Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 49 страниц)

Глава 21
Ярл

Потом был пир. Несмотря на экономию, столы ломились. Жареная рыба, горы хлеба, квашеная капуста, варёные яйца, холодная козлятина и даже несколько бочонков молодого вина, припасённых специально для такого случая. Народ веселился почти до утра – пели, плясали, стучали кружками, обнимались.

Сергей правда не досидел. Он бы и раньше ушёл, но, будучи знаменитостью, ускользнуть оказалось не просто. Кто к нему только не подходил – дружинники, рыбаки, отроки, даже несколько бывших рабов, получивших свободу и теперь носивших оружие наравне со всеми. Каждый хотел личного знакомства с героем.

Когда он наконец поднялся в квартиру, за окнами уже серело. Анна не спала, сидела на кухне, ждала. Сергей видел, что она хочет поговорить, но сил не было совсем. Он стянул доспех, буркнул что‑то вроде «давай завтра» и рухнул на диван, даже не раздевшись до конца.

Проснулся сам, без тревожного горна, что было уже в диковинку. Солнце стояло высоко, значит, проспал часов семь, не меньше.

В дверь постучали. Сергей открыл – на пороге, заслоняя дверной проём, стоял Вадим. Был он уже при полном параде: кольчуга, шлем, меч на поясе, карабин за спиной.

– Все уже собрались, – сказал он без предисловий. – Ждут только тебя.

Сергей переспросил:

– Зачем ждут?

– На востоке какое‑то движение. Вроде как корабли к берегу подходили рано утром. Деталей не разглядели, а теперь они за лесом укрылись.

Сергей кивнул, закрыл дверь. Быстро оделся – не в парадный доспех, а в проверенную боевую кольчугу, – хлебнул воды из кружки, что стояла на столе, и, поцеловав Анну, спустился вниз.

У восточного входа действительно ждали. Человек тридцать конных – витязи, десяток Бабкиных дружинников, остальные из нового пополнения: часть присланных Мстиславом воинов привезли с собой коней. Животные были разные – степные, княжеские, даже пара высоких греческих лошадей, купленных когда‑то у купцов. Отряд выглядел пёстро, но все были при оружии и держались уверенно.

Сергей глянул на Лену. Она уже стояла под седлом, и конюх, придерживая стремя, ждал. Лошадь покосилась на хозяина, фыркнула и отвернулась – мол, опять ты, опять куда‑то тащиться. Сергей усмехнулся, взялся за луку, залез в седло и тронул поводья.

Выехав за ворота, сначала шли шагом, давая коням размяться. Потом плавно перешли на рысь, а минут через пятнадцать снова сбавили ход.

Спешить при таком способе передвижения нельзя. Лошадь не двужильная, долго не протянет. Поэтому двигались так: то рысью, то шагом, то снова рысью. До места, где были замечены корабли, почти семь километров. Добрались чуть больше чем за час.

Когда объезжали лесок, Сергей был готов увидеть что угодно. Вражеский десант. Засаду. Толпу печенегов. Но только не то, что открылось за деревьями.

Три драккара стояли на берегу, вытащенные носом на песок. Старые, чёрные от воды и ветра, с облупившейся смолой и латаными бортами. Вокруг них, на полосе песка и дальше, на траве, раскинулся лагерь. Горели костры, над ними висели закопчённые котлы. Между кострами стояли шатры – часть уже поставили, часть только натягивали на каркасы. И люди. Много людей – человек двести, не меньше.

Сергей поднёс бинокль к глазам и долго всматривался. Мужики – бородатые, в простых кольчугах или вообще без доспехов – таскали брёвна, разводили огонь, чинили снасти. Женщины хлопотали у котлов, перекликались, носили воду. Дети – от совсем мелких, которых матери прижимали к груди, до подростков – крутились под ногами, таскали хворост. Старики сидели у костров, грели руки, хотя утро было тёплым. Старухи в тёмных платках перебирали какие‑то узлы. Всё их добро – тюки с тряпьём, глиняные горшки, мотки верёвок, куры в плетёных клетках – лежало тут же, на песке.

– Варяги, – негромко сказал подъехавший Темир. Он прищурился, разглядывая лагерь, и добавил: – Похоже, бегут от кого‑то. Вон, всё добро с собой тащат. И драккары перегружены – видишь, как глубоко сидят?

Сергей кивнул. Действительно, корабли были набиты под завязку. На палубах громоздились тюки, бочки, какие‑то мешки.

Заметили их не сразу. Слишком много было дел в лагере – котлы кипели, женщины перекрикивались, мужики забивали колья для шатров. Но когда Сергей выехал из‑за деревьев и за его спиной показались остальные всадники, кто‑то крикнул, и лагерь замер.

Но никто не побежал. Никто не схватился за оружие. Стояли и смотрели – молча, спокойно, словно ждали кого‑то. А потом из толпы вышли двое.

Первый – старик, высокий, широкоплечий, с длинной седой бородой, заплетённой в две косы. Он был стар, но все еще могуч. Одет просто, даже бедно: вытертая кожаная безрукавка поверх грубой шерстяной рубахи, штаны с заплатами на коленях, сапоги, стоптанные до дыр. Ни украшений, ни богатого оружия. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет – молот Тора, вырезанный из кости.

Второй – мальчишка лет тринадцати, не больше. Светлые волосы, торчащие в разные стороны, острые скулы, серые глаза, смотревшие на всадников без страха, но с любопытством. Одет и того проще – длинная холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, босые ноги. На поясе висел небольшой нож в ножнах. Он шёл на полшага позади старика и держался так, как держатся сыновья, которым впервые доверили важное дело.

Они остановились в десяти шагах от Сергея. Старик поднял руку, приветствуя, и заговорил. Голос у него был низкий, хриплый, с сильным акцентом, но говорил он на славянском – медленно, старательно подбирая слова.

– Здрав будь, воевода. Мы не враги.

Сергей молча кивнул, ожидая продолжения. Старик переступил с ноги на ногу, опёрся на посох обеими руками и заговорил снова:

– Скажи, та ли это земля, где стоит каменная крепость?

– Это та земля, – ответил Сергей. – Я её воевода.

Старик выпрямился.

– Тогда прими нас, воевода. Мы – беженцы. Нас осталось две сотни – воины, старики, женщины, дети. Нам нужна служба, мы не просим милостыни.

Он замолчал, тяжело дыша. Мальчишка за его спиной переступил с ноги на ногу и вдруг подал голос:

– Мой дед был ярлом. Он водил драккары в набег и никогда не проигрывал. Теперь он просит. Это дорогого стоит.

И опять Сергей услышал то, что меньше всего ожидал услышать. Ярл? Это вроде варяжский князь? Княжество у него, конечно, так себе. Но сам факт.

Он молчал, переваривая. А старик, словно почувствовав его замешательство, заговорил снова – теперь глуше, тяжелее, глядя не на Сергея, а куда‑то в землю перед собой.

– Ты думаешь, зачем тебе ярл без дружины? – он горько усмехнулся. – Мои воины… костяк моей дружины, все три моих сына – они погибли. Их послали в набег на каменную крепость. Я не хотел этого. Они не хотели. Но нас заставили. Ромеи. Они сказали: «Идите, или мы сожжём ваши земли и продадим ваши семьи в рабство». Мои сыновья пошли. И не вернулись.

Он замолчал. Мальчишка за его спиной опустил голову.

Сергей стоял, глядя на старика, и в его голове все окончательно перемешалось. Получается, перед ним родичи тех, кто нападал на девятиэтажку и благополучно сдох. А теперь их семьи просят защиты. У них, у тех, кто их убил.

Он переглянулся с Вадимом. Тот едва заметно пожал плечами – мол, решать тебе. Сергей снова посмотрел на старика, на его стоптанные сапоги, на костяной молот Тора, на мальчишку, который стоял, уткнувшись глазами в песок, и ждал ответа.

– Ты понимаешь, – произнёс он медленно, – что мы – те самые люди из каменной крепости? Что это мы убили твоих сыновей?

Старик поднял глаза.

– Я знаю, воевода. Мои сыновья пошли в набег. Они знали, на что шли. Это был бой. Вы победили. Я не держу зла. – Он помолчал и добавил тихо: – Но у них остались дети. Мои внуки. Они не виноваты. Прими их. А с меня хватит и того, что я прожил.

Сославшись на то, что такие решения принимает князь, Сергей сказал, что говорить надо с ним. Старик согласился без колебаний, и спустя пару минут ему уже вели лошадь – невысокую, что‑то вроде пони, но мощную, с широкой грудью и мохнатыми ногами. Явно из тех, что привычны к северным ветрам. Старик взялся за повод, погладил коня по морде – видно было, что с лошадьми он ладит, – и тяжело, но уверенно забрался в седло. Внук залез на почти такую же лошадку, только ниже и изящнее.

До девятиэтажки добирались ещё час. Сергей поглядывал на старика: тот ехал молча, не крутил головой, не задавал вопросов. Только когда впереди, над обрывом, показалась белая коробка, он чуть задержал коня и долго смотрел на неё – без страха, скорее с каким‑то мрачным уважением. Мальчишка‑внук ехал рядом с ним, но теперь держался ближе к деду, словно чувствуя важность момента.

У ворот Сергей оставил старика с внуком на попечении Бабкиных дружинников, а сам поднялся к генералу. Максимов был у себя, в домашней рубахе. Выслушал короткий доклад – кто, откуда, сколько, – и задумался. Потом сказал:

– Это надо обдумать. И с историками посоветоваться. Тут одной военной целесообразностью не обойтись. Ты пока с Анной проконсультируйся, может подскажет, что это всё значит. А я оденусь.

Сергей кивнул и вышел, а спустившись к себе застал не только жену, но еще и Лидию Яковлевну – они сидели над картами и какими‑то списками. Увидев Сергея, Анна подняла голову, и он коротко, без предисловий, объяснил ситуацию.

Лидия Яковлевна посмотрела на Сергея поверх очков.

– Это не просто беженцы, Сергей Викторович. Это классическая миграция скандинавского рода, потерявшего землю. В эпоху викингов целые кланы снимались с насиженных мест и плыли через море с жёнами, детьми, стариками и всем домашним скарбом – вплоть до кур и горшков. Для них это норма. Значит, они действительно уходят навсегда, а не ищут, где бы пограбить. И то, что вы видите, – полностью укладывается в историческую картину.

Она чуть подалась вперёд, переплетя пальцы на коленях.

– Далее. Старик сказал, что его сыновей заставили идти в набег ромеи. Это, к сожалению, тоже правдоподобно. Империя широко практиковала использование федератов и наёмников, в том числе варягов, для решения своих задач в Причерноморье. Они могли пригрозить: либо вы идёте в набег на каменную крепость, либо мы перекроем вам доступ к рынкам, а то и сожжём ваши земли, а семьи продадим в рабство. Так что его сыновья могли идти в бой не по своей воле. Именно поэтому он не держит зла. Для него это был бой, проигранный честно. А теперь он спасает внуков. Это не слабость – это единственный способ выжить. В скандинавских сагах такое встречается: когда род на грани гибели, старейшины отказываются от мести и ищут покровительства у более сильного вождя. Он не просит виры, он просит службы – значит, признаёт вашу власть.

– Ясно. Спасибо вам Лидия Яковлевна за столь исчерпывающий ответ. И еще, скажите, ярл, это получается как у нас князь? Пацан не преувеличил?

Прежде чем ответить, женщина поправила платок.

– И да, и нет. В Скандинавии ярл стоит ступенью ниже конунга, наследного правителя крупной области, что‑то вроде герцога. Но для здешних славян любой знатный варяг с дружиной – уже князь. Так что мальчик не сильно преувеличил. Его дед был настоящим владетелем, просто теперь лишился всего. И то, что такой человек пришёл просить у вас убежища… – она развела руками, – поверьте, это действительно дорогого стоит.

Сергей поблагодарил женщин и вышел. У подъезда его уже ждал генерал. Максимов был в парадном доспехе и выглядел так, словно собрался на приём к императору.

– Ну, что говорят историки? – спросил он, делая шаг в сторону спуска.

Сергей на ходу пересказал всё, что услышал от Лидии Яковлевны: о миграции целых родов, о вероятном принуждении со стороны ромеев, о том, почему старик не держит зла, и что ярл – это почти князь. Максимов слушал молча, кивая, и иногда хмыкая.

У ворот их ждали. Старый ярл стоял и смотрел прямо перед собой. Мальчишка‑внук держался чуть позади, но теперь, при виде приближающегося князя в сверкающем доспехе, он невольно выпрямился. Генерал остановился в трёх шагах, оглядел старика с ног до головы, и произнёс негромко:

– Ты хотел меня видеть. Говори.

Тот выпрямился – насколько позволяла согнутая спина, – и заговорил.

– Я – Ульф, сын Харальда. Когда‑то меня звали ярлом. Теперь я просто старик, который ведёт своих людей. Мы пришли просить защиты. Наши земли сожгли, наших воинов перебили. Мои сыновья… – он запнулся, но справился, – мои сыновья погибли в набеге на вашу крепость. Их заставили идти ромеи. Я не держу зла. Но у них остались дети. Мои внуки. Я прошу: прими нас. Мы будем служить тебе верой и правдой. Я и мои воины.

Генерал молчал, и старик, не дождавшись ответа, прижал правый кулак к груди, и склонил голову.

Мальчишка‑внук, поколебавшись, сделал то же самое.

– Клянусь Тором и Одином, – произнёс Ульф глухо, – ни я, ни мои люди не поднимем оружия против тебя и твоих людей. Мы будем сражаться за тебя, как сражались за свой род. Прими нас, князь.

Повисла пауза. Ветер трепал седые косы старика, звенел железом на поясах витязей. Генерал смотрел на него, и лицо его было непроницаемым. Потом шагнул вперёд, протянул руку и сжал плечо старика.

– Я принимаю твою клятву, ярл. Ты и твои люди – отныне под защитой этой крепости. Но запомни: здесь нет ни Тора, ни Одина. Здесь есть только закон. Ты будешь подчиняться мне и моим воеводам. Твои воины встанут в строй наравне с нашими. Твои женщины и дети получат кров и пищу, но будут работать на общее благо. Если ты согласен – добро пожаловать. Если нет – можешь уйти сейчас, и никто тебя не тронет.

Ульф поднял голову, и впервые за весь разговор посмотрел генералу прямо в глаза.

– Я согласен, князь.

* * *

Когда ярл с внуком уехали обратно – предварительно договорившись, что на следующий день придут морем, – на крыше вновь запел горн. На этот раз тревога была настоящей, наблюдатели заметили большой отряд кочевников.

Не доверяя, Серегй поднялся на крышу сам, взял бинокль, поднёс к глазам. Сквозь вечернюю дымку, на гребне одного из дальних холмов, двигалась тёмная цепочка. Всадники. Много всадников. Он насчитал несколько сотен, прежде чем сбился – задние ряды ещё только подтягивались.

Он перевёл бинокль правее и увидел то, что и ожидал: место, где холмы расступались, открывая пологий спуск к воде. Сергей знал его – небольшая бухта, защищённая от ветра, с пресным ручьём и ровной площадкой для лагеря. Идеальное место для ночлега. Судя по тому, что солнце уже клонилось к закату, кочевники намеревались встать там.

План, предложенный им накануне, органично вписывался в ситуацию. Кочевники – хазары, печенеги или кто там ещё, – были уверены, что их не заметили. Шли долго, устали, растянулись на марше. Им не могло прийти в голову, что их заметят с такого расстояния, да еще и решат наведаться.

Сборы были недолгими. Сорок всадников – витязи, Бабкины дружинники, несколько человек из нового пополнения. Десять телег с пехотой в количестве трех десятков под командованием Горохова. Конницей заправлял Бабка, артиллеристами – сам Дронов, лично.

Сергей оглядел отряд. Дело, как ему думалось, плёвое. Тихонько подойти, снять часовых, если они есть, и расстрелять лагерь картечью и зажигалками. Пушки расставить полукругом, дать два‑три залпа, а потом – конницей добить тех, кто попытается бежать. Никакой сложной тактики. Как на учениях.

Никто не волновался и не переживал. Наоборот – воины спорили, кому идти. На одно место находилось по трое желающих. Все знали, как воюют девятиэтажники. Потерь почти не бывает, а добыча достаётся тем, кто участвует. Так что от желающих отбоя не было.

На телеги сгрузили пять пушек и десяток пищалей, плюс вооружились огнестрелом.

Едва начало темнеть, тронулись, скрипя телегами и гремя оружием. Шли шагом, ночи сейчас стояли лунные – видимость почти как днём. Захочешь, не заблудишься. Главное чтобы не срисовали раньше времени, хотя за это Сергей не волновался, он почему‑то был уверен что все пройдет как по маслу.

Глава 22
Щепка

Но Сергей ошибался. Результат ночной вылазки оказался совсем не таким, каким он себе его представлял. Они добрались затемно, только бухта была пуста. Никаких хазар, никаких печенегов. Лишь примятая трава да свежий конский навоз, подтверждавший: кочевники здесь были, но ушли. Искать в ночи, сворачивать в степь, рискуя напороться на засаду, не стали. Развернулись и к утру вернулись обратно.

Где я просчитался? – думал Сергей. Он привык, что всё идёт по плану, и сейчас недоумевал. Появилось чувство такое странное, что он не видит чего‑то важного, причем даже не скрытого, а лежащего на поверхности. Тревога какая‑то, опасение.

Следующие несколько дней только подтвердили это ощущение. С утра до ночи наблюдатели докладывали о передвижениях. В степи, на границе видимости, постоянно мелькали группы всадников. Иногда – десяток, иногда – полсотни. Они не приближались, не пытались атаковать, не жгли костров. Просто обозначали присутствие. Словно хотели, чтобы их видели.

Со стороны моря тоже было неспокойно. То и дело на горизонте появлялись паруса – драккары, галеры, иногда одиночные, иногда по два‑три сразу. Они проходили на пределе видимости, разворачивались и исчезали в дымке не пытаясь подойти ближе. И вроде бы ничего страшного, ну плавают себе и плавают. Пусть. Но само их количество заставляло нервничать. Становилось ясно: готовится большое нападение. Враг не прятался. Наоборот – он хотел, чтобы его заметили. Хотел, чтобы крепость видела: силы стягиваются, кольцо сжимается.

Но зачем?

А потом пришла весть из Тмутаракани. Гонец прискакал на взмыленном коне, с княжеской грамотой за пазухой. Владимир, великий князь киевский, зашёл в Тмутаракань с основной дружиной – возвращался из какого‑то похода или, наоборот, готовился к новому. Узнав о скоплении врагов вокруг каменной крепости, он не раздумывал. Бо́льшую часть своей дружины – отборных воинов, закалённых в битвах с печенегами и ромеями, отправил на помощь крепости.

Когда эта дружина вошла в ворота, Сергей стоял у частокола и смотрел. Они шли колонной – в отличие от разношёрстного воинства Мстислава, здесь чувствовалась выучка. Все в добротных кольчугах, с алыми щитами и длинными копьями. Кони под ними – рослые, княжеские, не чета степным лошадкам. Впереди ехал воевода – пожилой, седой, – и на его шлеме сиял золотой трезубец. За его спиной развевался стяг Владимира – алое полотнище с вышитым знаком князя.

Теперь девятиэтажка стала совсем неприступной. Варяги Ульфа, дружина Мстислава, ополчение из рыбаков и бывших рабов, Бабкины наёмники, отроки, каре, пушки, ракеты – и теперь ещё и княжеская гвардия. Это была действительно реальная сила, поспорить с которой могли очень немногие в этом времени.

Девятиэтажники тем временем не прекращали готовиться. Все понимали: в покое их не оставят. Это сейчас с ними куча опытных воинов, но когда‑то они уйдут, и тогда рассчитывать придётся только на себя.

Поэтому работа кипела круглые сутки. Дронов со своими артиллеристами не вылезал из мастерской. Пушки, пищали, теперь ещё и первые два десятка мушкетов – грубых, с тяжёлыми стволами, но уже с пьезоподжигом вместо фитиля. Сергей держал один такой в руках, проверял баланс. Тяжеловат, но для залпового огня из каре – самое то. Тем более что оружейники обещали наладить серию: стволы из усиленных труб, ложи из степного тополя, замки из обломков старых напильников.

Несколько новых камнемётов уже стояли на периметре, и расчёты обкатывали их, пристреливая по пустому месту. Рядом с каждым высилась пирамида глиняных горшков, начинённых горючей и фугасной смесью, запасы которых пополнялись с каждым днём.

Бородин, получив в подчинение ещё три десятка рабочих рук из нового пополнения, доводил до ума драккары. Особенно один – их первенец, тот, с которого всё началось. Сергей не особо вникал в детали, но, проходя мимо верфи, видел: мужики ковыряются с рулём. Что‑то разбирают, переносят, подгоняют. Раньше рулевое весло крепилось прямо к борту кожаными петлями и держалось на штыре. Теперь Бородин переделывал крепление: вместо простого штыря – металлический шарнир, позволявший поворачивать перо руля на больший угол без скрипа и люфта. И главное – само перо стало шире и чуть длиннее. Бородин говорил, что это увеличит манёвренность, позволит быстрее разворачиваться и лучше держать курс при боковом ветре.

Ещё он заметил очередной апгрейд вёсел. Теперь вместо простого отверстия в борту, протёртого кожей, в каждое гнездо вставили деревянную уключину с вкладышем из текстолита. Бородин, заметив его интерес, объяснил: трение резко снижается, весло ходит мягче, гребцы меньше устают, а частота и длина гребка возрастают.

Но и это было не всё. Конструкцию самого весла тоже изменили. Точку упора, ту, что ложилась в уключину, сместили ближе к рукояти, а лопасть сделали чуть шире и короче, как у современного спортивного весла. Это давало выигрыш в силе: гребец тратил меньше усилий на каждый гребок, но за счёт более широкой лопасти захватывал столько же воды. Амплитуда росла, частота – тоже, а усталость наступала позже. По расчётам Бородина, общий прирост тяги выходил процентов на десять‑пятнадцать. Испытаний пока не было, но Сергей был уверен, что всё получится.

Плац теперь был занят круглосуточно. Днём – под палящим солнцем, ночью – при свете костров. Отрабатывали всё: различные построения, манёвры в бою и на марше, учили строить каре, работать алебардами, держать строй при «черепахе». Барабан, под который двигались бойцы, практически не умолкал и звучал уже как привычный фон.

Особенно усердствовал Бабка. Впечатлённый работой каре, он гонял своих людей до седьмого пота. В отличие от пацанов и рыбаков, это были опытные воины, с ходу осознавшие плюсы такого построения. И разница чувствовалась сразу. Одно дело – когда щит держит худосочный отрок, и совсем другое – когда в строй встаёт мужик весом за сотню, с ручищами, привыкшими к топору. Сдвинь такого – попробуй. Ага.

Внедрение новых технологий тоже не прекращалось. Очередной новинкой, которую осваивали прямо здесь, на плацу, стал полупластиковый щит – новороссийский скутум, как его уже окрестили оружейники.

Сергей взял один такой, поднял, проверяя вес, и хмыкнул. Лёгкий. Почти невесомый по сравнению с дубовым. Основу щита составляли три слоя пластика от подоконников, сплавленных между собой.

Форма – прямоугольная, слегка изогнутая, как у римлян. Изгиб придавали нагревом пластиковой заготовки на деревянной болванке и медленным охлаждением под грузом. Высота – от колена до подбородка, ширина – такая, чтобы в строю щиты перекрывали друг друга без зазоров, полностью закрывая бойца. В центре – металлический умбон из стального листа, крепившийся болтами насквозь через всю толщу. Кромка по периметру усиливалась полосой заостренного металлического профиля – чтобы край не расслаивался и чтобы можно было наносить рубящие удары самим щитом.

Система крепления тоже была необычной. Вместо простой рукояти – горизонтальная трубка, обмотанная кожей, и ниже – широкая кожаная петля с пряжкой, фиксировавшая предплечье. Дополнительный упор для локтя из мягкого пенополиуретана, бывшего когда‑то подложкой под линолеум и ламинат. Вся конструкция держалась на тех же болтах, что и умбон, распределяя нагрузку. Кисть оставалась свободной для быстрого перехвата оружия.

Снаружи щиты обтянули грубой кожей, пропитанной воском для влагостойкости, и теперь внешне они мало отличались от привычных деревянных. Разве что тот, кто брал такой в руки, сразу понимал разницу. Весил он в четыре раза меньше дубового аналога, и это ставило эффективность на порядок выше. Боец меньше уставал, быстрее двигался, мог дольше держать строй. В каре, где каждый лишний килограмм на счету, такая экономия превращалась в реальное преимущество.

Сделали их пока немного – всего три десятка. Но как говорили оружейники, в теории они могли выдать ещё полторы сотни в самое ближайшее время. Нужны были только материалы, источник которых находился прямо здесь, в девятиэтажке. Один подъезд, если пустить на дело все пластиковые подоконники, давал достаточно сырья для целого арсенала.

В общем, подготовка шла не только в смысле пороха и огнестрела. Все понимали: если распространять его массово, секрет рано или поздно уйдёт, и о тотальном превосходстве можно будет забыть. Поэтому упирали так же на холодное оружие, его апгрейд, тактику, неизвестную здесь прежде, и знания, начиная с фундаментальных, составляя что‑то вроде учебника – для тех, кто придёт после. Основы физики, химии, военного дела.

А степь всё оживала и оживала. С утра до вечера на горизонте мелькали всадники – то одиночные, то группами. Они не приближались, не нападали, но само их количество росло с каждым днём. Костры по ночам горели уже не только за холмами, но и ближе, вдоль реки, на дальних склонах. Корабли тоже стали появляться чаще. Однажды сразу десяток – драккары и галеры – подошёл к берегу километрах в семи и тут же ушёл, растворившись в дымке. Решили, что была высадка десанта. Генерал приказал усилить дозоры на западном склоне и выставил дополнительные посты у воды.

Из Тмутаракани пришли ещё две ладьи – с дружинниками и припасами. Теперь гарнизон раздулся до таких размеров, что Петров всерьёз озаботился прокормом. Зерно уходило быстро, мясо – ещё быстрее, и рыбаки работали без выходных, выставляя сети круглые сутки. Но людей было много, и это внушало спокойствие.

И вот однажды, проверяя быстроходность своего творения и работу очередной модифицированной пушки, драккар Бородина наткнулся на дромон. Тот шёл без сопровождения, один, держа курс на запад – видимо, возвращался из дозора или с разведки. Бородин, не раздумывая, приказал атаковать. Совместить, так сказать, приятное с полезным. Абордажной команды на драккаре не было – только экипаж, гребцы и артиллеристы. Поэтому захватывать не стали. Просто догнали, зашли с кормы и несколько раз влепили ядром из экспериментальной пушки. Затонул корабль быстро – все ядра легли точно в цель.

Из воды выловили семерых, среди которых оказался какой‑то знатный римлянин с золотой фибулой на плече и огромным перстнем на пальце.

Прибыв на место, его допросили с пристрастием, и он, оказавшийся одним из секретарей стратига Феодора, раскололся быстро. И то что он сказал, было очень неожиданно.

Вся эта демонстрация – скопление кочевников у холмов, мелькающие паруса, мнимые десанты – была фикцией. Гигантским блефом. Главный удар готовился не здесь. Целью была не девятиэтажка. Целью была Тмутаракань. Ромеи знали, что Владимир сейчас там, и рассчитывали одним ударом обезглавить Русь, уничтожив или пленив обоих князей – и великого киевского, и Мстислава. А девятиэтажку, оставшуюся без союзников, можно будет взять позже – измором, блокадой или новым нашествием.

И самое главное – удар нанесут на рассвете, дождавшись подхода римских легионеров с херсонесской эскадры. Секретарь, запинаясь, выложил всё: корабли уже вышли, к утру будут у Тмутаракани. Десант, катапульты, сотни варягов, многие тысячи кочевников. Против тех сил, что остались у Владимира, – верная смерть.

Сергей выслушал молча. Потом поднялся и вышел, даже не взглянув на пленного. В голове стучало: не успеть. По берегу – слишком долго, да и кочевники перехватят. По воде – встречный ветер, течение, те же римские патрули. На обычных драккарах – сутки ходу, не меньше. А здесь – счёт на часы.

Он спустился к верфи, где Бородин как раз заканчивал осмотр своего детища. Драккар, первенец с которого всё началось, стоял у дебаркадера – поджарый, хищный, с новой уключиной, с переделанным рулём, с усиленной мачтой и латинским парусом.

Как в той песне – были сборы недолги. Пушки с расчётами – двадцать человек. Пищальщики – ещё двадцать. Стрелки, вооружённые почти всем наличным арсеналом, – пятнадцать. И дружина Бабки, с ним самим во главе, – тридцать. Итого восемьдесят пять. Гребцов не брали – на вёсла сели сами. Каждый лишний человек, не умеющий стрелять или рубить, только занимал место.

Погрузились быстро, без суеты. И через час драккар уже отходил. Вёсла легли в воду, парус поймал ветер, натянулся, и корабль, набирая ход, развернулся носом к проливу. Сергей стоял на корме, у нового руля, и смотрел на берег. Там, у дебаркадера, уже грузились остальные. Люди бежали к воде, тащили тюки, катили пушки.

О том, чтобы не пустить возможную помощь, ромеи позаботились заранее. На пути драккара, едва он вышел из устья, уже ждали.

Первую засаду заметили с мачты – дромон и две галеры, стоявшие мористее, на границе видимости. Они развернулись и пошли наперерез, едва драккар показался из‑за мыса. Бородин, стоявший у руля, даже не изменил курса. Только бросил Дронову: «Работай». Дронов работал. Пушки на носу и корме ударили почти одновременно, и ближайшая галера, получив заряд картечи в борт и зажигалку, вспыхнула, как свечка. Вторая попыталась отвернуть, но ядро с кормового орудия разворотило ей борт, сломав рулевое весло. Дромон, видя это, резко сменил курс и начал уходить, не приняв боя. Догонять не стали. Драккар проскочил мимо, оставляя за кормой горящие обломки, и пошёл дальше.

Вторая засада ждала их через три часа. На этот раз это были варяги на трех драккарах. Эти не колебались, торопясь в Вальхаллу, кинулись наперерез, рассчитывая взять числом. Но они не учли быстроходности жертвы. Драккар, не сбавляя хода, прошёл у них перед самым носом, дав три залпа из шестидесятимиллиметровых пушек прямо в гущу. Варяги, потеряв ход, отстали.

Третья засада оказалась самой многочисленной – пять галер и два дромона, выстроившиеся цепью поперёк пролива. Но и тут быстроходный кораблик не притормаживал. Бородин вёл его сквозь строй, расплевываясь огнем из пушек. Галеры шарахались, уклоняясь от огня, дромоны пытались развернуться для таранного удара, но не успевали. Драккар проскочил и эту цепь, походя «наградив» неугомонных подарками – две галеры горели, одна лишилась мачты, дромон получил пробоину и тяжело осел на воду.

Темнота, как бывает на юге, накрыла кораблик одномоментно. Только что солнце висело над горизонтом, окрашивая воду в медь, – и вот уже непроглядная чернота, и только звёзды над головой да фосфоресцирующая полоса за кормой. Для обычных мореходов это означало бы остановку: убрать парус, лечь в дрейф и ждать рассвета, молясь, чтобы не налететь на скалы. Но команда драккара разницы не заметила. ПНВ давал чёткую картинку. Компас держал курс.

Когда ветер окончательно стих, с удвоенной энергией налегли на вёсла. Менялись каждые полчаса. Опыт был у всех, кроме части дружинников Бабки, но и те быстро перенимали ритм, глядя на соседей. Драккар шёл ровно, без рывков, рассекая чёрную воду, и за кормой тянулся длинный, слабо светящийся след.