Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 49 страниц)

Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.

Он надел его впервые – только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно‑ламинарная броня – мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи – с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники – широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем – высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз – аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.

Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь – символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.

Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где‑то внутри, глубоко, шевельнулось что‑то похожее на гордость.

Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.

Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку – погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.

Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил – негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова – современные и старославянские, – но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.

– Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.

Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:

– Мы запомним их всех. Всех поимённо.

Он выдержал паузу и кивнул.

– Прощайтесь.

Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп – грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро – сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.

Барабаны забили снова – часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.

Восемнадцать. Для такой победы – капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где‑то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.

Глава 17
Скальд

Следующая неделя прошла в каком‑то угаре. Дел было очень много. Основное – захоронение сотен кочевников в селитряные ямы, которые нужно было ещё выкопать. Хорошо ещё, жары не было, но там где проходило побоище, запах стоял такой, что непривычного человека выворачивало наизнанку. Те, у кого дома в закромах нашлись строительные маски, передали их похоронной команде, но даже через фильтрующие элементы ощущения были незабываемыми. Мухи тучами вились над полем, и их гул стоял над степью, как низкое, непрерывное жужжание.

А ещё Колян. Сергей, под натиском всего навалившегося, не сразу понял, что друга нет рядом. Последнее время они пересекались не часто – каждый был занят своим, – и Колян как‑то выпал из поля зрения. А между тем его ранили. Две стрелы в грудь, одна в ногу. Самое страшное прошло, когда он был на пороге смерти – его отнесли к тем, кому прочили не дожить до утра. Но он выжил. Ирина Аркадьевна сказала, что жить будет, но до выздоровления ещё очень далеко. Месяца три, не меньше. Колян же, лёжа в раскоряк на койке, утверждал, что встанет уже через неделю. Сергей ему, понятно, не верил, но не разубеждал – чтобы не расстраивать.

Письмо тоже не доставили. Генерал опасался, что после кочевников римляне пришлют ещё кого‑нибудь или ударят сами, и, так как пороха и людей было мало, рисковать отправкой кораблей в Севастополь не стал.

Севастополь. Он так и называл этот город, сказав при всех, что когда‑нибудь там тоже поднимется имперский флаг.

Утром седьмого дня Сергея разбудил горн. Играл он тревогу, но такую – не страшную. Настойчивую, но без надрыва. Скорее сигнал «внимание», чем «к оружию».

Он поднялся, стараясь не разбудить Анну с сыном, и босиком, в одной рубахе, вышел на балкон. В лицо ударил холодный, влажный воздух – с моря тянул утренний бриз, и над водой ещё стелился туман. На широкой глади моря никого не было, поэтому Сергей поднёс к глазам коляновский бинокль, всматриваясь в серую ленту реки, уходящую к верховьям.

Ладьи.

Он насчитал тринадцать штук. Длинные, узкие, с высоко задранными носами и кормами. Носы украшали резные звериные головы: кони, медведи, грифоны, – грубоватые, но по‑своему выразительные. Вдоль бортов, в специальных держателях, висели круглые щиты, расписанные красным и белым.

Мачты несли по одному прямому парусу, сейчас убранному и свёрнутому в тугой рулон. Ладьи шли на вёслах – длинных, по дюжине с каждого борта. На каждой ладье сидело не меньше полусотни гребцов и воинов. Их кольчуги тускло блестели в утреннем свете.

И самое главное, заставляющее выдохнуть, над мачтами, на тонких древках, развевались стяги. Красное полотнище с золотым трезубцем – Мстислав.

Умывшись и приведя себя в порядок, Сергей с грустью посмотрел на доспех, висевший на распорке. Красивый, спору нет. Но тяжёлый. И жаркий. Он вздохнул и принялся облачаться. Когда выходил на балкон, бросил взгляд на градусник, прибитый к косяку ещё в прошлой жизни. В половине седьмого утра было уже плюс двадцать четыре. Это значило, что днём столбик полезет за тридцать. Щеголять в железе в такую жару – то ещё удовольствие. Но выйти к гостям без доспехов, в «домашнем», вообще не вариант.

Внизу, у выхода из подъезда, он столкнулся с Дроновым. Тот, щурясь спросонья, выбирался из подвала, где располагалась оружейная кладовая – туда складировали материалы и готовые, или почти готовые, образцы. В руке у него была закопчённая кружка с чем‑то, отдалённо напоминающим кофе. Увидев Сергея при полном параде, Дронов нахмурился.

– Что случилось?

Сергей молча показал рукой в сторону реки, где над утренним туманом уже покачивались мачты с княжескими стягами.

– К нам? – спросил Дронов, и в его голосе прозвучала скорее надежда, чем тревога.

– Не знаю. – Сергей пожал плечами. – Но даже если и мимо, в любом случае тормознут поздороваться.

Торопиться было некуда. Пока ладьи доплывут, пока пристанут к дебаркадеру или спустят лодки – пройдёт не меньше получаса. Сергей стоял у восточного входа, привалившись плечом к бревенчатой стене блокпоста, и наблюдал за оживающей крепостью.

На бастионах – он это видел – выполнялся свой алгоритм. Расчёты береговых пушек, не выказывая спешки, занимали места у орудий. Фитили не зажигали, но картузы с картечью лежали под рукой. На крыше – это он знал, хоть и не видел, – точно так же проверяли камнемёты и разворачивали пушки.

Лучники в башнях по частоколу тоже шевелились, занимая позиции. Все видели, что плывут свои. Но мало ли. На грех и грабли стреляют. Тем более, зная, какие сейчас нравы, даже от самых близких союзников можно ожидать чего угодно. Сегодня они братья, завтра – соперники. А послезавтра – враги. И каждый здесь это понимал.

Минут через пятнадцать из подъезда вышел генерал. Он был в парадном доспехе, шагал не спеша, прямой, как штык, и солнце играло на пластинах его брони, рассыпая блики по стенам. Сергей заметил, что Вера Степановна, выглянувшая на секунду с балкона, перекрестила мужа вслед.

Чуть раньше подтянулись витязи. Все пятеро, в парадных доспехах, с оружием на поясах, встали полукругом за спиной Сергея. Они знали, что делать, когда видят гостей. Не впервой. Магомед, щурясь от солнца, что‑то негромко сказал Вадиму, тот хмыкнул и поправил перевязь.

Генерал подошёл к Сергею, поздоровался за руку.

– Как сын? Как Анна?

– Всё хорошо, – ответил Сергей. – Спят ещё.

– Ну и слава Богу, – сказал Максимов и, помолчав, перевёл взгляд на реку. – Что думаешь? Сам Мстислав?

– Думаю, да, – кивнул Сергей. – Тринадцать ладей – это не посольство. Да флаг вроде его личный, вон, с хреновиной на конце.

– Значит, разговор будет серьёзный, – генерал приложил ладонь ко лбу на манер козырька, и тяжело, предвкушающе вздохнул.

Ладьи не стали причаливать, бросив якоря чуть приблизившись к берегу. С головной, той, что шла первой и несла на мачте самый большой стяг, спустили лодки – одну за другой. Сначала четыре, потом ещё четыре, потом ещё две. Десять штук.

В каждую садилось по четыре‑пять человек. Воины в кольчугах, при оружии, но без щитов – щиты оставили на борту. Гребцы брались за вёсла, и лодки, отчалив от ладей, выстраивались в цепочку и шли к берегу. Солнце уже поднялось над степью, и вода в реке блестела так, что приходилось щуриться.

Сергей стоял у края дебаркадера и вглядывался в лица. Человека на первой лодке он узнал сразу. На носу, выпрямившись во весь рост и придерживая рукой плащ, стоял Мстислав. Всё тот же – невысокий, сухощавый, с аккуратной тёмной бородкой и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Одет он был не в походную кольчугу, а в богатый, явно парадный доспех: золочёные пластины поверх тёмно‑синей рубахи, на плечах – плащ с собольей опушкой, на голове – шапка с алым верхом.

– Мда… – пробормотал Сергей. – в такую‑то жару…

– И не говори… – поддакнул генерал.

Лодки одна за другой ткнулись носами в доски дебаркадера. Гребцы подняли вёсла, и Мстислав, легко перешагнув через борт, первым ступил на причал. Выпрямился, оглядел частокол, вышки, фигуры витязей в парадных доспехах, генерала с его орлом на груди, Сергея с летучей мышью – и улыбнулся. Широко, открыто, почти по‑мальчишески.

– Ну, здравствуйте, люди каменной крепости, – произнёс он звучным, хорошо поставленным голосом. – Давно не виделись. А у вас тут, я гляжу, без меня весело было.

– Точно говоришь, княже. – улыбнулся во весь рот генерал. – Не скучали.

Обменявшись приветствиями, встречающие вместе с гостями двинулись к берегу, а оттуда – по утоптанной дорожке к гостевому дому. Сергей шёл чуть позади генерала и Мстислава, которые о чём‑то негромко переговаривались, и краем глаза следил за толпой за спиной.

Народу набралось прилично. Кроме самого князя и его ближних воев, из лодок высадилось ещё три десятка дружинников. Все при оружии, в кольчугах, с мечами на поясах. Мстислав явно не ждал подвоха, но охрану всё же с собой взял.

Поместятся все или не поместятся? – думал Сергей, косясь на эту массу железа и плащей. Гостевой дом, конечно, просторный, но не настолько.

Однако когда подошли ближе, основная масса дружинников отстала. Без команды, без сигнала – просто рассредоточились вокруг гостевого дома, заняв позиции у входа и вдоль стен. Словно охрана. Сергей мысленно хмыкнул: выучка чувствовалась. Мстислав своих людей держал в узде.

И тут он обратил внимание на то, чего не замечал раньше. Дружинники Бабки, стоявшие у частокола и возле гостевого дома, выглядели куда богаче княжеских. Те, кто прибыл с Мстиславом, хоть и были его ближниками, носили простые, добротные, но явно не новые кольчуги. У кого‑то шлем с вмятиной, у кого‑то плащ выцвел и заштопан по краю. Мечи в простых ножнах, рукояти без украшений. Видно было, что эти люди много воевали, но трофеями не богатели.

Бабкинские же, пользуясь правом на добычу, насобирали с побитых кочевников самые хорошие вещи. Почти все они щеголяли в ламеллярных доспехах – стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, – или в дорогих кольчугах с медными заклёпками. Шлемы с бармицами, у многих – с личинами, снятые с убитых хазарских сотников. Сабли в ножнах, отделанных серебром. Пояса с бляхами. Плащи из плотной шерсти, подбитые мехом. Со стороны могло показаться, что это они – княжеская дружина, а не те, кто приплыл с Мстиславом.

Сергей заметил, как один из ближников князя, молодой воин с перебитым носом, покосился на Бабкиного дружинника, стоявшего у дверей. Тот, здоровенный мужик в хазарском доспехе с золотой насечкой, ответил ему спокойным, даже ленивым взглядом. Мол, да, мы тут неплохо устроились. А ты попробуй – может, и тебе перепадёт.

Мстислав тоже заметил этот контраст. Сергей увидел, как его взгляд скользнул по фигурам Бабкиных воинов, задержался на богатых доспехах, на дорогом оружии. Князь ничего не сказал, но бровь его чуть дрогнула.

Генерал, заметив заминку, сделал приглашающий жест в сторону двери.

– Прошу, князь. В доме прохладнее. И стол уже накрыт.

Мстислав кивнул и первым шагнул через порог. За ним потянулись его воеводы и ближники. Остальные остались снаружи, вместе с Бабкиными людьми. И теперь эти две группы стояли друг напротив друга – одни в простых, заслуженных кольчугах, другие в трофейной роскоши, – и молча разглядывали друг друга.

Сергей, проходя мимо, бросил короткий взгляд на Бабку. Тот, стоя у дверей, чуть заметно кивнул. Мол, всё под контролем. Сергей кивнул в ответ и вошёл внутрь.

Расселись быстро. Мстислав с генералом заняли места во главе стола который уже ломился от изобилия. Сергей устроился на углу, так, чтобы видеть и князя, и дверь. Доброга сел напротив него и тут же по‑хозяйски придвинул к себе миску с майонезом.

Он бывал здесь не раз, знал, что такое вилка, и антуража уже не пугался.

А вот Мстислав косился во все стороны. Сергей видел, как его взгляд скользит по комнате – по люстре с хрустальными подвесками, по часам с кукушкой, по широким окнам, картинам, шкафам. Князь старался держать лицо, но глаза его выдавали. Он разглядывал стол – не еду, а посуду. Взял нержавеющую вилку, повертел в пальцах, положил, взял ложку, сравнил с вилкой, хмыкнул.

Дальше всё пошло по накатанной.

Гости ничуть не смущались, тосты следовали один за другим, каждые полторы минуты. За встречу. За князя Владимира. За князя Петра. За воеводу Сергея. За дружбу. За победу над печенегами. За погибших. За живых. Кружки взлетали, звенели, опрокидывались. Кто‑то из воевод Мстислава, рослый бородач с золотой гривной на шее, попытался перепить Вадима – и уже через полчаса клевал носом в тарелку. Доброга, пил степенно, но часто, и к середине застолья его глаза увлажнились, а речь стала тягучей.

В отличие от обеда с Владимиром, который сначала обсудил всё, что его интересовало, и только потом позволил себе расслабиться, Мстислав сдерживать себя не стал. Он пил наравне со всеми, а то и больше. Поднимал кружку, не дожидаясь очереди, сам провозглашал тосты – то за свою Тмутаракань, то за каменную крепость, то просто за хороших людей. И Сергей, глядя на него, вдруг подумал, что там, в Тмутаракани, в полумраке гридницы, Мстислав показался ему старше. Сейчас, при нормальном дневном свете, было видно: ему едва за тридцать. Молодое, гладкое лицо, только вокруг глаз – тонкие морщинки, да в бороде пробивается ранняя седина.

Так бы все и напились, но положение спас Магомед. Он сидел на дальнем конце стола, мало пил и много ел – налегал на мясо, заедал хлебом, ни на кого не глядя. А как насытился, отодвинул тарелку, по местному обычаю вытер руки о край скатерти и взялся за гитару, что висела на стене, провёл ладонью по струнам.

Зал мгновенно стих.

Музыкантов вои уважали. А таких, как Магомед – огромных, похожих на медведя, с руками‑кувалдами, – уважали вдвойне. Потому что если такой берётся за гитару, значит, это не просто песня. Это что‑то важное.

Он тронул струны ещё раз – глубже, увереннее, – и зал наполнился низким, гудящим звуком. Гитары здесь не знали, и ни один инструмент в этом мире не звучал так как этот инструмент. Древесина резонировала, отдаваясь в груди, и дружинники замерли, положив ладони на стол.

Магомед запел. Он пел на языке, который дружинники понимали лишь отчасти – их собственная речь звучала иначе, многие слова были чужими, непривычными. Но хриплый надрыв, ритм, бивший в грудь, делали эти слова понятными без перевода. Голос у него был грубый, хриплый, густой. Он не пел – он проживал каждое слово, и слова эти рвались наружу, как крик раненого зверя или как боевой клич перед сшибкой. Дружинники, особенно те, что постарше, сразу почуяли в этом знакомую интонацию – так кричат в бою, так разговаривают со смертью.

Первой была «Охота на волков».

Ритм гитары имитировал скачку, и воины невольно начали отбивать такт ладонями по столу, по рукоятям ножей. Отдельные слова – «флажки», «двустволки» – были непонятны, но о сути догадывались по тону: речь шла о том, что знакомо каждому, – об окружении, о безысходности, о ярости. Когда Магомед выдохнул последнее «Я из повиновения вышел!» – зал взорвался одобрительным рёвом. Кружки взлетели, кто‑то вскочил, кто‑то хлопнул соседа по плечу. Эту песню поняли сразу. Это была их песня.

Потом наступила тишина.

Магомед опустил голову, помолчал, и при первых аккордах «Песни о друге» пожилые гридни начали переглядываться. Слова здесь были простыми, почти все понятными, но дело было не в словах – в том, как они ложились на душу. К концу песни многие молча поднимали кружки, не чокаясь – поминая тех, кто не вернулся из боя. Кто‑то смахнул слезу, совершенно не стесняясь. Мстислав, сидевший во главе стола, уже не смотрел по сторонам. Он смотрел только на Магомеда.

А тот уже перебирал струны, и новый ритм – тревожный, сбивчивый, как пульс загнанной лошади, – заполнил зал. «Кони привередливые». Метафора коней, которые не слушаются и несут седока к краю, была понята буквально и мистически одновременно. Дружинники, для которых конь – и друг, и транспорт, и последний товарищ, услышали в этой песне судьбу. «Вдоль обрыва, по‑над пропастью» – это про их жизнь. Когда голос дошёл до «Я когда‑нибудь всё же успею допеть», даже самые суровые почувствовали холодок вдоль спины, словно это было адресованное им лично пророчество.

Магомед отложил гитару на секунду, отпил воды из кружки, вытер лоб. В зале не проронили ни звука. Ждали.

Следующая песня была тихой. «Купола российские». Он запел её почти шёпотом, и голос его, густой и низкий, дрожал, как пламя свечи на сквозняке. «Купола в России кроют чистым золотом – чтобы чаще Господь замечал». Слово «Россия» было незнакомым, и Мстислав, прищурившись, бросил короткий вопрос генералу – тот склонился к уху князя и что‑то тихо объяснил. Князь замер. Он сам строил церкви, сам молился, но эта строчка была не про казённую веру – про глубинную, почти языческую надежду, что Небо всё видит. «Душу, сбитую утратами да тратами» – вот это было про него. Он сидел, не шевелясь, глядя в стол, и только пальцы его, лежавшие на скатерти, медленно сжимались в кулак.

Потом Магомед встряхнулся, расправил плечи и ударил по струнам резко, зло. «Я не люблю». Это был уже не шёпот – манифест. «Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более – когда в неё плюют». Мстислав поднял голову. Он, всю жизнь боровшийся за власть, травивший и предававший, предаваемый сам, понял это мгновенно, хоть слова и звучали по‑чужому. «Я не люблю насилья и бессилья» – он, воин и государь, кивнул. После финального аккорда князь медленно поднялся, поднял кружку и произнёс одно слово:

– Правда.

Это было высшей похвалой. Зал выдохнул, загудел, но Магомед ещё не закончил. Он оглядел зал, задержал взгляд на Мстиславе и запел. Голос его взлетел, как боевой стяг над дружиной: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…» Воины зашевелились, выпрямились. Это была уже не песня – приказ. Гимн тех, кто идёт до конца. Когда отзвучал последний аккорд, Магомед опустил гитару на колени и замолчал.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер гудит за стенами. Потом Мстислав снова поднялся. Он обошёл стол, подошёл к Магомеду и положил руку ему на плечо.

– Ты не просто воин, – сказал он негромко. – Ты – скальд. Слова твои порой непонятны, но правда, что стоит за ними, ясна каждому. Береги свой голос. И береги эти песни. Они стоят целого войска.

Магомед молча кивнул. Пир закончился. Началось что‑то другое.