Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 49 страниц)

Глава 15
Каре

Первое столкновение едва не вышибло Сергея из седла.

Великан налетел стремительно, сабля описала сверкающую дугу и обрушилась сверху и наискось, с потягом, так, как рубят дрова. Сергей успел выставить щит. Удар был такой силы, что левое плечо онемело до локтя. Был бы щит деревянным – бабай разрубил бы Сергея вместе с ним, от темени до пояса. Но металл выдержал. Клинок скрежетнул по железу, оставив глубокую зазубрину, и ушёл в сторону. Толпа за спиной великана, только что завывавшая в предвкушении крови, издала изумлённый гул.

Сергей не успел ничего сообразить, как Лена уже развернулась сама, не дожидаясь команды. Она всхрапнула, мотнула головой и с гиканьем бросилась на степняка, словно это она, а не всадник, решала, кому жить, а кому умирать. Сергей выставил вперёд руку с мечом, одновременно пытаясь нашарить большим пальцем кнопку пьезоэлемента на наруче. Не вышло. Чтобы нажать её, нужно было разжать хватку, а это значит выронить меч. Он выругался и оставил эту затею.

Они сблизились. Сергей уже видел белки глаз великана, его оскаленный рот, его саблю, занесённую для нового удара. Но за мгновение до сшибки Лена вдруг резко скакнула в сторону – ушла, как уходят от столкновения лошади в табуне, – и, пропуская мимо чужого жеребца, тяпнула его зубами за шею. Тот заржал от боли, сбился с шага, манёвр вышел отменный.

Лена, не сбавляя хода, описала полукруг и снова развернула Сергея лицом к врагу. Он уже не надеялся на чудо‑наручи. Сунул меч в левую руку, правой выхватил из‑за пояса пистолет, и прикрываясь щитом, изловчился и дважды выстрелил. Первая пуля ударила великана в грудь, пробив железные пластины. Вторая – в голову, чуть выше левого глаза. Как раз в тот момент, когда они сошлись борт к борту.

Бабай дёрнулся, выронил саблю и начал заваливаться назад. А Сергей, уже не думая, на автомате, красиво, даже эффектно, добавил мечом – рубанул наискось куда‑то в область шеи, туда, где кожаная броня не прикрывала горло. Кровь хлестнула на гриву Лены, на песок, на железные пластины доспеха. Великан рухнул на землю с глухим стуком.

Степняки стихли.

В наступившей тишине было слышно, как ветер гудит в ушах, как всхрапывает Лена, как где‑то далеко, на крыше девятиэтажки, хлопает на ветру флаг. Сергей отсалютовал вражескому строю мечом – медленно, с достоинством, – закинул щит на спину и развернулся, намереваясь как можно быстрее покинуть поле боя.

Но Лена опять заупрямилась.

Вместо того чтобы идти к частоколу, она закрутилась на месте, встала на дыбы, забила копытами воздух. Со стороны это выглядело так, будто всадник управляет ею, требуя нового противника. Горячий конь под храбрым воином, рвущийся в бой. Красивая картина. Вот только Сергей в этот момент крыл кобылу трёхэтажным матом, вцепившись в поводья и мечтая только об одном: чтобы эта скачка наконец закончилась.

Из строя степняков выехал ещё один всадник. Не молодой – старик, весь седой, с длинной, заплетённой в косу бородой. Когда‑то он был могуч – плечи до сих пор оставались широкими, – но годы согнули спину, а глубокие морщины изрезали лицо. Он ехал шагом, не проявляя агрессии, и копьё его было опущено, а сабля оставалась в ножнах.

Старик подъехал к павшему великану. Тот лежал лицом вниз, пряча отверстие от пули во лбу – со стороны казалось, будто воин погиб от удара мечом, разрубившего горло. Старик спешился – тяжело, по‑стариковски, – опустился на колени рядом с телом и несколько секунд стоял так, положив ладонь на затылок убитого. Степняки за его спиной молчали.

Потом он поднялся. Заговорил. Голос его был низким, гортанным, и Сергей не понял ни слова. Старик заметил это, махнул рукой, и из строя выехал ещё один – средних лет, в кожаной безрукавке, без оружия. Старик бросил ему короткую фразу. Тот выслушал, кивнул и обратился к Сергею на славянском. Говорил он плохо, коверкая слова, но смысл был ясен.

– Ты убил сына хана Кури. Великий воин был. Хан обещает месть. Хан хотел говорить. Теперь – нет. Теперь только война. Ты можешь идти. Обычай не позволяет мстить поединщику. Но твои люди – все, кто в крепости, – будут уничтожены.

Сергей выслушал, глядя на старика. Потом пожал плечами – мол, услышал, – и, молясь про себя, чтобы Лена снова не взбрыкнула, дёрнул поводья.

Лена послушалась. Пошла шагом, потом рысцой, а потом, почувствовав послабление, сразу галопом. Ветер ударил в лицо, и Сергей, пригнувшись к гриве, направил кобылу к частоколу. Бруствер она перепрыгнула с запасом – легко, как будто всю жизнь только этим и занималась.

И в этот миг за спиной взревели.

Низкий, утробный вой прокатился по степи, и лава пошла. Земля задрожала под копытами – сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока не превратилась в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Сергей обернулся.

Степь ожила. Пять тысяч всадников неслись на девятиэтажку – широкой, беспорядочной волной, разлившейся от горизонта до горизонта. Косматые лошади, меховые шапки, блеск сабель, наконечники копий – всё это катилось вперёд, поднимая тучи серой пыли.

А сверху, с крыши, уже летели первые бомбы.

Камнемёты работали без остановки. Глиняные сосуды, набитые речной галькой вперемешку с угольной мякотью и селитрой, описывали высокую дугу и рушились в гущу атакующих. Там, где они падали, взметались фонтаны земли и дыма, а через секунду доносился грохот, от которого кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. Зажигалки ложились чуть дальше, разливая по сухой траве оранжевые лужи пламени. Ветер подхватывал огонь, гнал его навстречу лаве, и передние ряды врезались в стену дыма и жара.

Лошади, никогда не слышавшие взрывов, сходили с ума. Они метались, сталкивались, опрокидывали друг друга. Задние напирали на передних, и уже на двухстах метрах от укреплений образовалась гигантская пробка из тел, коней и оружия. Всадники, упавшие под копыта, кричали, но их крики тонули в общем рёве.

А потом ударили пушки.

Сначала одна – та, что стояла на восточном бастионе. Потом вторая, третья, четвёртая. Ядра с визгом врезались в плотную массу, прошивая коридоры из крови и обломков. Сергей видел, как одно ядро снесло всадника вместе с конём, как второе пробило брешь в три ряда глубиной, разбросав щепу и железо. Калибр был невелик – всего шестьдесят миллиметров, – но в такой толпе каждое попадание стоило десятка жизней.

А лава всё шла. Те, кто уцелел, продолжали двигаться вперёд, перепрыгивая через убитых, и хоть с каждым шагом их оставалось всё меньше, но они шли. Сто пятьдесят метров. Сто двадцать. Сто.

Сергей видел их перекошенные злобой, обожжённые, чёрные от гари лица. Кто‑то размахивал саблей, кто‑то натягивал лук, хотя до укреплений ещё оставалось метров восемьдесят.

И тогда ударила картечь.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Шесть стволов рявкнули разом, выплюнув снопы рубленого металла. Картечь смела передние ряды, как метла. Люди и лошади падали, разорванные в клочья, и на месте, где только что была атакующая волна, образовались кровавые бреши. В эти бреши врезались задние, спотыкались о трупы, падали, и их давили те, кто шёл следом.

Грохот, дым, запах серы и горелого мяса – всё смешалось в один невыносимый коктейль. Лошади, потерявшие всадников, метались по полю, волоча за собой пустые стремена. Кто‑то из степняков пытался развернуться, но задние ряды ещё не поняли, что атака захлебнулась, и продолжали напирать. Началось массовое бегство – но не в сторону степи, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от грохота.

Камнемёты продолжали бить по отступающим. Зажигалки падали в гущу, поджигая траву, отрезая пути отхода. Огонь расползался по степи, и сквозь него, как тени, метались уцелевшие.

Но не все побежали.

Справа, со стороны западного склона, где частокол спускался к реке, накатывала другая волна. Тяжёлая конница – плотный клин сотни в три всадников, – обходила основное поле боя, намереваясь ударить во фланг. Они шли быстро, молча, без криков, и Сергей понял: это ударный отряд. Лучшие воины. Те, кто не побежит.

Но их уже ждали.

Каре. Шестьдесят человек – вчерашние рыбаки, отроки, почти дети, – замерли, глядя на приближающийся клин. Многие молились, губы беззвучно шевелились. У одного, совсем юного белобрысого паренька, дрожали руки, и он всё поправлял ремень щита, хотя тот был затянут до предела. Другой, постарше, с загорелым на солнце лицом, часто моргал, глядя на смерть, идущую на них стальной лавиной.

Инструктор, немолодой уже прапорщик с седыми усами, прохаживался за спинами бойцов и хриплым голосом орал:

– Держать строй, мать вашу! Щиты плотнее! Пищальники – фитили не гасить! Запомните: побежите – умрёте все. Будете стоять – умрёте не все. Стоять!

В центре каре, Сергей увидел Володю. На его шее висел большой барабан, мальчишка был бледен, но держался прямо. Он смотрел на приближающихся всадников и ждал. Рядом с ним второй барабанщик, тоже из отроков, молился скороговоркой, но когда Володя поднял палочку, он тут же взял себя в руки.

Барабан забил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… – и шестьдесят человек сделали шаг вперёд.

Клин приближался. Сергей видел их лица: отборные воины в добротных кольчугах, с длинными копьями и саблями. Они шли рысью, держа строй, и земля гудела под копытами их коней. Сто метров. Восемьдесят.

– Пищальники, товсь! – заорал инструктор.

Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.

Сорок метров. Тридцать.

– Пли!

Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого‑то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.

– Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! – орал инструктор.

Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.

Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.

– Барабан, беглый! – крикнул инструктор.

Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно – шестьдесят против трёх сотен.

И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.

Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из‑за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики – три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито‑красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.

Степняки, уже пришпорившие коней для решающего удара, влетели в эту стену и пропали. Кони заржали, встали на дыбы, отказываясь идти в красное марево. Задние ряды, не видя ничего, кроме клубов дыма, замедлились.

– Барабан, беглый! – крикнул инструктор.

Ритм тут же сменился. Частые, гулкие удары. Каре пошло в сторону, разворачиваясь ромбом к атакующим.

– Пищальники, залп!

Снова грохнуло. На этот раз не все стволы – одна пищаль дала осечку, но остальные ударили прямо в дым, и вторая волна захлебнулась. Кони, совсем обезумевшие от грохота, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их копытами.

Но кое‑где враг всё равно добежал, и каре содрогнулось. Лязг железа, крики, ржание – всё смешалось. Один из щитоносцев, тот белобрысый паренёк на которого Сергей обратил внимание, не выдержал, бросил щит и побежал, но сделать успел всего три шага, – стрела вошла ему между лопаток. Инструктор даже не обернулся.

Барабан надрывался. Ритм держал строй, не давал рассыпаться. Кто‑то упал, его место занял второй, третий. Щиты трещали, копья ломались, но строй держался.

И тогда степняки пошли на третий заход. Пищальники выстрелили в упор – на этот раз все стволы, – и передняя шеренга врага легла. Но задние уже рвались внутрь.

– Держать! Держать! – орал инструктор.

Строй трещал по швам. Люди падали, их оттаскивали в центр. Кровь заливала траву, и Сергей уже толком ничего не видел, слыша только глухие удары неумолкающего барабана: бум… бум… бум… Он бы давно кинулся на выручку, но понимал что еще не время, что сейчас он ничем не поможет, если кому и суждено выжить в этой давке, так только тем кто стоит внутри несгибаемого каре. Чуть не плача, он слушал как стучит барабан и молился, чтобы бомбы прилетели скорее.

И они прилетели. Сразу три штуки.

Грохот перекрыл всё. Взрывы разметали коней и людей, и уцелевшие, побросав оружие, бросились врассыпную. Третья атака захлебнулась.

– Сомкнись! Копья к бою! – гаркнул инструктор, и каре, залитое кровью, израненное, но живое, снова ощетинилось железом.

– Пора! – заорал Сергей, пришпорил Лену и, махнув витязям, рванул вперёд. Следом, гремя железом, пошла дружина Бабки. Все три десятка врезались в перемешавшиеся ряды степняков с фланга, и началась резня.

Первым, кто встал на пути Сергея, оказался воин в ламеллярном доспехе – длинные стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, покрывали его от плеч до колен. Поверх доспеха был накинут тёмно‑синий плащ, расшитый серебряной нитью. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, говорило о возрасте, но глаза горели молодой, неукротимой злобой. Скулы – широкие, как у всех степняков, – туго обтянуты сухой, обветренной кожей. В правой руке он сжимал тяжёлый шестопёр – шипастое навершие на длинной рукояти, которым можно было крушить и щиты, и шлемы. Левой он натягивал повод, разворачивая коня навстречу Сергею.

Лена, словно почуяв достойного врага, сама взяла чуть в сторону, давая Сергею угол для удара. Воин ударил первым – шестопёр обрушился сверху, целясь в голову. Сергей уклонился, пропуская шипастый шар мимо, и рубанул ответно – меч лязгнул по стальным пластинам, высекая искры, но не пробил. Тогда Сергей, почти не думая, дёрнул левой рукой, нажал большим пальцем тугую кнопку на наруче, и грохнул выстрел – дробь ударила врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Воин захрипел, выпустил шестопёр и начал заваливаться с коня, заливая синий плащ кровью.

Слева, в десятке шагов, Магомед схватился с другим знатным степняком – молодым, мощным, в золочёной кольчуге поверх кожаной рубахи. Шлем его был украшен волчьим хвостом, а в руке блестела сабля с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. Он крутил ею над головой, рассыпая солнечные блики, и что‑то орал – то ли боевой клич, то ли проклятие. Магомед встретил его молча, без крика. Булава описала короткую дугу и обрушилась на врага – сначала по коню, перебивая хребет, потом по всаднику, когда тот попытался вскочить с земли. Золочёный шлем смялся, как бумажный.

Правее Вадим и Нурлан прорубались сквозь группу пеших – тех, чьих коней уже убили. Один из них, приземистый, с выбритой до блеска головой и лицом, покрытым ритуальными шрамами, бросился на Вадима с двумя ножами, пригнувшись, как зверь. Вадим принял первый нож на щит, второй – на наруч, а потом коротко ударил мечом снизу вверх, распарывая врагу живот. Степняк упал на колени, выронил ножи и завалился лицом в траву.

Но не все они умирали молча. Один, уже раненый, с перебитой ключицей, пытался ползти, зажимая рану свободной рукой. Он поднял на Сергея чёрные, полные ненависти глаза и прохрипел что‑то на своём языке, скорее всего проклятие. Сергей, проезжая мимо, опустил меч и коротко, без замаха, добил. Проклятие оборвалось.

Дружина Бабки работала методично, как на забое скота. Они не входили в азарт, не орали, не тратили силы на лишние движения. Короткий укол копьём – и следующий. Кондрат Бабка, в своём волчьем шлеме, спокойно прошел вдоль строя, добивая раненых, и на его лице не было ни злости, ни радости. Только удовлетворение хорошо сделанной работой.

Степняки, зажатые между каре и контратакой, ломались. Сначала побежали одиночки, потом группы, потом вся масса, ещё минуту назад грозная, превратилась в беспорядочное стадо, рванувшее обратно в степь. Их не преследовали – сил уже не было.

Через несколько минут всё было кончено.

Поле перед укреплениями было усеяно телами. Сотни тел. Где‑то в степи ещё догорала трава, и чёрный дым поднимался к небу. Кто‑то стонал, кто‑то пытался ползти, но большинство лежали неподвижно. Ветер шевелил гривы убитых коней, и пахло палёной шерстью и железом. Сергей, тяжело дыша, вытер меч о гриву Лены и оглядел поле. Витязи были живы. Каре стояло. Флаг плескался на крыше. И это было всё, что сейчас имело значение.

Глава 16
Летучая мышь

Вечером, когда «разгреблись» немного, генерал собрал совещание. Народу было мало – только основные «игроки».

Сергей сидел у стены, на шатком табурете, и чувствовал, как гудят ноги.

Генерал стоял у карты, но не смотрел на неё. Он выглядел уставшим, хотя держался прямо.

– Итак, все мы понимаем, что эта победа стала возможна лишь из‑за дремучести кочевников и пугливости их лошадей, – произнёс он хмуро, обводя собравшихся взглядом.

Никто не спорил. Все понимали, что он прав. Не будь степняки так суеверны, не шарахайся их кони от грохота, всё могло сложиться иначе. Прорвись ударный отряд на минуту раньше, и каре смяли бы, а потом ударили бы с фланга, туда, где частокол прикрывал только один ряд дружинников. Повезло.

– Но в то же время, – продолжил генерал, – наша подготовка оказалась достаточной для отражения столь масштабного натиска. Полковник Петров, прошу вас.

Петров поднялся, зажав в руке сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный карандашом. Прокашлялся, развернул листок.

– Наши потери. Убитыми – четырнадцать человек. – Он провёл пальцем по строчкам. – Ранеными – тридцать два человека. Многие тяжело. Ирина Аркадьевна говорит, пятеро могут не дожить до утра.

Он перевернул лист.

– По боеприпасам. На отражение атаки потрачены все бомбы для камнемётов. Семьдесят процентов запасов пороха. Половина горючей смеси. Зажигалок осталось меньше десятка, если завтра ударят снова, встретить нам будет нечем.

– Понял, – коротко кивнул генерал. – Трофеи?

– Трофеев много, но, кроме холодного оружия и доспехов, ничего ценного нет. Лошадей захватили десятка три. Пленных взяли двадцать человек.

– Почему так мало? – Максимов нахмурился. – Раненых же должно быть больше?

Вместо Петрова ответил Дронов. Он сидел у печки, опустив голову, и говорил, не поднимая глаз.

– Много их было, товарищ генерал. Но раны сами знаете какие – от картечи, от ядер, от взрывов. С такими не живут. Да и, пока то да сё, дружинники Бабки всех почти перерезали.

Генерал молчал, переваривая услышанное. Потом кивнул – скорее себе, чем остальным.

– Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь думаем, как быть дальше.

Чего‑то нового в планировании не было. Вооружение, порох, люди. Больше, больше и больше. Селитряные ямы, пушки из труб, бомбы. Для Сергея это было привычно – он слушал вполуха, пропуская мимо ушей цифры и расчёты. Голова гудела, перед глазами всё ещё стояли лица – те, кого он убил сегодня. Те, кого потеряли они.

Совещание закончилось быстро. Генерал отпустил всех, и офицеры потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Сергей поднялся с табурета и вышел в коридор, вспоминая некоторые моменты после боя.

Первым был Бабка. Он подошел к Сергею в окружении нескольких ближников, выпрямился и вдруг с размаху ударил себя кулаком в грудь.

– Воевода, – произнёс он низким, рокочущим голосом, и в этом голосе не было привычной сдержанности. Глаза его горели. – Я видел много битв. Я видел, как умирают воины. Но то, что сделал ты сегодня…

Он запнулся, подыскивая слова, и снова ударил себя в грудь.

– Ты вышел один против целого войска. Ты стоял перед ними, как скала. Ты не дрогнул. Ты принял бой с их лучшим воином и убил его. Я видел это своими глазами. Мои люди видели.

Ближники за его спиной закивали, загудели одобрительно.

– Я служил многим, воевода. Я проливал кровь за серебро. Но сегодня я понял: ты – не просто воин. Ты – тот, за кем я пойду не ради платы. Тот, кому я верю. – Он снова ударил себя в грудь, теперь уже медленно, с расстановкой. – Клянусь тебе, воевода: я и мои люди будем стоять за тебя до конца. До последней капли крови. И пусть боги будут свидетелями.

Он протянул раскрытую ладонь – грубую, в шрамах, – и Сергей, помедлив мгновение, сжал её. Рукопожатие вышло крепким, без лишних слов. Ближники одобрительно загудели, и каждый встретил взгляд Сергея, принимая его как своего.

Сергей, всё ещё сжимая ладонь Бабки, выдохнул и ответил негромко, но так, чтобы слышали все:

– Ты и твои люди бились сегодня как львы. Я горд стоять с вами в одном строю.

После Бабки были отроки.

Сергей не замечал их до тех пор пока не услышал за спиной неровный, сбивчивый шаг. Он обернулся.

Володя стоял в окружении таких же пацанов, переживших свой первый бой. Их было пятеро. Лица – серые от сажи, глаза – воспалённые, красные. Одежда в крови – своей и чужой. Но страшнее всего выглядел сам Володя. Он был залит кровью с головы до ног. Кровь уже засохла, потемнела, и теперь его светлые волосы казались бурыми, а лицо, осунувшееся и повзрослевшее за один день, было перечёркнуто тёмными потёками. Сергей понимал что кровь не его, кровь второго барабанщика которому сняли голову. Но все равно спросил:

– Ты не ранен?

Володя мотнул головой.

В руках он всё ещё сжимал барабан. Кожа на ободе была пробита в нескольких местах – видимо, осколками или стрелой, – но сам барабан уцелел. Мальчишка держал его перед собой, прижимая к груди, словно живое существо.

Он остановился перед Сергеем и долго молчал. Губы дрожали, но он справился с собой – как справлялся весь этот бесконечный день. Потом заговорил. Голос его звучал глухо, будто издалека.

– Воевода…

Он сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее.

– Инструктор сказал: «Пока барабан не умолкает, – каре стоит». И я бил. Я бил, когда убили второго барабанщика. Я бил, когда нас окружили. Я бил, потому что боялся: если остановлюсь – они все умрут.

Он замолчал. За его спиной стояли отроки – те, кто выжил. У одного рука висела на перевязи, у другого лицо было рассечено, и кровь ещё сочилась из‑под грубой повязки. Но они стояли. Стояли и смотрели на Сергея.

Володя поднял барабан – бережно, как поднимают святыню, – и протянул его Сергею.

– Это тебе, воевода. За то, что ты сделал сегодня. Мы все видели. Ты вышел один против всей орды. Ты не побоялся. Ты убил их лучшего воина. – Голос его дрогнул, но он продолжил. – Я внук великого князя, но сегодня я понял: князем быть мало. Надо быть таким, как ты. Я хочу научиться. Научи меня. Научи всех нас. Мы будем твоими руками. Твоими мечами. Твоими стрелами.

Сергей смотрел и не знал что сказать. Слов не было, только эмоции, но показывать их он не привык. Не хотел. Не умел. Сейчас, глядя на юные, но уже тронутые смертью лица, на барабан, пробитый осколками, он думал о том, что, наверное, именно так и рождается армия. Из барабана, который не умолкает.

Он шагнул вперёд, взял Володю за плечо – осторожно, почти по‑отцовски, – и сказал:

– Ты уже научился. Там, в каре. Ты держал строй, когда другие могли побежать. Ты бил в барабан, когда было страшно. Ты – воин, Володя. Настоящий воин.

Потом взял барабан – осторожно, будто боясь сломать, и повесил его себе на плечо.

Следом, когда Сергей стоял у восточного склона, глядя, как из груды тел вытаскивают погибшего в каре девятиэтажника – артиллериста из гражданских, невзрачного, тихого мужичка за пятьдесят, который ещё утром налаживал фитили и жаловался на поясницу, – к нему подошла ещё одна делегация.

На этот раз – из рыбацкого ополчения. Их было семеро. Все в грязи и крови, многие с перевязанными конечностями.

Главный у них – рослый, широкоплечий рыбак по имени Велимир, остановился в двух шагах от Сергея и долго ждал, пока тот обратит на него внимание, и, дождавшись, заговорил.

– Воевода. Мы пришли сказать тебе то, что должны были сказать ещё раньше. – Он переступил с ноги на ногу, и его товарищи за спиной замерли. – Мы не воины. Мы рыбаки. Наши отцы и деды держали сети, а не мечи. Когда мы пришли сюда, мы боялись. Боялись тебя, твоих людей, твоей крепости. Мы не понимали, кто вы и зачем вы здесь.

Он замолчал, подбирая слова, и провёл ладонью по лицу, стирая запёкшуюся кровь.

– Но сегодня мы видели. Мы всё видели. Ты вышел один против целого войска. Ты не прятался за стенами. Ты не посылал нас умирать вместо себя. Ты стоял там, впереди, и мы поняли: ты – не просто воевода. Ты – наш воевода.

Он обернулся на своих – те молча кивнули, кто‑то вытер глаза рукавом, – и снова повернулся к Сергею.

– Мы слышали о твоих чудесах. Мы видели твой огонь и твой гром. Но сегодня мы поняли главное: не в огне сила. Сила – в духе. В том, кто не бежит, когда страшно. Ты не побежал. И мы не побежим. Клянусь тебе, воевода, – он прижал кулак к груди, – я и мои люди, все, кто выжил сегодня, будем стоять за тебя. Не за крепость. Не за серебро. За тебя. Потому что ты – тот, кто спас наши семьи. Тот, кто дал нам землю и защиту. Тот, кто сегодня показал, что значит быть воином.

Сергей смотрел на них и чувствовал, как внутри что‑то сжимается. Этот день уже вывернул его наизнанку. Сначала Бабка, потом отроки, теперь эти – простые мужики, которые ещё вчера боялись собственной тени, а сегодня стояли под стрелами и не дрогнули. Он не знал, что им сказать. Он вообще не считал себя героем. Но они считали. И, наверное, в этом было что‑то правильное.

Он шагнул вперёд, положил руку Велимиру на плечо.

– Вы больше не рыбаки. – сказал он тихо, но так чтобы слышали все. – Сегодня вы стали воинами. И я горд, что вы – со мной.

Когда они ушли, Сергей остался один. В голове гудело, мысли роились, как потревоженный улей, и он знал, что если сейчас поднимется в квартиру, то не уснёт – будет лежать, глядя в потолок, и прокручивать в голове одно и то же. Он не хотел этого. Поэтому пошёл туда, где полегла основная часть степняков.

Трофеи уже собирали – несколько десятков ополченцев деловито обходили павших, снимая с них кольчуги, шлемы, сапоги, пояса, вытаскивая из колчанов стрелы и складывая всё в кучи. Многие тела лежали уже обчищенные – серые, нагие, неестественно скрюченные. Смерть стёрла с их лиц злобу, оставив только пустоту.

Чуть поодаль, за полосой выжженной зажигалками травы, стояли телеги и двое мужиков грузили на неё тела.

Сергей знал, куда их повезут. За дальний холм, к оврагу, где ещё месяц назад заложили новые селитряные ямы. Селитра из падали – способ древний, известный ещё алхимикам, но здесь, в десятом веке, поставленный на поток людьми цивилизованными и образованными. Трупы сваливали в неглубокие ямы, пересыпая слоями извести и земли. Сверху всё это накрывали ветками и засыпали дёрном, оставляя только вентиляционные отдушины. Суть была та же, но скорость, с какой зрела селитра, в разы больше. Вместо полугода – года обычным способом, месяц‑два этим, специфическим. По сути, смерть, превращённая в смерть.

Жалости не было. Только расчёт. С каждого тела можно получить примерно полпроцента селитры от веса. Сотня трупов – это три пуда селитры с одной промывки. С пуда селитры – около тридцати килограммов пороха. Тридцать килограммов – это полсотни пушечных выстрелов. Сотня трупов – полторы сотни выстрелов. А здесь их, наверное, раз в пять, а то и шесть больше.

Он поймал себя на этих мыслях и замер. Раньше он относился к происходящему словно со стороны. Да, он воевал, убивал, принимал решения. Но где‑то глубоко внутри всё это казалось чем‑то не совсем настоящим. Второй шанс. Новая жизнь. Как будто он смотрел фильм. Интересный, страшный, захватывающий, но фильм.

Теперь – нет.

Теперь в кроватке за бетонными стенами спал самый главный в его жизни человек. Маленький, тёплый, беззащитный комочек, который не знал, что сегодня его отец убил десятки людей. И ради него Сергей был готов убить ещё. Сотни. Тысячи. Превратить в порох каждого, кто посмеет подойти к этим стенам. Без колебаний. Без жалости. Без «человечности», которую он, казалось, ещё вчера в себе носил.

В нём что‑то перевернулось. Какая‑то важная деталь внутри встала на место – или, наоборот, выпала. И он не знал, хорошо это или всё‑таки плохо. Знал только, что теперь это так. Что обратной дороги нет. Что он больше не гость в этом мире. Он – его часть. И он будет защищать свою часть до последнего. Любой ценой. Любой кровью. Чужой. Своей. Неважно.

* * *

Так прошёл этот день, а за ним ещё один – в тех же заботах и проблемах.

К вечеру второго дня небо расчистилось, и закатное солнце залило степь густым, медовым светом. Тогда и начались похороны.

Восемнадцать постаментов из брёвен и хвороста выстроились в ряд за восточным склоном, там, где земля была помягче и откуда открывался вид на море. На каждом лежал воин в полном облачении. Но сегодня доспехи надели не только мёртвые.

Все, кто вышел проводить павших, стояли при оружии и в броне. Дружинники Бабки – в своих боевых кольчугах, отмытых от крови, с медными заклёпками, начищенными до блеска. Рыбаки‑ополченцы – в простых стёганых доспехах, но с оружием на поясе. Отроки – в тех же кольчугах, в которых приняли первый бой, только заштопанных и залатанных. Даже женщины, стоявшие поодаль, повязали поверх платьев кожаные пояса с ножами – как знак того, что они тоже часть войска.

Но были среди собравшихся те, на ком доспехи сияли особенно.

Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх – ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана – волк, воющий на луну. У Цоя – тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма – скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда – горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.

Но самым ярким был генерал.

Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел – стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.