Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 49 страниц)

И тут со стороны девятиэтажников выехал еще один человек, это был первый мечник. Сергей давно его уже не видел и вообще забыл про него. Когда отказались от планов договориться с василевсом, протоспафарий как‑то сместился из фокуса, а теперь вот – получите‑распишитесь.

Одет он был по последней моде. Длинная кольчуга мелкого плетения с серебряными заклёпками по вороту, поверх которой сиял начищенный пластинчатый нагрудник с выгравированным крестом. Плащ – пурпурный, императорский, тот что был знаком высочайшего положения. На голове – шлем с высоким гребнем. На поясе – прямой римский меч. Конь под ним был из новороссийской конюшни – гнедой, высокий, с наборной сбруей.

Он ехал шагом, прямой, как палка, и держал в руке копьё с белым полотнищем – точно такое же, как у Рогволда. Видимо, надеялся, что римляне узнают своего.

Сергей смотрел в бинокль, как открывается его рот, как он что‑то кричит, но слов было не разобрать. Римский строй молчал. Феофилакт подъехал ближе, почти вплотную к шеренгам, туда, где над строем колыхался штандарт с золотым орлом. Он снова что‑то крикнул, подняв руку в приветственном жесте. И в этот момент из‑за щитов вылетели стрелы.

Десяток, не меньше. Они взмыли в воздух и с шипяще‑хрюкающим стуком вонзились в грудь, в плечи, в шею. Феофилакт дёрнулся, выронил копьё, схватился за грудь. Его конь всхрапнул, попятился, и протоспафарий, зацепившись ногой за стремя, рухнул на землю. Конь поскакал прочь, волоча тело за собой, пока оно не отцепилось.

И тут грохнули пушки.

Двадцать четыре ствола ударили почти одновременно. Четыре стомиллиметровки, установленные на холме, изрыгнули столбы белого дыма, и тяжёлые чугунные ядра с низким, утробным воем понеслись к римскому строю. Двадцать шестидесяток, стоявших чуть ближе, добавили свои снаряды – помельче, но не менее смертоносные. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, видел, как ядра несутся к цели. Тяжёлые летели медленнее, и их можно было проследить взглядом – четыре чёрные точки, оставлявшие за собой едва заметный дымный след, прочертили небо и врезались в гущу римских шеренг. Лёгкие, напротив, свистели, как рассерженные шмели, и ударили чуть раньше.

Первое стомиллиметровое ядро попало точно в центр когорты. Оно ударило в один из тех широких, усиленных щитов, что держали трое легионеров. Щит выдержал ровно мгновение – дерево лопнуло, железные полосы разлетелись, и ядро, почти не замедлившись, пробило навылет и пошло дальше, круша всё на своём пути. За ним следом ударили остальные. Одно ядро попало в штандарт, перебив древко, и золотой орёл рухнул в пыль. Другое разворотило строй конницы, убив коня и выбив из седла всадника. Тяжёлые орудия делали своё дело, и там, где они били, широкие щиты не спасали.

А вот с шестидесятками было уже иначе. Их ядра, поменьше, но более многочисленные, накрыли первую линию. Несколько снарядов ударили в широкие щиты – и даже пробивая, сильно теряли убойную силу. Первая линия заколебалась, но не рухнула. Кое‑где легионеры падали от сотрясения, но основная масса осталась стоять, и строй, хоть и вздрогнул, сохранился.

Римляне не побежали. Сергей видел это в бинокль: бреши, пробитые ядрами, затягивались, как раны на теле зверя. Центурионы, сверкая гребнями шлемов, метались вдоль строя, выкрикивая команды. Задние шеренги подтягивались вперёд, заполняя пустоты. Широкие щиты смыкались, образуя почти сплошную стену. Пилумы опускались, вырастая над ней частоколом. И над всем этим, перекрывая стоны раненых, зазвучали букцины. Низкий, вибрирующий рёв бронзовых труб разнёсся над полем. Ему ответили барабаны. Они били мерно, тяжело, задавая ритм. Бум. Бум. Бум. И под этот ритм римский строй начал движение.

Первая линия сделала шаг. За ней, как единый организм, вторая. Третья, резервная, осталась на месте, но щиты её уже были подняты. Когорты, выстроенные в шахматном порядке, двинулись вперёд, сохраняя промежутки. Они не просто шли, они топали в такт барабанам. Сергей понимал что не может этого чувствовать, но ему казалось что земля гудит под тысячами сапог.

На правом фланге, чуть выдвинувшись вперёд, нервничала конница. Римские кавалеристы сдерживали коней, которые всхрапывали, косились на пороховой дым и рвались вперёд. Кони чуяли кровь и грохот, нетерпеливо отплясывая на месте. Всадники, закованные в чешуйчатые доспехи, натягивали поводья, успокаивая их. Офицер в алом плюмаже проскакал вдоль строя, что‑то выкрикивая и указывая мечом на позиции девятиэтажников. Он явно оценивал дистанцию, прикидывал, куда ударить. Конница ждала сигнала.

Сергей смотрел на эту картину и чувствовал, как нарастает тревога. Римляне готовились к атаке, и судя по всему, безумием она не была. Используя новую тактику, они явно надеялись победить.

Глава 7
Барабанщик

И вообще ни разу не беспочвенно. Рассчитывая на орудия, девятиэтажники даже построились исходя из этого. Они готовились, осадив городок, расстреливать его из пушек и зажигалок, методично, как в тире, не ожидая, что должные деморализоваться римляне попрут в атаку. И уж конечно не думали, что здесь, за этим частоколом, окажется элита.

А это была именно элита. Сергей понял это по тому, как они двигались. Легионеры ветераны – не чета обычной, набранной из фемного ополчения тяжелой пехоте. Элита закаленная в десятках компаний. Это были не те солдаты, что дрогнут после первого же залпа и побегут, ища спасения за стенами. Эти шли вперед не смотря ни на что.

Доспехи выдавали их с головой. Поверх кольчуг – усиленные пластинчатые нагрудники с серебряной насечкой, отполированные до блеска. Такие доспехи стоили целое состояние и выдавались только тем, кто прослужил не меньше десяти лет и прошел не одну войну. Шлемы – с высокими гребнями, украшенными перьями, указывавшими на принадлежность к императорской гвардии. На щитах, помимо герба империи, красовались личные эмблемы – волки, орлы, скорпионы, – знаки отличия, которые легионеры наносили сами, гордясь своей принадлежностью к гвардии.

И было чем. «Нотарии» – имперская гвардия, личный легион василевса. Те что стояли в Константинополе, охраняя дворец, и отправлялись в поход только тогда, когда речь шла о судьбе империи. То, что они оказались здесь, в забытой богами степи, говорило о многом. Василевс не просто хотел наказать дерзких варваров – он бросил против них лучших из лучших. И эти лучшие сейчас шли на пушки, сжимая щиты и чеканя шаг под бой барабанов.

Сергей опустил бинокль и переглянулся с Бородиным.

– Похоже, у нас проблемы…

Бородин молча кивнул, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было мрачным. Он тоже понял, что бой будет тяжелым.

Грохнули пушки. Залп получился сокрушительным – ядра вспороли строй легионеров, пробив широкие бреши. Но элитная гвардия выдержала. Урон был не то чтобы минимальный, но явно не такой, чтобы остановить закованных в металл легионеров. Римляне упрямо шли вперёд, и их строй, дрогнув, снова сомкнулся.

Войско девятиэтажников же спешно перестраивалось. До этого момента они готовились к осаде, теперь же, когда римляне неожиданно перешли в атаку, приходилось на ходу менять тактику.

Запели горны, засвистели командирские свистки. «Волчий» полк, стоявший на левом фланге, начал разворот. Его шеренги, до того вытянутые дугой, смыкались к центру, образуя плотный, ощетинившийся пиками фронт. Пищальники, занимавшие первую линию, опустились на колено, уперев стволы в рогатки. Мушкетеры подняли свое оружие на уровень плеч, выцеливая приближающегося врага. Алебардисты выставили алебарды вперёд, готовясь встретить натиск. Позади подтягивались резервы, заполняя промежутки.

«Новороссийский» полк, стоявший в центре, делал то же самое. Его ровные шеренги сдвинулись, как створки ворот, перекрывая подступы к холму, где стояла артиллерия. Пики опустились, щиты сомкнулись. Над строем, перекрывая шум, забил барабан – редко, мерно, задавая ритм.

На правом фланге, где стояла конница, тоже началось движение. Новороссийские гусары, до того сидевшие в сёдлах в ожидании команды, развернули коней и начали отходить за линию пехоты, освобождая пространство для стрелков. Артём, командовавший ими, что‑то кричал, указывая мечом на приближающихся римлян. Печенеги Нурлана, рассыпавшись лавой, для отвлечения внимания начали заходить во фланг атакующим.

Артиллеристы Дронова, оставшиеся на холме, перезаряжали пушки. Но теперь они переходили на картечь – ядра были хороши на дистанции, а в ближнем бою, когда римляне подойдут вплотную, понадобится другое. Расчёты работали споро, выбивая из стволов не сгоревшие остатки пороха и забивая новые заряды. Рядом с пушками разворачивали способные накрыть целую когорту зажигательными и фугасными снарядами «гром‑телеги».

Сергей смотрел на это с холма и видел, как на глазах меняется строй. Осадное кольцо превращалось в оборонительную линию. И эта линия теперь выгибалась дугой, готовая встретить римскую сталь. Он не знал, выдержат ли они. Но знал другое: если римляне прорвут этот строй, дальше будет бойня. И он не собирался этого допускать.

Сергей отдал команду, и всё его воинство – те, кто ещё минуту назад стоял на берегу провожая взглядами римские шеренги, – вновь загрузилось на канонерки. Гребцы налегли на вёсла, и плоскодонки, неуклюже переваливаясь, отчалили. Через несколько минут они уже были на другом берегу.

Ничего нового Сергей не придумывал. Да и что он мог придумать? У него под рукой была горстка пацанов – отроков. Да, они прошли обучение. Да, они маршировали на плацу, стреляли по мишеням и даже участвовали в мелких стычках. Но настоящего боя, такого, как сегодня, – боя против элиты римской армии, – они ещё не видели. Ветеранов, тех, кто выстоял тогда против тысяч хазар, среди них было всего несколько человек. Остальные – зелёные. Совсем зелёные.

Внешне они мало чем отличались от обычных воинов. Те же доспехи – кольчуги, усиленные пластинами, те же полупластиковые щиты, те же алебарды и пищали. Но Сергей слишком хорошо знал, что внешность обманчива. Одно дело – стоять на плацу, и совсем другое – стоять под градом стрел, когда земля дрожит от поступи легиона. Как они покажут себя в бою, он не знал.

Переправившись, пацаны начали строиться. Без суеты, без криков – муштра давала о себе знать. Щиты сомкнулись, пики опустились. В центре, защищённые живой стеной, встали три пушки с расчётами и барабанщик Володя, надежда девятиэтажников на «своего» князя. Теперь он держал палочки наготове и смотрел на Сергея, ожидая команды.

А тот медлил.

Кто ж знал, что придётся воевать? – думал он. Осада, обстрел, демонстрация силы. А вышло – полномасштабное сражение. И теперь это каре встанет на пути римской гвардии. И Сергей, шагая вдоль строя, понимал что сегодня эти мальчишки узнают цену своей подготовки. И молился, чтобы цена эта не оказалась слишком высокой.

Разумеется, он не надеялся, что вклад его самого и его бойцов станет решающим. Слишком уж неравны были силы. Но оставаться в стороне при таком раскладе Сергей не желал. Если удастся подойти ближе, зайти с фланга и хоть несколько раз пальнуть в незащищённый монстро‑щитами бок – будет счастье. Картечь с близкого расстояния, ударившая не в усиленные передние щиты, а в обычные, боковые, могла наделать дел.

Потом – да, он понимал, что будет потом. Скорее всего, они попадут под удар конницы. Римские кавалеристы только и ждали, чтобы обрушиться на дерзких, посмевших высунуться. И тогда его каре окажется отрезанным от основных сил, и придётся драться насмерть.

Но зато они отвлекут. Заставят римлян разорвать строй, перебросить часть сил на фланг, ослабить давление на центр. А центр – там, где стояли «Волчий» и «Новороссийский» полки, – мог использовать эту передышку. Мог перестроиться, подтянуть пушки, дать ещё один залп картечью.

Да и каре, даже такое молодёжное, – цель весьма и весьма трудная. Какими бы опытными не были римские легионеры, когда внутри, прикрытые щитами, стоят пушкари с картечью, – такое ядро не по зубам даже элитной гвардии. Они, конечно, попробуют. И многие из его пацанов полягут. Но прежде чем это случится, римляне заплатят очень дорогую цену.

Сергей в последний раз окинул взглядом строй, задержался на лице Володи – мальчишка был бледен, но собран, – и, выхватив меч, скомандовал:

– Каре, бегом!

Когда каре сорвалось с места, впереди ещё раз рявкнули пушки. Тяжёлые, утробные удары прокатились над полем, и Сергей краем глаза заметил, как взметнулась земля где‑то у римских шеренг. Но куда попали и с каким результатом, он не смотрел. Его фланг, его каре, его пацаны – вот что занимало его сейчас целиком.

Володя бил в барабан часто, зло, задавая ритм, и этот ритм гнал их вперёд, как мотор. Сергей бежал в первом ряду, пригнув голову, сжимая меч.

Шестьсот метров. Несколько минут. Целая вечность.

Вокруг гремело, выло, свистело. С холма, где засели артиллеристы, доносились новые залпы – пушки били картечью, и Сергей слышал, как воет металл, врезаясь в римские щиты. Оттуда же, с фланга, доносились хлопки пищалей и сухие щелчки мушкетов. Горны девятиэтажников пели пронзительно, высоко, перекрывая грохот боя. Им отвечали римские букцины – низким, вибрирующим рёвом, от которого закладывало уши. Где‑то справа, на центральном участке, уже сошлись в рукопашной, и оттуда нёсся лязг железа, крики, ржание коней.

Сергей не смотрел по сторонам. Он смотрел только вперёд. Туда, где римский строй начинал менять очертания. Из‑за широких монстро‑щитов, прикрывавших первую линию, начали выдвигаться новые отряды. Полная когорта, – не меньше сотни мечей – разворачивалась, явно нацеливаясь на его каре. За ними, вздымая пыль, уже скакала конница.

– Держать строй! – рявкнул Сергей. – Пушки, товсь!

Барабан сменил ритм – теперь он бил реже, но тяжелее, отдаваясь в груди. Каре замедлилось, перешло на шаг. Первый ряд опустился на колено, выставив щиты. Второй, стоя, положил пики на плечи первых. Внутри артиллеристы уже разворачивали стволы. Фитили тлели.

Конница обогнала когорту и вышла на финишную прямую. Сергей поднял щит, глядя поверх кромки на взмыленные морды коней и спокойные, сосредоточенные лица всадников. Они неслись молча, без криков, только топот копыт. Сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят. Сорок.

– Огонь!

Щиты раскрылись. Три ствола, наведённые почти в упор, изрыгнули столбы белого дыма. Картечь ударила в конскую лавину, как гигантская коса. Грохот залпа слился с воем вгрызающегося металла, диким ржанием лошадей и хрустом костей. Передние ряды всадников просто исчезли. Их смело, разорвало в клочья. Кони, пробитые десятками железных осколков, рухнули на землю, увлекая за собой седоков. Один жеребец, лишившийся всадника, проскакал ещё десяток шагов с развороченной грудной клеткой и рухнул, заливая песок кровью. Второй, с перебитыми ногами, бился в агонии, придавив собой кавалериста. Воздух наполнился запахом пороха, крови и конского пота.

Строй атакующих сломался мгновенно. Задние ряды, налетев на упавших, замешкались. Кони всхрапывали, вставали на дыбы, отказываясь идти вперёд. Всадники, ещё минуту назад уверенные в своей неуязвимости, пытались развернуться, сталкиваясь друг с другом. Кто‑то кричал команды, кто‑то звал на помощь. А каре уже снова сомкнуло щиты, и пушкари, обжигая руки о горячие стволы, забивали новые заряды. Барабан бил ровно, спокойно, отсчитывая секунды.

Но элита на то и элита, что восстановилась быстро. Сергей ожидал, что после такого залпа конница рассеется, что лошади, обезумев от грохота, понесут всадников прочь, ломая ряды собственной пехоты. Но этого не случилось. Кони всхрапывали, плясали на месте, но не разбегались. Они вели себя так, будто привыкли к грохоту. Словно их специально приучали.

Как? Сергей не знал. Может били в барабаны, грохотали железом или еще чем‑то. Но факт оставался фактом: кони не боялись выстрелов. И это меняло всё.

Кавалеристы, уцелевшие после первого залпа, отступив, быстро перестроились. Офицер в алом плюмаже что‑то крикнул, и всадники, обогнув горы трупов, снова выстроились в линию. Их осталось три десятка, но они по‑прежнему были лучшими из лучших. Развернув коней, они, не дожидаясь отставшей когорты, снова пошли в атаку.

Сергей видел их лица. Ни страха, ни сомнения. Они неслись молча, выставив копья, и земля снова задрожала под копытами.

– Пики к бою! – рявкнул он.

Передняя шеренга опустилась на колено, уперев древки пик в землю. Задняя, стоя, выставила свои пики вперёд, положив их на плечи передних. Барабан забил чаще, громче, подгоняя сердца бойцов.

Удар был страшен. Тонны живой плоти, закованной в металл, обрушились на щиты. Треск ломающихся пик, скрежет железа, ржание коней и крики людей слились в один невыносимый гул. Передний всадник, пробив щит, влетел в строй, и его конь, получив пику в грудь, рухнул, подмяв под себя двоих пацанов. Другой, увернувшись от пик, занес над головой меч, но тут же сам был стащен с седла алебардой. Каре дрогнуло, но выстояло. Щиты сомкнулись, пики упёрлись в землю, и римская конница, потеряв с десяток всадников, вновь откатилась назад. Но Сергей знал: это ещё не конец. Подходила пехота. Бой только начинался.

Один из артиллеристов, молодой парень с перепачканным порохом лицом, тронул Сергея за плечо:

– Воевода, пушки готовы.

Сергей обернулся. Расчёт ждал. Он бросил быстрый взгляд влево, на откатившуюся конницу. Офицер в алом плюмаже снова выстраивал своих людей, готовя третью атаку. Их осталось чуть больше двух десятков – потрёпанных, но всё ещё опасных. Но до них было далеко. А вот когорта – полная сотня легионеров, сомкнувших щиты, – была уже в ста метрах. Они шли молча, мерно, выставив пилумы, и до столкновения оставались секунды.

Выбор очевиден. Хоть расстояние и предельное для картечи, другого варианта не было.

– Цельсь! – рявкнул Сергей, и канониры припали к запалам. – Огонь!

Пушки рявкнули. Три столба дыма вырвались из стволов, и картечь с воем ушла в гущу когорты. На таком расстоянии заряд уже рассеивался, но всё ещё сохранял убойную силу. Железный град ударил в щиты, в шлемы, в незащищённые лица. Первая шеренга легла почти полностью. Щиты треснули, разлетелись. Несколько легионеров рухнули, не успев вскрикнуть. Один, с пробитым нагрудником, сделал ещё два шага и упал лицом в пыль. Другой, получив заряд в бедро, закричал и повалился на бок, зажимая рану.

Строй когорты заколебался. Задние ряды налетели на передних, споткнулись о тела. Центурион в шлеме с гребнем что‑то заорал, перекрывая стоны, и строй начал выравниваться. Легионеры смыкали щиты, перешагивали через убитых, упрямо шли вперёд. Но темп их сбился. И Сергей, глядя на это, успел подумать, что они только что выиграли ещё немного времени. Совсем немного. Но в бою и это – бесценно.

Когорта надвинулась. Сергей видел их лица – сухие, обветренные, с жесткими складками у ртов. Ни страха, ни злобы. Только сосредоточенность. Они не бежали, они шли, и их щиты смыкались, образуя глухую стену.

– Пушки, товсь! – гаркнул он, и канониры припали к запалам. – Пли!

Три ствола ударили одновременно, почти в упор, поверх голов передней шеренги. Картечь хлестнула по когорте, как плеть, и первые ряды римлян повалились, словно подкошенные. Но задние, перешагивая через тела, уже ломились вперёд, и их было много. Слишком много. Они врезались в каре, как волна в скалу, и началась резня.

Сергей дрался в первом ряду. Он отбил пилум, ткнул мечом в чью‑то грудь, почувствовал, как клинок скользнул по ребрам, и тут же получил удар щитом в плечо. Отшатнулся, выругался, снова вскинул меч. Рядом, плечом к плечу, рубились его пацаны. Точнее умирали.

Один, совсем молодой, белобрысый, с лицом, ещё не знавшим бритвы, пропустил укол пилума в горло. Он захрипел, выронил щит и рухнул под ноги наступающим, заливая песок кровью. Другой, оставшись без оружия, вцепился зубами в руку легионера и повалил его на землю, прежде чем сразу два меча пронзили ему спину. Третий, высокий, чернявый, с обрубком алебарды, стоял, привалившись спиной к щиту, и отбивался от наседавших римлян, пока не рухнул, получив удар копьем в висок.

Сергей видел всё это краем глаза, но не мог остановиться. Он рубил, колол, уворачивался, и его меч уже стал скользким от крови. Рядом с ним, сжимая древко барабана, упал Володя. Тот, кому генерал прочил великое будущее. Стрела вошла ему в грудь. Он захрипел, схватился за древко, и его пальцы, ещё минуту назад отбивавшие ритм, заскребли по дереву. Потом замерли. Барабан смолк.

Каре дрогнуло. Задние ряды, оставшиеся без командиров, начали отступать. Передние, кто ещё держался, дрались с отчаянием обречённых. Сергей, стиснув зубы, выкрикивал команды, пытаясь сомкнуть строй, но римляне лезли со всех сторон, и на месте каждого убитого вырастали двое новых. Он понимал: ещё немного, и они лягут здесь все. До последнего. И тогда он, перекрывая шум боя, заорал:

– Каре! Держать строй! Держать строй, мать вашу!

И в этот момент, перекрывая лязг железа и крики умирающих, снова ударил барабан.

Бум. Бум. Бум.

Не тот, прежний – частый и злой, под который они бежали в атаку. Этот был редким, тяжёлым, как удары сердца, которое отказывается останавливаться. Сергей обернулся и увидел, кто подхватил палочки.

Это был мальчишка. Совсем пацан, лет четырнадцати, не больше. Из тех, кого брали в каре запасными – подносить заряды, таскать раненых. Он стоял над телом Володи, и его лицо, бледное, перепачканное пороховой гарью, было мокрым от слёз. Но руки, сжимавшие палочки, не дрожали. Он бил. Редко, тяжело, но бил. И этот ритм, этот простой, древний, как сама война, звук, разнесся над полем, перекрывая грохот боя.

Щиты сомкнулись.

Не все. Не сразу. Но те, кто ещё мог стоять, кто ещё держал оружие, – они услышали. Они повернулись на звук, и в их глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, мелькнуло что‑то иное. Упрямство. Злость. Нежелание умирать просто так. Пики снова опустились. Алебарды упёрлись в землю. Каре, только что готовое рассыпаться, сжалось, как раненый зверь, ощетинившийся иглами.