Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 49 страниц)

Глава 8
Горько

И тут взвыло. Сергей сразу понял, что именно. Так ревели их новые орудия – гром‑телеги, ракетные установки, смонтированные на повозках. Но как? Оружие это было площадным, не особо прицельным. Его задачей было накрывать вражеский лагерь, осадные порядки, скопления войск. И чтобы прямо по ним, по своим?

Скорее всего, кто‑то на холме решил, что каре уже легло. Что римляне смяли строй и сейчас добивают уцелевших. И жахнул, посчитав что другого шанса остановить когорту нет.

Два десятка ракет с воем ушли в небо, прочертив над полем дымные дуги. Они летели, оставляя за собой хвосты белого дыма, и Сергей, вскинув голову, успел подумать, что это красиво. Очень красиво. А потом они ударили.

Первыми легли фугасы. Заряды, набитые порохом и железом, рухнули в гущу когорты. Земля вздрогнула. Грохот разрывов слился в один сплошной, оглушающий рёв. Там, где только что стояли легионеры, взметнулись фонтаны огня, дыма и кровавых ошмётков. Воздух наполнился свистом осколков, и они секли всех без разбора.

Следом пошли зажигалки. Они разбивались о землю, о щиты, о тела, и горящая смесь разливалась широкими лужами, цепляясь за всё, что могло гореть. Дерево, кожа, волосы – всё вспыхивало мгновенно. Легионеры, только что штурмовавшие каре, превращались в живые факелы. Они бежали, кричали, катались по земле, пытаясь сбить пламя, но смесь прилипала к кольчугам, к коже, и сбить её было невозможно.

Хвалёные римские воины строй и так не удержали, разбившись о горстку мальчишек. Теперь же, когда с неба на них обрушился огонь, они окончательно потеряли голову. Когорта, ещё минуту назад грозная и непобедимая, превратилась в обезумевшее стадо. Люди бежали, бросая щиты и оружие, топча раненых, не разбирая дороги. Центурионы что‑то кричали, но их никто не слушал. Даже кони приученные к грохоту, не выдержали. Они сбрасывали всадников и неслись прочь, в степь.

Каре же стояло. Оглушённое, израненное, но стояло. Сергей, прикрывая лицо от жара, смотрел на горящее поле и думал, что это, наверное, самая страшная картина, которую он видел в своей жизни.

Пушкарей осталось всего трое. Они работали медленно, обжигаясь, проталкивая банники, забивая заряды. Сергей видел, как они перезаряжают пушки – методично, упрямо, не глядя по сторонам. Когда всё было готово, он коротко бросил:

– Пли.

Три ствола рявкнули, и картечь довершила начатое. Остатки когорты, те, кто ещё пытался перестроиться, повалились в пыль.

О том, чтобы снова ринуться на каре, никто уже не помышлял. Римляне, только что бывшие грозной силой, теперь лежали вповалку, и лишь дым от горящих тел поднимался к небу. Но был один неупокоенный.

Он стоял посреди поля, без лошади, без щита. Его пурпурный плащ превратился в лохмотья цвета запёкшейся крови. Шлема не было, и слипшиеся от пота волосы топорщил ветер. Он орал что‑то на непонятном языке и размахивал мечом. Не бежал, не прятался. Стоял и орал.

Один из мальчишек, тот что подхватил барабан, тронул Сергея за плечо:

– Воевода… он вас на бой вызывает.

Сергей сначала не поверил. Какой, к чёрту, бой? Всё кончено. Но потом, присмотревшись, понял: действительно вызывает. Это был командир кавалеристов, офицер в алом плюмаже, единственный оставшийся на ногах. Его лицо, перекошенное яростью, было обращено прямо к Сергею. Он что‑то кричал, и в этом крике слышалась даже не злость – бешенство.

Сергей, не особо отдавая себе отчёт в своих действиях – а его, похоже, контузило, потому что в ушах стоял непрерывный звон, а движения стали медленными и нескоординированными, – шагнул вперёд. Кто‑то из пацанов попытался его удержать, но он отстранил руку. Меч сам лёг в ладонь. Щит он не взял – не было сил. Просто пошёл. Медленно, переставляя ноги, чувствуя, как качается земля под подошвами. Римлянин заметил его и, взревев, двинулся навстречу.

Они сошлись.

Без тактики, без финтов, без той отточенной техники, которую Сергей вбивал в себя на тренировках. Просто два уставших, контуженых мужика, которые уже плохо соображали, что делают. Сила на силу – как портовые грузчики в кабаке. Римлянин рубанул сверху, размашисто и предсказуемо. Сергей принял удар на клинок, отвёл в сторону и попытался ткнуть в ответ. Мимо. Противник отшатнулся, зарычал и снова навалился. Лязг железа, хриплое дыхание, звон в ушах, от которого мир вокруг плыл и двоился.

То что римлянин чертовски опытен, Сергей понял когда пропустил момент, когда его меч выбили – сильный удар плашмя по клинку, и оружие, провернувшись в онемевших пальцах, отлетело в сторону и воткнулось в землю в нескольких шагах. Сергей потянулся было за ним, но противник уже надвигался, и времени не оставалось. Тогда он выхватил из‑за пояса кинжал. Обычный армейский тесак с наборной рукоятью, когда‑то чёрным лезвием, а теперь испещрённым следами заточек.

Римлянин атаковал – коротко, без замаха, целясь в горло. Сергей ушёл в сторону, но недостаточно быстро. Клинок чиркнул по плечу, распоров кольчугу и войдя в плоть. Боль была резкая, горячая, но он даже не замедлился.

Он шагнул внутрь удара, перехватил запястье римлянина и, не давая опомниться, коротко, без замаха, ударил кинжалом в висок. Убивать не хотел, осознавая что как пленник этот тип будет всяко лучше дохлого куска мяса, поэтому бил рукоятью. Римлянин охнул, выронил нож, постоял секунду, покачиваясь, потом рухнул на колени и завалился на бок.

Сергей опустился рядом. Плечо горело. В ушах по‑прежнему звенело. Он посмотрел на оглушенного, на его залитое кровью лицо, на дорогой меч, валявшийся в пыли. Потом, упершись здоровой рукой в землю, поднялся, и с трудом фокусируя взгляд, смотрел, как римляне отступают обратно к частоколу. Осталось их мало – буквально четверть от тех, кто вышел на поле. Но отходили они организованно, прикрываясь щитами, несмотря на регулярно летящие ядра и картечь. Букцины продолжали реветь, и их низкий голос перекрывал стоны раненых. К римлянам, поднимая облака пыли, уже неслись гусары Артёма. Всадники, пригнувшись к гривам, заходили с флангов, отсекая отставших.

Сергей сунул тесак в ножны. Движения были механическими, не своими. Плечо горело, рукав пропитался кровью, и каждый шаг отдавался болезненной пульсацией. В ушах по‑прежнему стоял звон, и все звуки доносились будто из колодца. Он подошёл к Володе.

Мальчишка лежал на боку, неловко подвернув руку. Стрела так и торчала из груди, голова была в крови, и Сергей сначала решил, что всё кончено. Опустился на колени – медленно, потому что ноги не слушались, – перевернул тело, прижал к себе. И вдруг почувствовал: дышит. Слабо, едва заметно, но дышит. Грудь под кольчугой поднималась и опускалась, и на губах пузырилась розовая пена.

Это придало сил. Сергей отчаянно замахал рукой. Гусары, проносившиеся мимо, заметили. Двое осадили коней, соскочили наземь, подбежали. Сергей открыл рот, чтобы объяснить, но из горла вырвался только сип. Голос пропал. Он жестами показал: парня – к доктору. Его поняли. Бойцы подхватили Володю, закинули на круп лошади третьему, и тот, пришпорив коня, рванул к обозу. Сергей проводил его взглядом. Потом уперся ладонью в землю, поднялся и, шатаясь, побрел обратно к каре.

Римляне тем временем отошли под прикрытие частокола, по пути потеряв еще треть от того, что осталось. Их строй, еще недавно казавшийся несокрушимым, теперь представлял собой жалкие остатки – несколько десятков человек, которые, огрызаясь, отступали, прикрываясь щитами. Гусары Артема проводили их до самых ворот, и те захлопнулись, отсекая поле боя от города. Но победа не была однозначной.

Сергей видел, сколько полегло своих. Там, где две силы сошлись в рукопашной, высились горы трупов. Тела лежали вповалку – римские легионеры вперемешку с дружинниками девятиэтажки. Он не знал точных цифр, но понимал: погребальных костров будет много. Десятки, если не сотни. «Волчий» полк, принявший на себя главный удар, выстоял, но поредел на треть. В центре, где «Новороссийский» удерживал позиции, тоже хватало убитых. А его собственное каре, горстка мальчишек, трижды за день смотревшая смерти в лицо, сократилась больше чем наполовину.

А пушки продолжали реветь. Ядра, с воем проносясь над полем, разбивали частокол и улетали дальше, в глубь городка. Там, за стенами, что‑то горело – видимо, зажигалки с предыдущего залпа нашли свою цель. И тут снова вой. Теперь Сергей наблюдал со стороны, как стартуют ракеты. Две гром‑телеги, стоявшие на холме, окутались дымом, расплевавшись огненными росчерками. Десятки дымных дуг прочертили небо и рухнули прямо в центр городка. Выглядело это реально страшно – даже для него, человека, и не такое видавшего. Грохот разрывов, вспышки, столбы огня, взметнувшиеся над частоколом. Судя по тому, как полыхнуло, это были зажигалки.

Сергей знал: такого оружия мало. Очень мало. Каждая гром‑телега – штучный товар. Чтобы сделать одну такую, нужно много времени и материала: порох, селитра, сера, трубы. Сейчас можно было бы сэкономить, добить противника одними пушками. Но, видимо, генерал серьезно разозлился и решил преподать урок. Показать оставшимся в живых, что бывает с теми, кто смеет встать на пути каменной крепости. Сергей видел его фигуру на коне – Максимов стоял на холме, рядом с дымящимися телегами, и смотрел на полыхающий городок.

Расстрел продолжался до вечера. За частоколом горело, орали люди, валил дым, но сдаваться никто не вышел. Пушки методично, с перерывами на перезарядку, били по бревнам и тому, что осталось за ними. В ответ – тишина. Ни белого флага, ни криков о пощаде. Римская гордость не позволяла. Или страх перед василевсом перевешивал страх перед смертью.

Пленных взяли минимум. Даже с учётом того, что в этот раз, вопреки обыкновению, раненых не добивали. На всю ораву – человек пятнадцать в разном состоянии, в основном плачевном. Ожоги, рваные раны, переломы. Исключение – оглушённый Сергеем командир. Он так и не пришёл в себя, но дышал ровно. Каких‑то ран, кроме небольшого рассечения на голове и синяков, у него не было. Его, связанного, погрузили на отдельную телегу.

Своих же раненых отправили домой сразу, едва стемнело. Пара плоскодонок, набитых стонущими, перевязанными бойцами, отчалила в сопровождении докторов. Володю прооперировали прямо на месте – медик Андрей сделал все что смог, но прогнозов никаких не давал. Мальчишку погрузили и отправили со всеми.

Остальные суда до верху набивали телами, разгребая завалы. Работа кипела в свете факелов. Римлян раздевали до нитки – доспехи, оружие, даже сапоги, всё шло в дело, – и оттаскивали в сторону, в общую кучу. Хоронить их никто не собирался. Своих же, наоборот, аккуратно, бережно относили на корабли. Каждого узнавали, каждого называли по имени. Многие плакали, ничуть нее стесняясь.

Сергей бесцельно бродил по полю битвы. Перевязка, сделанная на скорую руку, уже пропиталась кровью. Он получил первую помощь – рану щедро плеснули спиртом, отчего он едва не взвыл, и замотали чистой тряпкой, – но на большее не было ни времени, ни сил. Физически помочь он не мог: рана не давала поднять даже пустое ведро. А командовать – не мог говорить. Рот открывался, мозг давал команду, язык шевелился, но звука не было. Даже не то чтобы голос пропал – просто слова не рождались. Контузия.

Он не переживал. Ходил среди тел, смотрел на лица, на застывшие гримасы боли, на остекленевшие глаза. Вдыхал запах горелого мяса, пороха, крови. В ушах всё ещё стоял звон, и звуки доносились глухо, безликим эхом.

Генерал подошёл неслышно. Сергей заметил его, только когда Максимов встал рядом, заслонив собой свет факелов. Он что‑то сказал – Сергей не расслышал, только увидел, как шевелятся губы. Генерал понял, кивнул и повторил громче, почти в самое ухо:

– Если бы не твои мальчишки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Римлянам как раз той сотни и не хватило, чтобы дойти до пушек. А без пушек итог был бы совсем другой. Ты всё правильно сделал.

Сергей слышал. Слова доходили, хоть и с трудом. Он понимал: генерал прав. Да он и так знал это. Был уверен. Но перед глазами, как приклеенные, стояли хрипящие, захлёбывающиеся собственной кровью парни. Белобрысый, которому пилум пробил горло. Чернявый, рухнувший с разрубленным виском. И Володя, лежащий на боку со стрелой в груди. Он смотрел на генерала и молчал. Да и что тут можно было сказать? Генерал, кажется, понял. Положил руку на здоровое плечо, сжал и пошёл дальше.

Сбор трофеев продолжался всю ночь и всё утро. Римляне готовились основательно – это теперь было видно невооружённым глазом. В уцелевших строениях за частоколом нашли огромные запасы зерна, вяленого мяса, масла, вина. Добротные, на совесть срубленные бараки с деревянными нарами. Кузницу с заготовками для наконечников стрел и пилумов. Склады со стрелами, запасными щитами, мотками тетивы. Всё по уму, всё с римским размахом и расчётом.

Днём, когда последних павших погрузили на лодки, сложив туда же трофеи, остатки городка подожгли. Пламя занялось быстро, с треском пожирая сухое дерево, и чёрный дым столбом поднялся к небу. Сергей смотрел на это с борта плоскодонки набитой трупами. Там дым, тут запах. Лето, жара, дух стоял такой, что спасала только трубка. Он курил, не переставая, – перебивая сладковатую вонь разложения, и пока плыли, скурил все запасы табака, что были с собой.

Когда причалили к девятиэтажке, наверх его почти отнесли. Сил самостоятельно передвигаться не было. Ноги заплетались, перед глазами всё плыло. В квартире Анна, увидев его, ахнула. Молча уложила, разрезала пропитанный кровью рукав, промыла рану и заново перевязала. Потом дала выпить что‑то невкусное, горькое, видимо на спирту и травах. Он выпил, и почти мгновенно уснул.

Спал плохо. Нервно. Во сне снова гремели пушки, ревел барабан, выли ракеты. Перед глазами вставали лица убитых пацанов. Из сорока отроков, что пошли с ним в то утро, в живых осталось восемнадцать. Плюс трое пушкарей. Да, девятиэтажников среди погибших не было, но это его мало успокаивало. Потому что эти мальчишки – они уже никогда не вернутся. И он, то и дело просыпаясь в холодном поту, снова и снова видел их лица.

На похороны он не пошёл.

Когда за окном ударили барабаны, призывая проститься с павшими, – Сергей попытался встать, но не смог. Ноги не держали, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, а рана, ещё вчера казавшаяся терпимой, теперь болела так, что он периодически терял сознание. Мир плыл, стены качались, потолок с микротрещиной дрожал. Не в силах подняться, он рухнул обратно на подушку.

Анна, хлопотавшая на кухне, услышала возню, заглянула, приложила ладонь ко лбу и ничего не сказав, вышла. Через минуту вернулась с кружкой травяного отвара и тряпкой, смоченной в уксусе. Положила компресс на лоб, помогла напиться. Сергей пил, захлёбываясь, и зубы стучали о край кружки. Его колотило. Крупной, неостановимой дрожью, какая бывает, когда организм борется с заразой, попавшей в кровь. Нож римлянина, прежде чем войти в плечо, прошёл через грязь, пот и чужую кровь, и теперь всё это делало своё чёрное дело.

Ему резко стало хуже. Жар усилился, и Сергей начал бредить. Ему казалось, что он снова на поле, что римляне опять идут – мерно, неумолимо, – и он кричал во сне, звал пацанов, выкрикивал команды, которых никто не слышал. Анна не отходила. Меняла компрессы, поила отварами, вливала в рот ложку за ложкой горькую настойку на спирту. Андрей, забежавший на минуту, осмотрел рану, покачал головой и сказал, что задеты связки, возможно, началось заражение и без антибиотиков никак. Он сделал укол, велел Анне продолжать обтирания и ушёл, пообещав зайти позже.

Сергей же то проваливался в темноту, то выныривал. Слышал, как снаружи, у подножия утёса, бьют погребальные барабаны. Доносились голоса, слова прощания. Он знал: там, на берегу, горят костры. Его пацанов, его мальчишек провожают в последний путь. А он лежит здесь, беспомощный, и не может даже встать, чтобы отдать им должное. От этой мысли стало совсем горько. Он закрыл глаза и снова провалился в забытьё.

Глава 9
Абордажа не будет

Так пролежал он почти неделю. В бреду, в горячке, то проваливаясь в темноту, то выныривая на поверхность. Анна почти не отходила. Меняла компрессы, поила с ложки, делала уколы – антибиотики кололи дважды в день, и они, вместе с её упрямством, вытащили его с того света. На пятый день жар спал. На шестой он уже сидел в постели. А на седьмой – вышел на балкон.

Внизу всё жило привычной жизнью. Дымили трубы мастерских, на плацу маршировали бойцы, у причалов покачивались лодки. И кое‑что новое: на стапелях, заложенный у самой воды, темнел остов будущего корабля. Судя по размерам – самый маленький, разведчик. Первый из тех, что должны были стать новым флотом.

А новостей было много. Анна рассказывала ему что‑то, пока он лежал в бреду, но всё это воспринималось как через мутную призму – искажённо, обрывочно, неинтересно. Теперь же, сидя на табуретке и подставив лицо солнцу, он с удовольствием слушал всё заново. Анна сидела рядом, чинила его рубаху и говорила.

Первое и основное – пленный римский офицер. Тот с которым Сергей дрался на ножах. Он оказался не просто командиром кавалерии. Это был стратиг фемы Климата – военный губернатор всех византийских владений в Крыму. Второй человек после наместника Херсонеса, а по военной линии – и первый. Имперская аристократия в третьем поколении, дальний родственник семьи Фок, лично знакомый с василевсом.

Наученные опытом игры в дипломатию – как старым миром, так уже и здесь, – с ним не церемонились. Иглы под ногти, пакет на голову – зашли как здрасьте. Стратиг держался недолго. Рассказал всё и даже больше чем всё. Под конец даже начал придумывать – лишь бы не пытали. Его слова проверили, перепроверили через других пленных, и картина вырисовывалась безрадостная. Империя готовила большую войну. И то, что случилось под городком, было лишь пробным ударом. Попыткой выведать секрет гремящего оружия, или хотя бы научиться ему противодействовать.

Новость номер два. К ним на службу прибыли ещё два варяжских ярла, тоже сбежавшие от нападок римлян. Вместе с семьями, кораблями и скарбом. Потрёпанные, потерявшие земли, но воинов, готовых встать под ружьё, у них было гораздо больше, чем у первого Ульфа, – почти три сотни отъявленных головорезов, прошедших через десятки и сотни битв. Их приодели, выдав трофеи из последних, и распределили между всеми тремя полками, не только заместив потери, но даже с небольшим приростом. Теперь «Волчий», «Новороссийский» и «Владимировский» снова были укомплектованы до штатной численности.

Из Киева Владимир прислал три десятка сирот вперемешку с детьми своего окружения. Все они хотели знаний, ведь девятиэтажка стала чем‑то вроде МГУ или МГИМО в старом мире. Тем, что ребёнок обучается в каменной крепости, гордились, хвастались и боролись за место в учебном классе. Это было престижно. Это давало будущее.

В‑третьих, а может, и во‑первых, поправлялся Володя. Ранение его было серьёзнее, чем у Сергея, но организм молодой, справился, хоть и не без помощи современных лекарств. О том, что будет, когда закончатся антибиотики, Сергей старался не думать, и на то что они смогут сами что‑то синтезировать, надежд не питал. У них был микробиолог – один из гражданских из второго подъезда. Когда его спросили про пенициллин, он прямо, без обиняков, зарезал их мечты. Теоретически, сказал тот, технология выглядит просто: дать хлебу заплесневеть, выделить сине‑зелёную плесень, вырастить её в питательном бульоне. На практике – кошмар.

Нужен правильный штамм – из сотен видов плесени только некоторые производят пенициллин в ощутимых количествах. Просто хлебная плесень может быть бесполезной или даже токсичной. Нужна стерильность – весь процесс, от глиняных плошек до ферментации, должен быть стерильным, иначе вместо пенициллина вырастет что угодно, включая смертельно опасные грибки. В десятом веке это почти недостижимо. Нужна ферментация – жидкий питательный бульон, аэрация, насосы, фильтры. Нужно выделение – пенициллин очень нестабилен, его нужно экстрагировать органическими растворителями при низкой температуре, а холодильников у них нет. И, наконец, дозировка и безопасность: неочищенный бульон содержит кучу токсинов, инъекция вызовет анафилактический шок, а приём внутрь бесполезен – пенициллин разрушается кислотой желудка.

Так что вердикт был неутешительным. Можно попытаться получить несколько доз неочищенного препарата для спасения одного умирающего, но для массового лечения раненых это не годится. Даже в полевых условиях двадцатого века это было сложной задачей. Здесь – почти невозможной.

Так что Сергей понимал – те лекарства что пошли на него, не достанутся кому‑то другому, возможно его сыну.

Позже, когда они сидели с Анной вечером на кухне и разговаривали, речь зашла о мироустройстве. Сергей посетовал, что с такой интенсивностью боевых действий нормальный мир они построят очень не скоро, а нормальной жизнью – вообще непонятно, заживут или нет.

– А что для тебя нормальная жизнь? – спросила Анна.

Сергей задумался. Потом сказал:

– Такая, чтобы не переживать за детей. За их будущее.

Анна улыбнулась – мягко, понимающе.

– А там, в том, прошлом, думаешь, нормальная, отличная от этой, жизнь?

Сергей пожал плечами. Анна продолжила:

– Да, за счёт технологий может показаться, что отличная. Но на самом деле – не так. Не совсем так. Люди не меняются, что в десятом веке, что в двадцать первом. Вот что ты можешь сказать про здешних князей? Какие они как люди? Смог бы ты подружиться хоть с кем‑то из них?

Сергей задумался, потом ответил:

– Вряд ли.

– А там, там мог бы? С мэром, депутатом?

Тут Сергей ответил уверенно:

– Нет.

– Ну вот ты и ответил на свой вопрос. Все войны развязывают те, кто у кормушек, борясь за эти самые кормушки. Третьего не дано. Да и вообще, если человек реально тянется во власть, значит он дозрел, в нём выгорело всё то, что мы называем совестью. Да, они говорят красивые слова, могут вести за собой народ, но сами по себе они уже не нормальные – власть, и даже просто стремление к ней, кардинально изменили их.

Сергей перебил:

– Но не все же такие?

Анна согласилась.

– Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком‑то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война – это война, а мир – это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь – проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

– Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

– Нет, Серёж. Он – лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство – это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство – отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство – на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами – он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её – он остаётся лидером. Как только переступит – станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

– Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

– Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

– Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только‑только разобрались с одной засадой, только‑только похоронили пацанов – и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая‑то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что‑то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить по‑человечески. Чтобы свобода, ветер, грохот пушек.

Да и морской бой – это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что‑то противопоставить – те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное – огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора – примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро – пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем – так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант – если дело дойдёт до абордажа. А если нет – добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.

А то, что ромеев надо окоротить, – тут и речи нет. Надо обязательно. Иначе они, почувствовав слабину, попрут снова. И тогда уже не отобьёшься.

Так что получив от генерала «благословение», Сергей вышел и направился к себе.

Собирался долго. Анна всё переживала, как он со своим плечом – рана ещё не зажила толком, рука слушалась плохо, и каждое резкое движение отдавалось болью. Она не спорила, не уговаривала остаться – понимала, что надо, да и не удержишь его. Он упрямый: если что в голову вбил – не разубедишь. Только вздыхала, глядя, как он затягивает ремни, и молча проверяла, хорошо ли перевязана рана под кольчугой.

Когда всё было готово, он поцеловал её в лоб, задержал губы на секунду дольше обычного, и вышел.

До причала шёл пешком, почти не обращая внимания на окружающее. Все было обычно, привычно, не интересно.

И тут, у самого трапа флагманского дромона, он увидел генерала.

Максимов стоял на корме и смотрел в море.

Сергей подошёл, Максимов повернулся, поймал его удивлённый взгляд и усмехнулся.

– А что, капитан? Я тоже засиделся. Проветрюсь.

Сергей хотел что‑то сказать – про возраст, про риск, про то, что генералу нечего делать в морском бою, когда есть Бородин, Дронов и он сам, – но осёкся. В конце концов, Максимов имел право. Он их лидер. Он провёл их через всё. И если старый генерал хотел лично увидеть, как горят римские корабли, – кто мог ему запретить?

Ветер был попутный. Свежий, ровный норд‑ост, какие часто дуют в этих краях осенью и зимой, но сейчас, в разгар сезона, он словно специально подгадал для них. Паруса трёх дромонов и двух драккаров надулись тугими, белыми пузырями, и эскадра, разрезая форштевнями воду, помчалась на запад. Расстояние до Херсонеса по морю составляло около двухсот пятидесяти километров. При попутном ветре, дающем скорость в восемь‑девять узлов, на переход требовалось около пятнадцати‑семнадцати часов чистого хода. Вышли они в полдень, и уже к рассвету следующего дня, когда небо на востоке только начало сереть, впереди показался знакомый берег.

Сергей, успевший подремать прямо на палубе, уже привычно завернувшись в плащ, проснулся от перемены в гуле корабля – паруса заполоскали, меняя галс. Он встал, потрогал плечо – рана ныла, но уже не так сильно, – и поднялся на нос. Там, у самого форштевня, Максимов и Бородин, как два каменных изваяния, замерли, прильнув к биноклям.

– Что видно? – спросил Сергей, подходя.

Бородин, не оборачиваясь, молча протянул ему свой бинокль. Сергей взял, поднёс к глазам, подкрутил резкость. Утренняя дымка ещё стелилась над водой, но видимость уже была хорошей. Он увидел лес мачт. Куча парусов, белых, полосатых, красных – целый город на воде, растянувшийся вдоль берега от самой гавани Херсонеса до мыса. Он начал считать: десяток, два, три… На четвёртом десятке сбился, понимая что это даже не эскадра, а целый флот. Похоже византийцы собрали всё что только можно было найти в этих водах.

– Это что, всё римляне? – спросил он, опуская бинокль.

Генерал кивнул, не оборачиваясь.

– Скорее всего. Наш Севастополь пришли отбивать.

Сергей перевёл взгляд на берег, где над древними стенами Херсонеса развевался княжеский стяг. Город, взятый без единого выстрела, теперь должен был стать полем боя. Он посмотрел на эту армаду, на десятки кораблей, накапливающихся у входа в бухту, и спросил, не дождавшись продолжения:

– И что?

Генерал выпрямился, передал бинокль обратно Бородину, хмыкнул и сунул в рот пустую трубку.

– Ничего. Хрен им, а не город русских моряков. Бородин, спустить флаги, командуй боевую готовность. Играем по плану «Альфа».

На счет флагов Сергей понял, это чтобы не пугать раньше времени, а вот про альфу переспросил:

– Альфа?

Генерал кивнул:

– Ага.

Сергей мысленно посетовал на свою недалекость. Мог бы и догадаться, что без чёткого плана Максимов в море не выйдет. На всякий случай уточнил:

– Альфа – это как?

Ответил Бородин, не отрываясь от бинокля. Голос его прозвучал буднично, словно речь шла о погоде:

– Не как, а кто. Мы – Альфа в этих водах. Акулы. Альфа‑самцы, если так понятнее.

Сергей моргнул, переваривая услышанное. Потом махнул биноклем в сторону римского флота, темневшего на горизонте:

– А они?

Генерал вынул изо рта пустую трубку, посмотрел на Сергея и с абсолютно серьёзным лицом, хотя в глазах вовсю плясали смешинки, ответил:

– А они – нет.

Повисла короткая пауза. Сергей перевёл взгляд с генерала на Бородина, потом обратно. Хмыкнул. Напряжение, копившееся с самого утра, вдруг ослабло, отпустило. Он покачал головой и снова поднёс бинокль к глазам.