сверкая поперечными гребнями шлемов, выравнивали ряды. Варяги, потрёпанные и злые, сбились в отдельную кучу – их рыжебородый ярл что‑то втолковывал им, размахивая огромными ручищами. Хазары и печенеги, самые осторожные, держались поодаль, колыхая бунчуками. Весь этот разношёрстный лагерь гудел, как растревоженный улей, но в атаку пока не шёл.

Сергей смотрел на них и не понимал: что они будут делать? Осаждать? Но на что они тогда рассчитывают? Ведь понятно, что придёт подмога. Или не понятно? Может, думают, что помощь не успеет? Или просто не верят, что кто‑то может прийти на выручку так быстро? Так или иначе, время работало на защитников. И каждый час отсрочки приближал развязку.

Заметив Сергея, Мстислав махнул ему рукой и вскарабкавшись по приставной лестнице, тяжело дыша, не говоря ни слова, сгрёб в объятия. Стиснул так, что кольчуга заскрипела.

– Снова ты мне жизнь спас, воевода, – проговорил он глухо, и Сергей с удивлением заметил, как по щеке князя скатилась слеза, оставляя светлую дорожку на запыленном лице. – Снова. Я уж думал, всё. Конец. А тут – вы.

Он отстранился, вытер лицо рукавом, и взгляд его снова стал твёрдым.

– Ладно. Потом об этом. Сейчас надо решить, как дальше быть. Мои люди на последнем издыхании. Твои – тоже. Что предлагаешь?

– Владимир? – спросил Сергей.

Мстислав помрачнел.

– Ранен. Лежит в горнице, под охраной.

Сергей нашёл глазами Андрея. Офицер‑медик сидел возле Степана Ильича, бинтуя ему плечо.

Споро спустившись вниз, Сергей поинтересовался самочувствием майора, и получив в ответ – не дождетесь, переключился на Андрея, коротко введя его в курс дела.

Тот молча поднялся, вытер руки о штаны и, прихватив свою сумку с инструментами, выдал короткое,

– Показывай.

Домик где лежал раненый князь находился неподалеку. Внутри было полутемно. Пахло воском, кровью и травами. Владимир лежал на широкой лавке, застеленной медвежьей шкурой. Он был бледен, глаза закрыты, дышал тяжело. Стрела торчала из‑под левой ключицы, там, где пластины доспеха расходились, оставляя уязвимый стык. Древко уже обломили, но наконечник сидел глубоко. Местные лекари не решились его трогать, только обложили рану травами и перевязали чистой тканью, уже пропитавшейся кровью.

Андрей опустился на колени рядом с князем, осторожно отвёл край повязки и прищурился, оценивая рану.

– Глубоко, – сказал он негромко. – Нужен свет, и кто‑нибудь, кто будет держать его, если очнётся.

Мстислав молча снял плащ и закатал рукава. Сергей достал свой кнопочный телефон, включил фонарик. Андрей раскрыл сумку, и в ярком свете блеснули скальпели и пинцеты.

Операция прошла быстро. Князя держали четверо: Мстислав взял его за плечи, двое гридей налегли на ноги, ещё один фиксировал голову. Сергей стоял в изголовье, светил фонариком и подавал инструменты.

Андрей работал молча, уверенно. Сначала – разрез. Скальпель вошёл в плоть, расширяя раневой канал, и кровь потекла сильнее, но тут же была убрана тампоном. Потом – пинцет. Тонкие губки инструмента погрузились в рану, нащупывая наконечник. Владимир дёрнулся, застонал, не приходя в сознание, и державшие его налегли сильнее. Андрей, не обращая внимания, продолжал работать – осторожно, миллиметр за миллиметром, раздвигая ткани и высвобождая инородное тело.

– Есть, – выдохнул он, и пинцет вышел наружу, сжимая трёхгранный наконечник. Ржавый, с зазубринами, он был покрыт запёкшейся кровью. Андрей бросил его в подставленную Сергеем миску, и наконечник звякнул о глиняное дно.

Дальше – промывка. Спирт из фляги полился в рану, и Владимир снова дёрнулся, но на этот раз слабее. Андрей быстро, умело наложил швы, стянул края раны и заклеил всё это пластырем из индивидуального пакета. Потом достал шприц, снял колпачок и, не колеблясь, сделал укол в бедро.

Сергей выдохнул, только сейчас заметив, что всё это время дышал через раз.

– Ну как?

Андрей пожал плечами, вытирая руки о пропитанную кровью тряпку.

– Крови много потерял. А так – если заражения не будет, не смертельно.

Сергей нахмурился, и Андрей, заметив это, успокоил:

– Не должно быть. Я антибиотик сделал.

Сергей кивнул, перевёл взгляд на князя. Владимир лежал всё так же бледный, но дыхание его стало ровнее, глубже. Лицо, ещё минуту назад искажённое болью, разгладилось.

Оказалось, не дышал не только Сергей. Мстислав, всё это время державший отца за плечи, так и стоял, замерев, и в его глазах читалось столько удивления и непонимания, что Сергей, встретившись с ним взглядом, понял: сейчас начнутся вопросы. Про свет без огня, про тонкие блестящие инструменты, про укол, от которого князь перестал метаться и задышал ровнее. Но отвечать на них ему не хотелось. Во всяком случае не сейчас.

– Потом объясню, – буркнул он и, выключив фонарик, спрятал телефон в карман под кольчугой.

Мстислав моргнул, но ничего не сказал. Только кивнул – мол, потом так потом.

Оставив Владимира на попечение гридей, они втроём – Сергей, Мстислав и Андрей – вышли на улицу. Солнце уже поднялось, но дым от горевших кораблей всё ещё стелился по берегу, и запах гари висел в воздухе. У стены по‑прежнему перекрикивались дружинники, и где‑то вдалеке, со стороны степи, доносились визги кочевников.

Сергей мотнул головой в сторону стены.

– Надолго передышка?

Мстислав молча пожал плечами.

Они поднялись на стену. Из‑за дыма Сергей сначала не понял, что именно изменилось. Вроде всё как прежде: варяги держатся поодаль, римляне перестраиваются, степняки кружат. Но какое‑то движение у берега заставило его прищуриться.

Противник вытаскивал на песок корабли. Небольшие, метров десять длиной, плоскодонные, с высокими бортами – памфилы. Под дружный рёв десятков глоток, они ползли по мокрому песку.

Вытащив первый, с тем же дружным рёвом они перевернули его. Корму приподняли – сначала на пару локтей, потом выше, и первые смельчаки уже ныряли в темноту под днище, вжимаясь плечами в скамьи. Через минуту корабль оброс ногами – несколько десятков пар, обутых в сандалии и сапоги, месили песок, упираясь и толкая. Ещё через минуту поднялся и нос. Корабль качнулся, выровнялся и медленно, как неуклюжий краб, двинулся в сторону города.

– Однако… – произнёс подошедший к Сергею с Мстиславом Дронов.

Сергей не ответил. Он смотрел, как перевёрнутый памфил ползёт к пролому, и думал о том, что римляне – серьёзный противник. Не чета степнякам, которые бросаются в атаку, как стадо, и бегут при первом же грохоте. Не чета варягам, которые сильны яростью, но слабы дисциплиной.

Всего час назад их «черепаху» разнесли пушками, и вот они уже придумали новую тактику. Перевернули корабль, превратили его в передвижной щит, и теперь тащат к стене, прикрываясь бортами, как панцирем.

Нет, разумеется, им это не поможет, от картечи возможно спасет, но не от ядер. Пара попаданий, и корабль, что называется, пойдет на дно вместе с командой.

Сергей представил, каково им там, внутри. Темно, жарко, и страшно. Но они не трусят, идут, тихонько перебирая ногами. Определенно это самые серьезные противники.

Он опустил бинокль и посмотрел на Дронова.

Тот криво усмехнулся.

– Не дойдут.

И зашагал к пушкам. Две из них только что затащили наверх и теперь, матерясь и обливаясь потом, пытались установить на лафеты. Расчёты работали быстро, но первый памфил был уже на полпути к пролому. За ним, набирая ход, полз второй – этот двигался быстрее, римляне приноровились. А следом вытаскивали третий и четвёртый. Сергей смотрел и думал, что это будет как в тире. Несколько залпов, и придумка римлян провалится. Корабли – не танки. Ядро пробьёт борт, картечь выкосит тех, кто под ним. Но опыт они получат и в следующий раз придумают что‑то умнее.

Он ошибался. Это уже было умно.

Потому что когда четыре «черепахи» уже ползли к стене, всё остальное воинство ринулось в атаку. Кочевники разделились на три кучи и, вздымая пыль, ударили с тыла и флангов. Их было много – не меньше тысячи в каждой, – и они неслись, как саранча, охватывая город с трёх сторон. Варяги пошли напролом, прямо по выжженной траве и трупам, туда, где зиял кое‑как залатанный главный пролом. А за их спинами, держа строй, организованно наступали римляне. Буквально как на параде, сверкая гребнями и гремя щитами.

Сергей опустил бинокль и вдруг с пугающей ясностью понял: да, так у них может получиться. Пока пушки заняты «черепахами», пехота дойдёт и полезет на стены. Если палить по пехоте – доползут «черепахи», дав тот же эффект. А если стрелять по всем сразу – не хватит ни стволов, ни зарядов. И он, прикинув варианты, понял: нет. Нет, не получается. Врагов слишком много, а орудий – слишком мало. Даже если они сейчас собьют атаку, даже если удержат стены, это только вопрос времени. Полчаса, час, два – и порох кончится.

Сергей стрелял. Карабин дёргался в руках, гильзы летели под ноги, а он уже не считал – какой магазин, какой выстрел. Просто вскидывал ствол, ловил в прицел чьё‑то перекошенное лицо, жал на спуск. Грохот стоял такой, что собственного голоса он не слышал. Пушки ухали, пищали рявкали, гладкоствольные ружья хлопали, как доски, которыми бьют по воде. Лучники с башен выпускали стрелы – не целясь, просто навесом, в гущу. Те, кто не стрелял, прикрывали стрелков и артиллеристов щитами, и щиты эти уже походили на ежей – так густо торчали в них стрелы.

Первый корабль поймал ядро. Грохнуло, доски разлетелись, и на мгновение «черепаха» замерла, вываливая убитых, но на их место, пригибаясь, нырнули новые бойцы, и корабль снова двинулся – чуть медленнее, но всё тем же настойчивым темпом. Сергей выругался сквозь зубы и перевёл прицел на варягов, бегущих за «черепахой». Выстрел. Ещё. Ещё.

Где‑то слева гремят петарды – это, пользуясь боязливостью лошадей, воюют с кочевниками. Взрывы, ржание, крики – всё смешалось в один невыносимый гул. Рядом с Сергеем стоял Цой, прикрывая его и себя большим ростовым щитом, в котором тоже торчал десяток стрел. Часть кочевников кружила за спинами идущих на приступ, и без остановки палила из луков. Сергей никогда не думал что стрел может быть так много, те летели густо, словно дождь, выискивая незащищённые цели.

Отложив пустой магазин, он загнал второй, чувствуя, что его усилия уходят в никуда, как капля в море. Врагов слишком много. Нереально.

И тут рявкнула стомиллиметровка. Дронов, снова сам вставший к орудию, влепил заряд прямо в гущу штурмующих. Картечь пробила широкую брешь в толпе – человек двадцать полегли разом. Тут же ей подпели шестидесятки, добавляя хаоса. Картечь и ядра рвали строй, отбрасывая варягов назад, и на мгновение их натиск ослаб. Но лишь на мгновение. Взревев ещё громче, они снова устремились вперёд, перепрыгивая через тела, и их неубиваемый рыжебородый ярл, забрызганный кровью, нёсся впереди всех.

Задолбал, – подумал Сергей, выцеливая рыжую бороду. Та мелькала в гуще тел, то пропадая за чужими спинами, то возникая снова – ярл что‑то орал, размахивая топором, и его голос, казалось, перекрывал грохот боя. Сергей задержал дыхание, поймал бороду в перекрестье прицела и плавно потянул спуск.

Выстрел. Рыжая голова дёрнулась, и ярл, запнувшись о чьё‑то тело, рухнул под ноги бегущим. Его тут же затоптали, не заметив потери. А Сергей уже переводил ствол на следующего, даже не успев осознать, что только что убил, возможно, главного, кто вёл этих безумцев в бой.

А за частоколом, во внутреннем дворе, уже строилось каре. Бабкины дружинники, пищальщики, остатки отряда. Они выстраивались ровным квадратом, и барабан уже бил – редко, глухо, размеренно. Что они задумали? Неужели выход? Но в этом не было смысла. В такой куче мале, в этом хаосе из тел, дыма и крови, каре просто сомнут, разорвут, растопчут. Сергей уже не видел никакой логики, никакого порядка. Бой превратился в мясорубку, где каждый дрался сам за себя, и только римляне ещё как‑то придерживались правил.

Они чеканили шаг за спинами варягов – ровные шеренги, сомкнутые щиты, мерный ритм. Пушки работали и по ним, ядра и картечь вырывали целые ряды, но казалось – без толку. Павших заменяли новые, строй смыкался, и «черепаха» продолжала движение. Сергей смотрел на это и чувствовал, ничего не меняется. Они всё равно прут. Сколько бы он ни убил – прут. И конца этому не видно.

Поймав сухой щелчок затвора, он понял, что надо перезаряжать. Сунул руку в карман – пальцы нащупали всего три патрона. Нет, пусть будет НЗ, всё равно толку немного. Он повесил карабин за спину, проверил цилиндрики на наручах. Если порох не отсырел, если пьезоэлементы не подведут – это будет последний шанс. Два выстрела. Дробь и пуля.

Быстро сбежав по лестнице, он спрыгнул на утоптанную землю внутреннего двора и побежал к каре. Следом, гремя доспехами, возникли Цой и Вадим. Остальные пока оставались на стене, прикрывая тех у кого еще оставались патроны. Сергей не понимал, что задумали бабкинцы, но сидеть тупо прячась от стрел, не имея возможности сделать хоть что‑то, он не мог. А тут вроде какое‑то действие.

Каре уже стояло – человек сорок за сомкнутыми щитами. Бабка, в своём лохматом волчьем шлеме, прохаживался перед строем, выкрикивая команды. Увидев Сергея, он коротко кивнул – мол, вовремя. Сергей встал в строй, плечом к плечу с каким‑то дружинником, чьё лицо было скрыто забралом. Цой и Вадим заняли места справа.

Рявкнули пушки.

Барабан забил чаще. Каре дрогнуло и двинулось вперёд. И Сергей, сжимая меч в одной руке и щит в другой, пошел вместе со всеми.

Снова грохнуло. Разорвались петарды, что‑то ещё, и одновременно с разрывами открылись ворота. Тяжёлые створки, обитые железом, разошлись в стороны, и в проём хлынула первая партия «пришельцев» – варяги, и несколько всадников, успевших проскочить. Они ворвались внутрь с рёвом, предвкушая резню, но тут же напоролись на каре.

Щиты сомкнулись, копья ударили, и строй, рассекая варягов надвое, двинулся вперёд. Те, словно вода, обтекали каре кругом, пытаясь прорваться в глубину двора, но каре, подчиняясь барабану, уже подошло к воротам, «запечатывая» их. Щиты встали стеной, перекрывая проход, и те, кто не успел проскочить, остались снаружи, а те, кто проскочил, тут же попали под удар. Конники дружины Мстислава и Владимира налетели на них с флангов, врубились в толпу и, произведя короткую, но кровавую работу, отскочили назад. Грохнуло – это пищальники, стоявшие во втором ряду, дали залп. Варяги, которых видел Сергей, полегли. Несколько мгновений – и всё. Только трупы на утоптанной земле.

– Назад! – рявкнул Бабка.

Барабан забил дробь, и каре, словно пробка, отошло от ворот, открывая проход. Враги, бесновавшиеся снаружи, рванулись внутрь – новая партия, ещё несколько десятков. Снова команда, снова барабан, и снова пробка встала на место, отсекая их от основных сил. Конники, грохнуло – и всё повторилось.

Сергей воспринимал происходящее как сквозь искажающую призму. Грохот, крики, мелькание тел – всё слилось в один сплошной, пульсирующий шум. Он держал ростовой щит и со всех сил не давал пропихнуть втыкаемое варягами железо внутрь каре. Мечи, топоры, наконечники копий – всё это скрежетало по пластику, по металлической оковке, и каждый удар отдавался в руке болью. Слева и справа, плечом к плечу, стояли Цой и Вадим. Они молчали, только тяжело дышали, и их щиты тоже принимали удары.

Где‑то позади, перекрывая шум, выкрикивал команды Дронов. Его голос, усиленный многолетней привычкой командовать батареей, пробивался даже сквозь этот ад. Команды подхватывал Бабка, и они заставляли каре гулять туда‑сюда: открыть – закрыть, открыть – закрыть. С каждым открытием «пробки» количество врага уменьшалось на несколько десятков. Конники работали, как мясники, пищальники били в упор, и двор постепенно превращался в бойню.

Сергей, толкая щит вперёд, вдруг поймал себя на мысли, что это напоминает конвейер. Страшный, кровавый, но конвейер. Варяги, римляне – они все шли в эту мясорубку, и никто не мог остановиться. А каре работало. Как часы. Как машина. И он был частью этой машины.

Такая тактика показывала себя на ура, и продолжаться это могло долго – ровно до тех пор, пока хватало пороха и пока враг не сообразил, в чём дело. Но тут случился ещё один прорыв. Там, где пролом был кое‑как залатан, римляне, воспользовавшись суматохой, навалились всей массой и проломили заплатку. В брешь хлынула толпа – на этот раз в основном скутаты, тяжёлая пехота, организованная и злая.

Каре тут же пришло в движение. Барабан сменил ритм, и строй, разворачиваясь ромбом, начал втягивать пищальщиков внутрь, прикрывая их щитами. Медлить было нельзя: этот поток, в отличие от разрозненных варягов, мог просто смять и растоптать. Римляне шли плотной массой, выставив щиты, и центурионы, сверкая гребнями, выкрикивали команды.

Сергей видел торжество на их лицах. Видел блеск мечей и копий, видел ровные шеренги, надвигающиеся, как неумолимый прилив. Он всё видел, кроме выхода. Его не было. Ещё несколько минут, и, как бы ни были сильны защитники, математика – наука точная. Порешает.

Удар в щит – и чей‑то длинный клинок, скользнув по плечу Сергея, пробил грудь Вадима. Тот охнул, отшатнулся, выронил меч и, заваливаясь назад, упал внутрь каре. Щиты сомкнулись над ним мгновенно – Бабка рявкнул: «Держать строй!» – но Сергей уже понял. Он видел, как кровь толчками выходит из раны, как Вадим хватает ртом воздух и не может вздохнуть. Лёгкое. Клинок достал до лёгкого.

Почти сразу же прилетела стрела. Она ударила сзади, под левую лопатку, и Сергей, дёрнувшись, почувствовал, как древко, вибрируя, застыло в теле. Накрываемый адреналином, боли он не ощутил – только сам факт. Неудобно. Очень неудобно, когда из спины что‑то торчит. Он попытался дотянуться до стрелы, но рука не слушалась, а строй уже снова двинулся, и он, стиснув зубы, продолжал держать щит. Продолжал стоять. Потому что больше ничего не оставалось.

Выхода не было.

Да, Сергей не видел общей картины – только то, что перед глазами: щиты, мечи, лица. Но если бы он мог взглянуть на происходящее сверху, то увидел бы, как защитники отходят. Не бегут – отходят, организованно, прикрывая друг друга, концентрируясь вокруг домика, где лежал раненый Владимир. Пушкари под прикрытием дружинников оттаскивали туда орудия – последние три пушки, из которых ещё можно было стрелять. Пищальщики и стрелки, экономя заряды, набивались внутрь и рассредоточивались у окон. Вокруг дома быстро, но без паники, вырастала живая изгородь в несколько рядов – лучники, копейщики, мечники. Княжеская гвардия, остатки бабкинской дружины, ополченцы – все, кто мог держать оружие. И эта изгородь соприкасалась краем с каре, образуя единый, ощерившийся железом фронт.

Сергей по‑прежнему стоял в строю, вжимая плечо в щит. Древко стрелы, торчавшее из спины, цеплялось за что‑то при каждом движении, вызывая боль, но он загнал её туда же, куда загонял страх и усталость. Рядом, привалившись к его ноге, лежал Вадим. Он больше не дышал. Сергей не смотрел на него – не мог. Потом. Всё потом.

Барабан бил – теперь реже, глуше, словно отсчитывая последние минуты. Каре больше не двигалось. Оно стояло, и враг, разбиваясь о щиты, откатывался, чтобы через мгновение накатить снова.

Грохнула пушка которую Дронов успел развернуть у самого крыльца. Картечь ударила в гущу нападавших, заставив их на мгновение отпрянуть. А потом всё началось снова. И Сергей, перехватив меч, приготовился. Выхода по‑прежнему не было, но это уже не имело значения.

Он отбил копьё, потом ещё одно, и вдруг почувствовал, как щит дёрнулся и ушёл в сторону. Лопнуло крепление – кожаный ремень, не выдержав очередного удара, порвался, и щит, крутанувшись, улетел куда‑то под ноги. Каре мгновенно сомкнулось, закрывая брешь, и Сергей остался снаружи, один перед тремя римскими скутатами.

Они были огромны. Закованные в кольчуги до колен, в шлемах с красными гребнями, с большими овальными щитами, за которыми прятались почти полностью. Лица – сухие, обветренные, с жёсткими складками у ртов. Глаза смотрели без злобы – с уверенным, профессиональным интересом. Так смотрит мясник на тушу перед разделкой. Один, что постарше, с седыми висками, выступившими из‑под шлема, коротко бросил что‑то остальным, и они начали расходиться, беря Сергея в полукольцо.

Сергей толкнулся спиной в щиты – не пустили. Строй держали мёртво. Вариант один. Вперёд.

Снимать с плеча карабин времени не было. Он мысленно поблагодарил Андрея‑оружейника за его подарок и, выбросив вперёд левую руку, нажал тугую кнопку на наруче. Грохнуло. Дробь ударила в лицо ближайшему римлянину – тот, не успев удивиться, рухнул навзничь, выронив щит. Сергей, не останавливаясь, поднял правую руку, и второй выстрел, пулевой, пробил шлем второму. Третий, тот что постарше, на мгновение замешкался, и этого хватило: Сергей перекинул со спины карабин – выстрел, ещё выстрел, ещё. Старый, и еще двое что стояли за спинами передовых, повалились один за другим.

Карабин щёлкнул пустым затвором. Сергей отбросил его и, выхватив меч из ножен, а кинжал – из‑за пояса, ринулся на опешивших римлян. Он плохо понимал, что делает. В нём будто что‑то переключилось – какая‑то последняя шестерёнка провернулась и встала на место. Он понял: смерть неизбежна. Да, он хотел жить, очень хотел, просто до дрожи, но ясно осознавал – время умирать. И всё, что его заботило сейчас, – сделать это красиво, забрав с собой как можно больше врагов.

Сергей не мог видеть, что происходит за его спиной. Но оттуда, раздвинув щиты, уже выскакивали его витязи. Они тоже всё поняли. И пришли к тому же выводу.

Магомед, старший научный сотрудник, который в прошлой жизни не смог зарезать курицу, когда его попросили, сейчас с остервенением орудовал дубиной. Каждый удар был страшен: тяжёлый, как кузнечный молот, он опускался на римские шлемы, и те плющились, будто бумажные. Хруст костей, брызги крови – Магомед работал молча, и только его глаза, тёмные и спокойные, казались двумя углями на каменном лице.