Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 49 страниц)

Это была катастрофа. Треть флота уже потеряна. Порт горел. Дым заволакивал всё поле боя, мешая прицельной стрельбе. Кочевники подбирались к стенам. А норманны, прикрываясь этим адским маревом, уже разворачивали осадные орудия и строились для атаки.

Сергей встретился глазами с генералом. Тот опустил бинокль и коротко кивнул:

– Пора.

Больше ничего не потребовалось. Сергей рванул к лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В подъезде было темно, пахло гарью – дым просачивался даже сюда. Навстречу попались Колян и Лёха, они вдвоём тащили наверх здоровенный ящик, набитый ракетами. Мокрые от пота, перепачканные сажей, но злые и сосредоточенные.

– Давай, мужики! – крикнул Сергей, хлопнув Коляна по плечу. – Поддайте им огоньку!

Колян оскалился в ответ, но ничего не сказал – только кивнул и потопал дальше.

Сергей выскочил наружу. Здесь, внизу, дым казался ещё гуще. Он стелился по земле, забивал ноздри, щипал глаза. В этом мареве, словно призраки, проступали фигуры воинов. Каре уже построилось. Две сотни щитовиков стояли квадратом, ощетинившись алебардами и пиками. Щиты – полупластиковые, с умбонами и металлической окантовкой – были сомкнуты так плотно, что между ними и вошь бы не проскочила. Внутри каре, прикрытые этой живой стеной, ждали своего часа стрелки.

Лица у всех были серые от сажи, многие кашляли, утирая слезящиеся глаза. Кто‑то из девятиэтажников бегал вдоль строя и раздавал тряпичные маски, вырезанные на скорую руку.

Сергей нажал тангенту рации, висевшей на плече:

– База, я Резерв. Как слышно?

Динамик зашипел, потом прорезался голос генерала:

– Слышу хорошо. Без команды ничего не предпринимать. Жди.

– Принял.

Сложность заключалась в том, что каре должно было выйти наружу до того момента, когда враг уже подойдёт к стенам, но не раньше. И понять, когда наступит этот момент, было почти невозможно. Дым застилал небо, видимость в сторону пляжа – ноль.

Внезапно впереди мелькнули тени. Несколько всадников вылетели из дыма и, пригнувшись к гривам, понеслись к воротам, те чуть приоткрылись. Один из всадников – Артём. Сергей узнал его по высокому варяжскому шлему. Значит, конная группа ушла на корректировку. Рискованный манёвр, но выбора не было: пробиться через дым и дать целеуказание. С корабля сейчас сделать это было невозможно – в порту творился ад, и все, кто ещё не сгорел, сдерживали атаку.

Грохот стоял такой, что закладывало уши. Пушки на стенах били без остановки, и их уханье смешивалось с лошадиным ржанием и криками людей.

И вдруг рация взорвалась воплем Артёма:

– Они идут! Много!

И в ту же секунду из дыма, оттуда, где только что скрылись всадники, вылетели глиняные горшки. Они описали высокую дугу и рухнули за стеной. Там, где они упали, мгновенно встала стена огня.

Катапульты. Норманны, прикрываясь дымом, выкатили осадные орудия и били греческим огнём.

Сергей выпрямился, и рявкнул, перекрывая грохот:

– Каре! За стену! Живо!

Глава 20
Чудо

Каре вышло за ворота и строилось в дыму. В десяти шагах уже ничего не было видно – только серое, колышущееся марево. Дышать было нечем. Тряпичная маска, которую Сергей натянул на лицо, почти не спасала. Гарь, смола, пороховой дым – всё смешалось в один удушливый коктейль.

Грохот стоял невыносимый. Пушки на стенах били, не переставая. В порту что‑то взорвалось – глухо, утробно, и над дымом взметнулся столб оранжевого пламени. Над головой, с мерзким свистом, пролетели ещё два горшка с греческим огнём. Они рухнули где‑то позади, и жар ударил в спину даже через кольчугу.

Рация ожила. Голос Артёма, перебиваемый помехами, прорвался сквозь треск и грохот:

– Баллисты… на четыре часа! Штурмуют… на три! Много, мать вашу, много!

Сергей прикинул направление. Четыре часа – это правее, к морю. Три – прямо по курсу. Он повернулся к каре, набрал воздуха – и зашёлся кашлем.

– Правее… держим! – прохрипел он, махнув рукой.

Барабан забил чаще. Каре двинулось через дым, как слепой зверь, выставив вперёд щиты. Воины кашляли, спотыкались, утирали слезящиеся глаза, но строй держали. Алебарды и пики по‑прежнему торчали во все стороны. Сергей шёл в первом ряду, лёгкие горели, глаза щипало так, что хотелось зажмуриться и не открывать.

И вдруг – порыв ветра. Сильный, резкий, он ударил с моря и на несколько секунд разорвал дымовую завесу.

В сотне метров, прямо перед каре, строилась для штурма толпа. Первый ряд – конные рыцари, на огромных, облаченных в попоны конях. Их было не меньше сотни. За ними, в несколько шеренг, стояли пешие мечники – человек триста, а то и больше. Они как раз разворачивались для атаки, когда ветер сдёрнул завесу. И теперь они смотрели на каре.

А дальше, чуть правее, стояли баллисты. Три штуки. Расчёты уже заметили каре и начинали ворочать свои орудия, разворачивая их на новую цель.

– Бегом! – рявкнул Сергей, перекрывая грохот. – В мёртвую зону!

Барабан застрочил дробью, щиты качнулись, и каре побежало, спотыкаясь о кочки, теряя строй и снова смыкаясь.

Они успели. Баллисты ударили, когда каре уже проскочило опасную зону. Теперь баллисты не могли их достать. А вот пушки и пищали каре – вполне. Сергей поднял меч, и барабан смолк.

Сергей опустил меч.

– Расход!

Каре раскрылось, как диафрагма. Щиты разошлись, открывая коридоры для стрельбы. Три пушки, шесть пищалей и два десятка мушкетов смотрели на баллисты в упор.

Грохнуло. Пушки ударили первыми, сметая расчёты баллист. Пищали добавили, и над площадкой, где только что стояли три катапульты, взметнулось облако дыма и пыли. Мушкетёры защёлкали следом, добивая тех, кто ещё шевелился.

Но тут оттуда, где строились конные, донёсся нарастающий гул. Рыцари срывались с места.

– Перезаряжай! – заорал Сергей.

Поздно. Не успеют. Тяжёлая конница уже шла в разгон, и до столкновения оставались секунды.

– Сомкнись!

Каре захлопнулось. Щиты встали стеной, пики опустились, алебарды упёрлись в землю. Первая шеренга присела, выставив древки под углом. Вторая нависла сверху, положив свои пики на плечи передних. Барабан молчал.

Удар.

Тонны железа, мяса и костей врезались в строй. Треск ломающихся пик, ржание коней, глухой стук щитов о щиты – всё смешалось в один оглушительный грохот. Первая линия щитоносцев устояла. Воины упёрлись ногами в землю, вжались плечами в щиты, и их отбросило на полшага – не больше. Кони, напоровшись на пики, рушились на землю, ломая ноги, подминая под себя всадников. Задние ряды рыцарей, не успев затормозить, врезались в передних, и началась свалка.

Вторая шеренга работала алебардами, тыча в шлемы, в плечи, в конские шеи. Сергей стоял в первом ряду, прижав щит к щиту соседа. Меч держал наготове, но пока не пускал в ход – каре держало удар и без него.

Рыцари пытались прорваться, давили конями, рубили мечами по щитам. Но строй не ломался. Пики и алебарды делали своё дело, и через минуту всё было кончено. Кони без всадников метались между телами, раненые пытались отползти. Атака захлебнулась. Сергей вытер пот со лба и поднял меч. Каре снова ощетинилось железом.

Пушкари, пищальники и мушкетёры перезарядились, пока каре держало удар, и теперь ждали команды. Сергей дождался доклада по цепочке – «Готовы!» – и скомандовал:

– Расход!

Каре вскрылось. Стволы орудий и ружей уставились в гущу приближающейся пехоты.

– Пли!

Залп. Три пушки, шесть пищалей и два десятка мушкетов ударили почти одновременно. Картечь и пули врезались в первые ряды, выкашивая их, как коса. Передние попадали – кто убит, кто ранен, кто просто от неожиданности. В толпе образовалась рваная дыра, десятков в пять, и по расчётам Сергея этого должно хватить чтобы остальные дрогнули и попятились.

Но эти не попятились. Перебивая все остальные звуки, воздух сотряс единый, утробный рёв: «Барра! Барра!» – и те, кто уцелел, рванули вперёд.

– Сомкнись! – рявкнул Сергей, поднимая щит.

Каре захлопнулось. Сергей стоял в центре первого ряда, сжимаясь плечами с соседями. Он знал, что командир не должен лезть вперёд – его место в центре, но в суматохе оказавшись впереди, уже не дергался.

Удар. Толпа мечников врезалась в щиты. Зазвенело железо, захрустело дерево. Передние ряды норманнов рубили мечами и топорами по щитам, пытаясь пробить брешь. Щитоносцы упирались, держали строй. Но каре начало отступать – медленно, шаг за шагом, под напором куда большей массы тел.

Стрелки, оказавшись зажатыми внутри, не могли стрелять – щиты были сомкнуты наглухо. Тогда те, что полегче, полезли друг другу на плечи, образуя живую пирамиду. И оттуда, с высоты, над головами первой шеренги, они открыли огонь.

Сергей краем глаза заметил движение слева. Рыцари пришли в себя, успокоили коней, и перестроившись, разгонялись, целясь во фланг.

– Левый фланг! – заорал Сергей, с трудом удерживая щит. – Лево! Расход!

Щиты разошлись узким горлышком, потому что мечники обходили каре уже и по флангам, давя со всех сторон. Пищали не били – только что отстрелялись поверх голов и теперь лихорадочно перезаряжались. Ударили только пушки. Картечь хлестнула по рядам конных, срубая первых. Тут же подключились успевшие перезарядиться мушкетёры, и ещё несколько всадников вылетели из сёдел. Но кони неслись вперёд. Даже грохот их не смутил – наверное, потому что грохотало везде, и им было уже до лампочки, куда бежать.

Строй сомкнулся без команды, за секунду до удара.

Самые мощные мужики стояли на центре. На фланге же народ был постройнее, и фланг не выдержал. Рыцари влетели в каре, разрывая строй. Несколько коней прорвались внутрь, топча людей, и их всадники – гремя железом, принялись рубить направо и налево своими длинными мечами.

Сергей видел это краем глаза, но не мог отвлечься – его ряд держал фронт. А там, в глубине каре, уже работали алебардисты. Били по ногам коней, по спинам всадников, по шлемам. Кто‑то из щитоносцев, развернувшись, ударил щитом в круп лошади, да так лихо, что сбил с ног. Другой, оставшись без оружия, вцепился в рыцаря и стащил его с седла голыми руками. Третий просто бросился под копыта, прикрывая собой пушкаря.

Те, кто прорвался, были обречены. Их закололи пиками, зарубили алебардами, добили мечами. Всё это заняло меньше минуты. И как только последний всадник рухнул на землю, каре сомкнулось снова – без команды, само, как затягивается рана.

Сергей мельком огляделся. Внутри строя, на утоптанной земле, лежали вперемешку люди и лошади. Своих он насчитал пять человек. Все щитоносцы, до последнего державшие фланг. Они даже упали внутрь, как и полагается, лицом к врагу.

Каре устояло.

И мало того, что когда перезарядившиеся пищальщики дали залп поверх голов, двинулось вперёд, наседая на норманнов, не давая им развернуться для новой атаки. Барабан бил не умолкая, и Сергей уже настолько привык к нему, что не замечал.

И вдруг, ни с того ни с сего, в памяти всплыла одна история которую он вычитал будучи еще школьником. Был такой поляк, то ли Шишка, то ли Пшишка, он уже не помнил. Знал только что тот командовал войском и так болел за своих, что перед смертью сказал: когда меня убьют, сдерите с меня кожу и натяните на барабан. Хочу всегда быть со своими бойцами. Пусть мой голос ведёт их в бой.

Сергей тогда, пацаном, не поверил. Думал – байка. Красивая легенда, каких много. Но сейчас, шагая под этот бешеный ритм, глядя на спины тех, кто стоял рядом, он вдруг подумал что наверное не такая уж и неправда.

Надо будет у Анны спросить, но потом.

– Расход! – рявкнул он, услышав голоса пушкарей, сообщающие о готовности.

Строй разошёлся ровно настолько, сколько нужно для выстрела. Грохнуло. Пушки, пищали, мушкеты – всё слилось в один раскатистый удар. Дым накрыл каре с головой, и сразу же, перекрывая звон в ушах, Сергей рявкнул:

– Щиты!

Каре захлопнулось. Норманны опешили – он видел это по их лицам, по тому, как передние замешкались, налетая на спины тех, кто ещё стоял. Но присутствия духа они не теряли. Уже через секунду снова ломились на щиты, рубили мечами, били топорами, орали и плевались сквозь забрала. Кто‑то из щитоносцев упал на колено, но его тут же подхватили под руки, втащили внутрь строя. На его место встал другой.

И тут, откуда‑то сбоку, заорали.

Сергей покосился, давясь дымом. Справа, шагах в семидесяти, бежали мечники. Ещё одна сотня, не меньше. Они вынырнули из‑за дымовой завесы и, размахивая клинками, неслись на каре. А слева, в сером мареве, снова разгонялась конница. Копыта глухо били в землю, и тяжёлые кони, всхрапывая, набирали ход.

– Сука! – выругался Сергей. Каре и так держалось из последних сил, а тут эти. Он даже почувствовал, как холодок пробежал по спине. Холодок понимания, – сейчас решится всё.

Он перевёл взгляд на своих. Лица серые от сажи, глаза красные, но щиты сомкнуты. Стоят.

– Левый фланг! Конница! Правый – мечники! – заорал он, перекрывая грохот. – Всем держать строй! Держать, мать вашу!

Барабан не умолкал. И каре, побитое, но не сломленное, готовилось принять удар еще с двух сторон.

Говорят, чудес не бывает. Но когда внезапно подул ветер, Сергей понял: бывают. Ещё как бывают. Сильный, солёный, рванувший со стороны моря, он словно по заказу разорвал дымовую завесу. И в открывшемся просвете, в каких‑то ста метрах от берега, он увидел флагман.

Корабль уже развернулся бортом. Весь – от медного носа до транцевой кормы, от ватерлинии до верхушек мачт – он был виден как на ладони. Шесть девятифунтовых бронзовых орудий левого борта смотрели прямо на берег. Сергей видел, как пушкари, крошечные фигурки на фоне огромного корпуса, замерли с фитилями в руках. Видел, как Бородин, стоя на мостике, поднял руку. Видел, как рука опустилась.

И флагман исчез в облаках дыма.

Шесть стволов левого борта ударили одновременно. Грохот был такой, что колыхнулась вода. Огненный веер картечи перепахал берег, как гигантский плуг. Там, где только что крича и размахивая мечами неслось подкрепление, встала стена огня, дыма и летящих во все стороны ошмётков. Людей просто смело, будто их и не было.

Конница, увидев, что стало с пехотой, резко отвернула в сторону. Но передние продолжали наседать. Дав слабину, они навалились с удвоенной силой, рубя по щитам, пытаясь прорваться.

Сергей знал норматив перезарядки бортовых пушек. Он считал про себя – раз, два, три, – и, выждав ровно столько, сколько требовалось, отдал приказ:

– Отход! Бегом!

Каре рвануло назад. Не рассыпаясь, не ломая строй – просто развернулось и понеслось к стене. Норманны замешкались на мгновение – слишком неожиданным был этот рывок. И этого мгновения хватило. Дистанция разорвалась – не на много, на каких‑то тридцать шагов. Но для пушкарей на флагмане больше и не требовалось.

Борт корабля вновь окутался дымом шести одновременно ударивших стволов.

Грохот. Свист картечи. И там, где только что бежали норманны, встала стена огня, дыма и кровавых брызг. Передние ряды просто исчезли – их срезало под корень, разорвало на куски. Задние, те, кто уцелел, шарахнулись в стороны. А каре уже втягивалось в ворота.

Сергей вбежал под арку последним. Он обернулся, глядя на усеянный телами берег, на горящие корабли, на отступающих в дыму врагов. И выдохнул, радуясь что все получилось. Да в натяжечку, да, как всегда на тоненького, если бы не ветер, если бы не Бородин, лежать бы ему сейчас на задымленном поле, вповалку с теми, кого они только что перемололи. Повезло. Просто повезло.

Кто‑то сунул ему кружку. Он опрокинул в себя воду, даже не глотая, – просто вылил в горло, чувствуя, как холодная струя прокатывается по пищеводу. Кружка опустела. Он вернул её, и огляделся.

Вокруг суетились. Раненых оттаскивали к стене, укладывали прямо на землю, на расстеленные плащи. Андрей‑медик, перемазанный кровью, склонился над щитоносцем, которому рассекло плечо, и быстро, без лишних слов, накладывал шов. Рядом перевязывали другого – тому пробили бедро, и он, сцепив зубы, смотрел в небо, пока его товарищ затягивал бинт.

Победа, да. Маленький фрагмент сражения остался позади, но штурм продолжался. Грохотали пушки, горел огонь, и ветер, так удачно дунувший минуту назад, снова переменился. Дым опять пополз на посад, застилая глаза, забивая горло. Сергей зашагал в подъему наверх, привычным жестом потянулся к рации на плече, и выругался сквозь зубы. Рация была разбита. Он даже не заметил, когда. И без того средств связи в обрез, а теперь их стало ещё меньше.

Поднявшись на крышу он первым делом глянул на степь.

Дым мешал, но в просветах, когда ветер на секунду разрывал пелену, картина открывалась одна и та же. Всё пространство перед восточной стеной было усеяно телами. Люди, лошади, обломки копий, рваные знамёна – всё смешалось в один сплошной ковёр. Сколько их – он не знал. Тысяча, две. Много. Невероятно много.

Но нападающих это не останавливало. Потеряв передние сотни, они разворачивались, сбивались в новые кучи и снова бросались на стены. С каждым разом они подходили всё ближе, и каждый раз их встречал огонь.

Пушки на стенах ревели не переставая. Картечь выкашивала целые ряды, и там, где только что неслись всадники, оставались лишь груды тел. Башни и доты плевались огнём и дымом: пищали и мушкеты били с верхних площадок, лучники – с нижних, и ни одна стрела, ни одна пуля не пропадали даром.

Скорее всего, никакой координации с норманнами у кочевников не было. Они ориентировались на дым – горит, значит, дело идёт. Пожары в порту, горящие корабли, чёрные столбы над посадом – всё это говорило им: крепость гибнет, надо только нажать. И они жали. Снова и снова, без оглядки на потери. Самоубийственная тактика, но в их положении она была единственно возможной. Они не умели отступать – только накатывать, как волны на скалы.

Досмотрев до момента, когда очередная волна напоролась на пушки и, огрызаясь, отвернула, Сергей перешёл к противоположному парапету.

Зрелище здесь было плачевное. Весь порт, от западного склона до дальнего мыса, был охвачен огнём. Горело всё, что могло гореть: остовы дромонов и драккаров, вытащенные на песок галеры норманнов, дощатые причалы и дебаркадеры, пакгаузы у воды. Даже вода в бухте, казалось, горела – радужные пятна горящей смолы плавали на поверхности, шипя и пуская чёрный дым.

Рыбацкий посёлок, прилепившийся к западному склону, пылал, во все стороны расплескиваясь пламенем. Дома и сараи, крытые камышом, вспыхивали один за другим, как спички. Гостевой дом, с которого начался пожар, уже рухнул, и на его месте чернела груда обугленных брёвен. Казармы у восточного склона ещё держались, но крыша на них прогорела, и огонь лизал стены изнутри.

Только бетонные форты стояли нетронутыми, равнодушно взирая на пожар амбразурами, и пламя, подступавшее к их подножиям, бессильно точило камень. Всё, что могло сгореть, сгорело. Всё, что не могло, – стояло.

Сергей насчитал полтора десятка кораблей, уцелевших после пожара. Они отошли мористее, туда, где огонь не мог перекинуться, и теперь покачивались на якорях в облаке дыма. Флагман, закончив с конницей на берегу, подтянулся ближе к дебаркадерам и методично, без спешки, расстреливал норманнов, что ещё отбивались возле своих галер. Одиночные выстрелы – редкие, прицельные, – добивали тех, кто пытался спустить на воду уцелевшие шлюпки или просто бежал по песку.

Сергей опустил бинокль и долго смотрел на пожар. Он понимал: они практически победили. Норманны разбиты, кочевники отброшены, стены держатся. Но, глядя на полыхающий порт, на остовы кораблей, что ещё утром были их флотом, на рыбацкий посёлок, от которого остались одни головешки, он подумал: победа эта – Пиррова. Они выстояли, но заплатили за это огромную цену.

Глава 21
Забил заряд я в пушку туго…

Подошёл генерал. Лицо его было спокойным, но Сергей слишком хорошо знал это выражение – так Максимов выглядел, когда ситуация была хуже, чем он готов был признать.

– Резерв надо подвести к центральным воротам, – сказал он, кивнув в сторону степи. – Уж больно большая куча собирается напротив. Сейчас ударят с флангов, а эти, – он указал на плотную группу всадников, отделившуюся от общей массы, – эти чуть позже ломанутся на центр. Шанс, что дойдут, – высокий.

Сергей взял у него бинокль, поднёс к глазам.

Это были не простые кочевники. Не та орда, что волнами накатывала на стены. Сотен пять, а то и десять – всадники на крупных, поджарых конях, облаченных в кожаные попоны с нашитыми железными пластинами. Сами воины – в длинных пластинчатых доспехах, блестевших на солнце даже сквозь дым. Шлемы – высокие, с меховой опушкой и кожаными наушниками, украшенные конскими хвостами. У каждого – длинное копьё с цветным значком, кривая сабля на поясе и круглый щит, окованный железом.

Сергей опустил бинокль, молча кивнул, и не задерживаясь, побежал вниз, туда где оставил каре.

Основная часть защитников была на стенах. Все три полка, за исключением резерва, стояли на позициях. «Волчий» держал левый фланг, «Новороссийский» – центр, «Владимирский» – правый. Люди были измотаны, но никто не уходил.

Временная передышка использовалась обоими сторонами. Нападающие перегруппировывались, защитники зализывали раны и перезаряжали оружие.

Основной урон сейчас наносили лучники и арбалетчики кочевников. Они не лезли вперед, а держась за спинами налетавшей лавы, пускали сотни и тысячи стрел, некоторые из которых всё же находили цель. Кто‑то раскрылся переходя с места на место, кто‑то повернулся неудачно, кто‑то просто расслабился – и в результате вышел из боя. Раненых было много, не так как в Тмутаракани, – если в процентном соотношении, но всё равно прилично. Особенно неприятно били арбалетные болты, их хоть и было немного, но зато они легко пробивали и щиты, и кольчуги.

Сергей снова задумался об этих кочевниках. Теперь, после нескольких часов боя, он был уверен точно – это не хазары и не печенеги. У тех не было такой выучки, таких доспехов, таких арбалетов. Будь сейчас век двенадцатый или тринадцатый, он бы, не задумываясь, сказал: воины Чингисхана или Батыя. Но до этих ещё два столетия.

Хотя может и здесь всё пошло не так? Может, где‑то там, в далёких монгольских степях, уже родился Темучин? А может, просто сама идея объединения племён под единой рукой возникла на сотню другую лет раньше, чем должна была?

Он отогнал эти мысли, надеясь что вскоре они получат ответы на эти вопросы. Пленных наверняка будет много, значит будет и у кого спросить.

Распорядившись о смене места дислокации, он двинулся к левому от ворот пушечному доту. Тяжёлая дверь была закрыта, пришлось стучать рукояткой меча.

Сверху, из бойницы второго этажа, выглянуло лицо, и через минуту дверь отворилась. Сергей шагнул внутрь.

В доте было темно и душно. Запах пороховой гари заставил закашляться. Верхний боевой этаж освещался только узкими амбразурами, через которые сочился дневной свет и дым. Вдоль стен, на специальных стеллажах, громоздились ядра, картечные заряды, запасные фитили. Два шестидесятимиллиметровых орудия стояли в центре, на четверть высовываясь из амбразур. Их стволы, чёрные от копоти, были заряжены, и расчёты ждали только команды. Четыре пищали, установленные на треногах, смотрели в узкие бойницы по бокам, так же готовые к выстрелу.

Сергей прошёл к центральной амбразуре, выглянул наружу. Прямо перед дотом, метрах в семистах, на безопасном расстоянии, элитные всадники выстраивались в боевой порядок, и их предводитель – высокий, в блестящем шлеме с белым конским хвостом – что‑то кричал, размахивая саблей.

Минута, и кочевники пошли в атаку ровно так, как и предполагал генерал. Сначала ударили фланги – слева и справа от центральных ворот. Грохнули пушки, засвистели стрелы, и воздух наполнился топотом копыт, криками, ржанием. Всё это сливалось в один сплошной гул, и Сергей, стоя у амбразуры, уже не различал отдельных звуков – только этот, неприятно бьющий по ушам, фон.

А потом начали разбег основные силы. Ядро этого странного войска. Тяжёлая конница, которую Сергей разглядывал с крыши, сорвалась с места одновременно, как единый организм. Всадники шли не привычной лавой, а четким клином. Как тевтонские рыцари, свиньей. Остриё было нацелено прямо на центральные ворота, почти на дот, в котором стоял Сергей. Они не кричали, не визжали, как те, первые. Неслись молча, колыхая конскими хвостами на шлемах да блестя на солнце пластинами доспехов.

Свинья набирала ход. Сотня метров, две, три – и вот уже можно было разглядеть лица. Широкие, скуластые, обветренные, с прищуренными глазами. Кони, всхрапывая, вытягивали морды, недовольно плевались пеной. Копья, опущенные для удара, торчали вперёд, как иглы гигантского ежа.

Сергей молча стоял у амбразуры, глядя как приближается эта стальная волна. Расчёты замерли. Пушкари держали фитили над запалами, пищальники припали к прикладам. Все ждали.

Четыреста метров. Триста пятьдесят. Триста.

Сергей поднял руку.

– Огонь!

Орудия ударили одновременно. Грохот в замкнутом пространстве дота был такой, что у Сергея заложило уши. Картечь хлестнула по острию клина, срезая передних всадников. Кони рухнули, люди полетели кувырком, но атака не захлебнулась, задние ряды, перепрыгивая через тела, продолжали нестись вперёд. Тут же заговорили пищали в боковых амбразурах, отстреливая тех, кто флангами пытался дойти до стен. Картечь буквально рвала строй, выкашивала целые ряды, но клин, как заговорённый, продолжал свой бег.

Двести метров. Сто. Пятьдесят. Сергей видел их лица. Они падали десятками, но оставшиеся даже не оглядывались на убитых, продолжая нестись вперёд. Остриё клина, потеряв половину, всё ещё сохраняло форму и скорость.

Вот они достигли рва. Вернее, того, что от него осталось – канава была забита телами так плотно, что кони ступали по трупам, как по земле. Передние всадники перескочили через ров, даже не замедлившись, и почти врезались в стену, осадив коней в последний момент. И оттуда, из‑под самых зубцов, что‑то метнулось вверх. Сергей показалось что это что‑то длинное, гибкое, словно язык. Но присмотревшись, он понял – языком была штурмовая лестница с железными крючьями. За ней вторая. Третья. Они взлетали одна за другой, цепляясь за край стены, и по ним, как муравьи, уже карабкались воины.

Словно в замедленной съемке, Сергей увидел как в амбразуру прилетел арбалетный болт, вонзившись в грудь одного из артиллеристов. Тот даже не вскрикнул – просто рухнул на спину, выронив банник. Его сосед, бросившийся к нему, тут же сам получил болт в плечо и отшатнулся к стене, зажимая рану. Третий – который должен был поднести фитиль, – ринулся к пушке, пригнувшись, но второй болт ударил его прямо в глаз. Он упал, и фитиль покатился по бетонному полу.

Сергей подхватил его, шагнул к орудию, приложил к запалу. Пушка рявкнула, выплюнув картечь прямо в гущу.

Краем глаза, через соседнюю амбразуру, Сергей увидел то, что заставило его похолодеть. К месту прорыва со всех сторон стекались кочевники. Сотни, тысячи, – и все в одну точку. Ещё немного, и масса просто продавит оборону. Никакие пищали не остановят этот поток. Никакое каре не удержит.

Но тут степь взорвалась огнём. Пламя взметнулось выше стен, и жар ударил в амбразуры так, что Сергей отшатнулся. Горящая смесь разлилась широкими лужами, и те, кто ещё секунду назад карабкался по лестницам наверх, превратились в живые факелы. Кони, обезумев, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их. Люди, охваченные пламенем, бежали, не разбирая дороги. Вся эта орда, только что готовая смести всё на своём пути, попала в огненный ад.

Но на тех что шли следом, это не действовало. Прибывающие напирали, и вскоре у стен снова творилось невообразимое. Лошади, лестницы, сабли, бунчуки – всё смешалось в один бурлящий котёл. Сергей помогал заряжать и сам подносил фитиль. К амбразурам не приближались – целиться не было нужды, стреляли просто в гущу. Пушка ревела, выплёвывая картечь, и каждый выстрел оставлял просеку в живой массе, которую тут же заполняли новые тела.

На стене, и уже за ней, звенело железо. Часть нападающих прорвалась внутрь. Сергей знал: его воины сейчас отбивают атаку вместе со всеми. Смысла выстраивать каре внутри стены нет – там слишком тесно, да и толку от него больше здесь, при орудиях. Каждый выстрел «его» пушки выкашивает десяток, если не больше, ордынцев. Если он уйдёт, лучше не будет.

Да, для себя Сергей определился. Это была орда, может ещё не Золотая, но точно её начало.

Поэтому он обжигал руки, заряжал, наводил, стрелял так быстро, как только мог. Пот заливал глаза, ладони покрылись волдырями от раскалённого металла, но он не замечал. Банник, заряд, пыж, картечь, фитиль. Банник, заряд, пыж, картечь, фитиль. Руки работали сами, мозг отключился, остался только ритм.

Очередной выстрел – пушка дёрнулась, выплюнув дым. В амбразуру было видно, как картечь сбила с ног сразу троих, карабкавшихся по лестнице. Сергей даже не проследил за их падением – он уже поворачивался к зарядному ящику.

– Заряд!

Помощник протянул ему картуз. Сергей забил его в ствол. Пыж. Картечь. Фитиль. Выстрел.

Снова в ствол ушла смерть. Он не считал выстрелы, не оценивал результат – просто делал своё дело. Пушка рявкнула. Потом ещё.

И тут, словно кувалдой, что‑то ударило его в грудь. Сергей пошатнулся, отступил на шаг, хватая ртом воздух. Перед глазами поплыли круги. Он опустил взгляд: на пластине нагрудника, прямо в центре летучей мыши, темнела глубокая вмятина со свежим блеском поцарапанного металла. Арбалетный болт – тяжёлый, с гранёным наконечником – валялся у ног. Похоже что влетел рикошетом под углом, поэтому не пробил, но выбил из груди весь воздух. Дыхание перехватило так, что несколько секунд он просто стоял, пытаясь вздохнуть.

– Воевода! – дёрнулся к нему помощник.

Сергей мотнул головой: живой. Прохрипел:

– Заряд давай.

И снова – банник, заряд, пыж, картечь, фитиль. Выстрел. Боль в груди постепенно отпускала, сменяясь азартом.

Краем глаза он заметил, как упал пищальщик, и держась за ногу, подтянул к себе свой ранец. Достал оттуда жгут, обмотал бедро, затянул, закрепил. Он не суетился, работал спокойно. Местный, но видно: курс первой помощи прошёл. Знал, что помрёт, если не остановит кровь. Сергей поймал себя на мысли, что эта картина – мужик, сам себе накладывающий жгут под грохот пушек, – самое нормальное, что он видел за последние часы.

– Огонь! – гаркнул он сам себе, и следующий заряд ушёл в степь. А потом что‑то пошло не так. То ли помощник ошибся с дозой пороха, то ли железо не выдержало перегрева. Когда он поднёс фитиль, пушка взорвалась.

Ударная волна швырнула его на стену, и мир на какое‑то время исчез.

Сергей открыл глаза.

Изображение плыло и совсем не было звуков. Ни грохота пушек, ни криков, ни звона железа. Он видел, как шевелятся губы людей, как открываются в крике рты, но не слышал ничего.