Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 49 страниц)

Сергей представил картину: тёмная степь, печенежские разъезды крадутся к утёсу, и вдруг на стене девятиэтажки, а со стороны покажется что просто в воздухе, вспыхивает огромный, в полдома, огненный джинн, вылезающий из лампы. Из колонок в это время ор, визги, грохот. Местные, никогда не видевшие ни кино, ни даже рисованных картинок в книге, решат, что на них смотрит сам дьявол.

– Тут проектор был бы эффективнее, или хотя бы киноаппарат. Чтобы двигалось, кривлялось там. Ты «Человек с бульвара Капуцинов смотрел»?

Колян наморщил лоб.

– Неа.

– Тогда не поймешь. – махнул рукой Сергей, затянулся, выпустил дым в форточку и невольно усмехнулся, вспомнив старый фильм.

– Там, в этом фильме, ковбои впервые видят кино. Поезд на экране едет прямо на них, и они, здоровенные мужики с револьверами, начинают палить в экран. Лупят изо всех стволов, пока не понимают, что это просто картинка.

Колян хмыкнул.

– И что?

– А то, что это был девятнадцатый век. У них уже револьверы, паровозы, телеграф. А они всё равно стреляли в экран. Теперь представь, что будет с печенегами, когда они увидят джинна, вылезающего из лампы. Для них это будет похлеще врат ада.

Колян задумался, почёсывая щетину.

– Ну да. Решат, что конец света.

– Именно. Так что колонки и диафильмы – это не просто баловство, это оружие. Которое, может, даже посильнее камнемётов с ракетами выйдет.

Колян кивнул, затянулся в последний раз и затушил окурок. Потом вдруг оживился.

– Слышь, Серый, а у нас на огороде первый огурец сорвали. Бабы говорят скоро пойдут вдосталь. Помидоры тоже зацветают. Кабачки уже вовсю прут.

Сергей одобрительно покачал головой. Рыба ему порядком надоела. Мяса добывали мало – патроны берегли, охотились в основном силками да луками, но такая охота была не очень продуктивной. Зайца поймать – удача, утку подбить – праздник. Рыбы зато было навалом: жареная, варёная, солёная, вяленая – ешь не хочу. Но от одного рыбьего запаха его уже подташнивало.

Хлеб тоже перепадал иногда, но муку нормальную экономили. Печь-то была, топили её каждый день, но из купленного зерна не мололи – мельницу какую-то мастрячили, но пока не особо успешно. Зато делали из пшеницы всякие каши, и даже что-то похожее на плов – правда, без моркови. Ещё обжаривали зёрна пшеницы, потом мололи ручной кофемолкой и заваривали как кофе. Сергей пока не пробовал, но говорили, что на цикорий похоже получалось. Ну и уху с пшеницей варили – куда ж без неё.

– Значит, скоро салат будем делать, – сказал Сергей. – Огурец, помидор, масло оливковое. Как в ресторане.

– Ага. – согласился Сергей и затушил окурок. Пора было собираться на крышу.

Дежурство началось спокойно, и пока не совсем стемнело, Сергей видел, как в брошенном печенегами лагере хозяйничают мужики. Основное чем они занимались – разбирали шатры. Их снимали с каркасов, скатывали в тугие рулоны и грузили на телеги. Телег было немного, Сергей насчитал пять штук – высокие, на больших деревянных колёсах, с плетёными бортами. Не ахти какое богатство, но даже такое количество радовало. Пожалуй, из всех трофеев – самый годный. И шатры, конечно. Печенеги о страха оставили их все.

Если придут ещё рыбаки – а ждали тех от которых приходили послы, – можно будет разместить людей сразу под крышу. А палатки убрать, они ещё пригодятся.

Потом стемнело. Луна взошла поздно, и степь погрузилась во мрак. Сергей прильнул к ПНВ на карабине, осматривая окрестности.

Колян всё время что-то говорил – про колонки, про диафильмы, про то, что неплохо бы раздобыть где-нибудь бочку пива, но это он так, мечтал вслух. Дежурный расчёт камнемёта храпел, завернувшись в одеяла. Сергей не слушал. Он ушёл глубоко в себя, пытаясь представить, что же их ждёт дальше. Лёгкого и простого варианта не получалось. Куда бы он ни думал – везде проблемы. Война, ресурсы, нехватка людей. Даже если они отобьются от всех врагов, что потом? Как строить мирную жизнь? Как учить местных, если они шарахаются от обычных вроде бы звуков?

Он вспоминал своих родителей, вспоминал школу, двор, первую драку, первый поцелуй. Здесь ничего такого не будет. Местные дети с малых лет видят смерть, голод, набеги. Они вырастают и становятся такими же, как их отцы. Круг замкнут.

И вдруг ему пришла мысль.Он подумал что здесь наверняка много сирот, тех, что остались без родителей в раннем возрасте. Тех, кого никто не учит, кого просто берут в дом как лишние руки. Если забирать таких детей и учить их? Организовать что-то вроде школы. Не просто грамоте, а всему: языкам, ремёслам, военному делу, медицине. Растить их не как дикарей, а как людей будущего. А потом, после получения определённого образования, возвращать обратно в их родную стихию – пусть несут знания дальше.

Идея так понравилась ему, что он, оторвавшись от ПНВ, нашарил на парапете уголёк, валявшийся здесь после растопки костерка для поджигания фитилей, и поставил крестик на бетоне. Чтобы не забыть.

Потом снова прильнул к окуляру, обвёл взглядом тёмную степь, в которой не было ни огонька, ни движения.

Ночь прошла спокойно. Под утро он даже дреманул чуток, привалившись к вентиляционной шахте, так что на утренней тренировке был почти бодр. Иван Сергеич гонял их с деревянными мечами, Сергей отрабатывал связки, мышцы гудели, пот заливал глаза. После тренировки у костров как раз варили кофе из пшеницы – в большом железном чайнике, на всех. Сергей взял кружку, подул, отхлебнул.

И ощутил что-то вроде удивления. Напиток был не очень похож на кофе, но понравился ему больше, чем тот растворимый, что стоял у него в столе.

Отхлебывая, он смотрел на девятиэтажку, на людей, на балконы, на окна, и думал, что не все смирились. Не все осознали, куда попали и что это навсегда. Особенно те, кто и до «попадания» были здоровыми. Да, многие из них что-то делали, помогали, выходили на работы, но относились к этому как к чему-то временному, ненастоящему. Как к затянувшейся командировке, из которой рано или поздно вернут домой.

Были и те, кто вообще толком не участвовал в жизни поселения. Точных цифр Сергей не знал, но из всего количества жителей девятиэтажки процентов десять-пятнадцать всё ещё почти не выходили из квартир. Только горшок вынести, да за харчами сходить. Сидели по углам, ждали чуда. Кто-то молился, кто-то просто спал сутками, кто-то пил – у кого запасы позволяли.

Вопрос о том, чтобы перейти на систему «кто не работает – тот не ест», поднимали неоднократно, даже Степан Ильич, обычно молчавший, как-то обронил: «Дармоедов кормить – себя не уважать». Но генерал почему-то отказывал. Сергей не знал, почему Максимов так решил. Может, просто не хотел раскалывать общину, которая и так держалась на волоске. А может, понимал что-то такое, чего остальные не видели. Сергей генералу доверял. Если Максимов сказал «не время» – значит, так и есть.

Многие мечтали вернуться. Опять же, в основном из изначально здоровых. Те, кто до переноса жил обычной жизнью, цеплялись за прошлое, как за спасательный круг. Ждали, что всё это закончится, что их вернут обратно, что это просто сон, проверка, испытание. Они не могли принять, что мир сузился до размеров панельной девятиэтажки и куска степи за окном. Им нужно было верить, что есть путь назад.

Но бывшие инвалиды – и Сергей в том числе – думали иначе. Предложи им сейчас вернуть всё вспять, и они бы просто послали куда подальше. Потому что здесь у них были ноги, руки, глаза. Здесь не болела поясница, не ныло плечо, не тряслись пальцы. Здесь они снова стали людьми, а не обузой. И ради этого можно было вытерпеть всё – и печенегов, и хазар, и отсутствие нормального кофе, и даже сигарет.

Глава 15
Огурец

Весь последующий день Сергей был чем-то занят. С утра – тренировка, потом помогал таскать брёвна для частокола, потом разбирали трофейное оружие, потом обход постов. К вечеру он уже едва волочил ноги и мечтал только об одном – скинуть кольчугу и вытянуться на диване, но когда поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь, и вошёл в квартиру, замер.

На кухне сидели трое. Анна – это было привычно. Рядом с ней – женщина лет шестидесяти, в тёмном платке, с прямой спиной и острым, внимательным взглядом, которую Сергей пару раз видел в доме, но не знал кто она такая. А во главе стола, на его собственном табурете, восседал генерал Максимов. Перед ними стояли кружки и раскрытая тетрадь Анны.

– Здравия желаю! – гаркнул Сергей от неожиданности. Армейская дисциплина всё сильнее внедрялась в быт и порядки общины, и даже в собственной квартире он теперь вытягивался по стойке смирно.

Генерал кивнул, махнул рукой – проходи, мол.

– Извини, что не предупредила, – Анна виновато улыбнулась. – Мы тут… совещаемся.

Сергей сел на свободный табурет. Анна налила ему кружку из генеральского термоса – пузатого, с блестящими боками, – и достала из стола ложечку. Сергей отхлебнул, всё ещё ничего не понимая, и стал слушать.

Женщина эта была как раз из тех, кто редко выходил на люди, поэтому он её и не знал. Генерал, перехватив его взгляд, сказал:

– Знакомьтесь, капитан. Это Лидия Яковлевна.

Сергей кивнул, буркнул:

– Очень приятно. Сергей.

Женщина кивнула в ответ, и разговор вернулся в прежнее русло. Сергей сидел, отхлёбывал напиток и не понимая кто эта женщина и почему они вообще собрались здесь такой компанией. Но чем больше он слушал, тем больше до него доходило.

Лидия Яковлевна оказалась кладезем информации. Через час его безмолвного участия в разговоре ему стало казаться, что она знает всё. И не в смысле как варить мыло или изобретать порох, а в смысле другом, более глубинном, философском. Генерал задавал вопросы, предлагал решения, и она очень обстоятельно раскладывала все его предложения по полочкам – спокойно, без эмоций, как будто читала лекцию.

Вкратце смысл был такой. Генерал, понимая, что не факт, что им удастся отбиться в конечном итоге, думал, как сделать так, чтобы всё это было не зря. Он, как, наверное, и многие из соотечественников, считал, что не будь ордынского ига, история пошла бы совершенно иначе. Поэтому целью существования девятиэтажки ставил не сиюминутное выживание – хотя без него тоже было не обойтись, – а нечто глобальное, то, что сможет повлиять на колесо истории.

Они обсуждали союзы с князьями. Обучение славян технологиям. Какие-то другие приёмы – Сергей не всё улавливал. Но в процессе обсуждения понимали, что это не то. Союзы развалятся после их ухода. Технологии не факт что приживутся, или будут утеряны. Князья передерутся между собой, и всё вернётся на круги своя.

Генерал давал девятиэтажке жизни от пяти до десяти лет. Да, он был оптимистом и надеялся на лучшее, но, будучи боевым генералом, готовился к худшему.

– Что мы можем сделать, чтобы наше пребывание здесь не прошло даром? – вот был его главный вопрос.

И тут Сергей, сам от себя не ожидая, выложил свою идею. Ту, которую придумал ночью на крыше и отметил крестиком на парапете.

– Искать сирот, – сказал он. – Забирать к себе, обучать и отправлять обратно в мир. Даже за пять лет можно многого добиться в этом плане. Если мы не можем изменить взрослых, давайте изменим детей. Тех, у кого никого нет. Они впитают всё, чему мы их научим. А когда вырастут – разнесут это знание дальше среди своих, на понятном им языке.

За столом воцарилось молчание. Генерал как раз набил трубку и закурил, выпуская клубы дыма. Лидия Яковлевна посмотрела на Сергея долгим, внимательным взглядом, от которого ему стало не по себе.

– Сергей… как вас по отчеству?

– Викторович, – ответил Сергей, не понимая, к чему это.

Женщина вдруг отложила ложечку, выпрямилась и несколько раз демонстративно хлопнула в ладоши – медленно, отчётливо.

– Браво, Сергей Викторович. Вы настоящий молодец. Как же нам сразу не пришла в голову такая идея?

Сергей растерянно посмотрел на Анну. Та улыбалась краешком губ. Генерал вынул трубку изо рта, хмыкнул и покачал головой.

– А ведь верно, – сказал он. – Дети – это не просто будущее. Это оружие. Самое дальнобойное из всех, что у нас есть. Бьёт на поколения вперёд.

Лидия Яковлевна уже что-то записывала в тетрадь Анны. Сергей сидел, всё ещё не веря, что его ночная мысль, которую он нацарапал углём на бетоне, вдруг стала главной темой совещания.

* * *

Откладывать не стали. С раннего утра, едва рассвело, Сергей, Вадим и генерал двинулись к рыбацкому лагерю. По настоянию ученых женщин, Максимов нарядился в парадный китель с орденами, начищенные сапоги, фуражку с кокардой. Вадим шагал чуть позади, в кольчуге и при мече, – для солидности. Сергей шёл первым, в своем обычном, кольчужном одеянии. Он уже неплохо владел местным языком: говорил не то чтобы бегло, но его речь больше не заставляла Божена замолкать и мучительно соображать, что же такое ляпнул этот чужеземец.

Их заметили издалека. Как обычно, женщины и дети попрятались в шатры, мужики замерли у костра, и только Божен вышел навстречу – один, привычно опираясь на посох. Он остановился в десятке шагов и поклонился, прижав ладонь к груди.

– Здравъ будь, воевода, – произнёс старик. Голос его звучал ровно, но в глазах читалась тревога: три вооружённых человека с утра пораньше – это не к добру.

– Здрав будь и ты, Божен, – ответил Сергей, останавливаясь напротив. – Не бойся. Мы не с плохой вестью. Поговорить пришли.

Старик кивнул, но не расслабился. Сергей начал издалека, как учила Анна: сначала спросил о здоровье, о том, как устроились, не мёрзнут ли по ночам, хватает ли рыбы. Божен отвечал коротко, но постепенно разговорился: всё хорошо, шатры тёплые, рыба есть, и все в таком духе. Сергей кивал, поддакивал, давая старику время привыкнуть к беседе.

Потом он перевёл взгляд на детей, которые, осмелев, уже выглядывали из-за шатров.

– У тебя много детей в роду? – спросил Сергей.

Божен нахмурился, не понимая, к чему этот вопрос.

– У меня – пятеро, – ответил он осторожно. – Да у других – кто по двое, кто по трое. Есть сироты. Двое.

– Я хочу говорить с тобой о них, – сказал Сергей. – О детях. О всех детях твоего рода. И о сиротах – особенно.

Старик напрягся, перехватил посох обеими руками.

– Что за дело у тебя к детям?

Сергей шагнул ближе, чтобы говорить не через расстояние, а почти в лицо – так, как говорят о важном.

– Ты видел нашу крепость, – начал он. – Видел наше оружие. Мы бьём врагов огнём и громом. Мы умеем лечить смертельные раны, мы умеем делать железо, которое не ржавеет, и ткань, которая не промокает. Мы умеем читать и писать. Всему этому мы научились от богов, и мы хотим научить этому ваших детей.

Божен молчал, переваривая. Сергей продолжил:

– Не всех. Тех, кого вы сами отдадите. Тех, у кого нет отца и матери. Мы возьмём их в крепость, будем кормить, одевать, учить. Через несколько лет они вернутся к тебе – но уже другими. Они будут знать то, что знаем мы. Смогут лечить ваших больных. Смогут говорить с греками и варягами. Смогут делать оружие. Смогут защитить свой род.

– А что вы попросите взамен? – глухо спросил Божен.

– Ничего, – ответил Сергей. – Только чтобы они помнили, кто их учил. И когда вырастут – учили других.

Божен опустил глаза, пожевал губу. Видно было, что предложение его ошеломило. В его мире детей не учили – их приставляли к делу. Рыбачить, плести сети, таскать воду. Знания передавались от отца к сыну, и если отец умирал, знание умирало вместе с ним. А тут – такое.

– Я должен подумать хотя бы до вечера, – сказал он наконец.

– Думай, – кивнул Сергей. – Мы подождём.

Тут вперёд шагнул генерал, который до этого молча стоял чуть поодаль, всем своим видом излучая власть и уверенность. Он ничего не сказал – просто вынул из-за пояса кожаный кошель и протянул Божену. Тот принял, развязал. Внутри лежали новенькие серебряные монеты с орлом и драккаром, – и десяток стальных иголок в холщовом свёртке. Старик поднял глаза на генерала, потом на Сергея.

– Это задаток, – сказал Сергей. – Остальное – когда дашь ответ.

Божен сжал кошель в кулаке, поклонился – низко, в пояс, – и, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал к шатрам.

* * *

В ожидании ответа Сергей занимался обычными делами. Тренировки сегодня не было, зато было «развлечение» на огороде – привычное уже выкорчёвывание деревьев. Западный склон уже и так изрядно расчистили, дальше можно было бы расширяться в степь, но огородники сказали, что там ничего не выйдет, что-то с землёй не так. То ли солончаки, то ли ещё что. Сергей не вникал.

Сейчас, корчуя очередной пень, он думал о том, что им повезло оказаться здесь, на юге, а не где-нибудь в родной Перми с ее суровыми зимами. Здесь, разумеется, тоже не жарко в зимний период, но с пермскими холодами нет никакого сравнения. Да и недолго морозит, месяц, может два. А за остальное время урожай тех же помидоров можно снять дважды. Тем более сорта у них искусственные – те, что быстро спеют и быстро растут.

Думал он и о том, как они будут учить детей. Если брать с младенчества – это одно, это понятно. Но им нужны уже подросшие, чтобы знали местный язык, быт, устои. Иначе какой от них толк, они так же будут здесь чужаками. Сам он терялся в догадках: детей у него не было, и никогда в жизни, кроме времени когда сам был ребёнком, с детьми он не пересекался. Но Анна и Лидия Яковлевна смотрели на это вполне позитивно, обосновывая свою уверенность пластичностью детского мозга.

К вечеру тем же составом они спустились вниз, еще сверху заметив мнущегося в ожидании Божена. Сергей подошёл, остановился, поздоровался. Старик ответил и замолчал, собираясь с духом.

– Мы согласны, – сказал он наконец.

– Добро, – кивнул Сергей. – Сколько?

– Четверо. Двое сирот, и двое моих сынов.

Сергей уставился на старика. Божен выглядел лет на семьдесят, если не больше: седая борода, морщины в палец глубиной, скрюченные пальцы. Он молча прикинул: семьдесят, минус дети лет по семь-восемь, выходило, что старик зачал их в шестьдесят с лишним.

– Сколько тебе лет? – спросил он прямо.

– Полста, – ответил Божен.

Сергей моргнул. Пятьдесят. Он снова посмотрел на старика – на его узловатые руки, на выцветшие глаза, на редкие зубы, – и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так здесь и стареют, в пятьдесят вполне можно быть глубоким стариком.

– Добро, – повторил он, отгоняя мрачные мысли.

Божен махнул рукой, и из шатра вышли четыре ребенка лет по семь-восемь, не больше. Они жались друг к другу, и остановились в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Двое мальчишек – белобрысые, стриженные под горшок, в длинных холщовых рубахах, перехваченных верёвками. Один постарше, с серьёзным, насупленным лицом, второй помладше, с любопытными глазами, которые он то и дело прятал. Две девчонки – одна повыше, тощая, с жидкой косичкой и цыпками на коленях, вторая совсем маленькая, круглолицая, с грязным платком на голове. Она держалась за руку мальчишки и смотрела под ноги.

Все босые. На ногах – короста и засохшая рыбья чешуя.

Говоря со стариком о детях, Сергей рассчитывал на пацанов, прекрасно зная как тут все устроено. Но не отказываться же?

– Подойдите, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Дети не двинулись. Божен подтолкнул старшего в спину, и тот, нехотя, шагнул вперёд. Остальные потянулись за ним, как гусята. Сергей присел на корточки, чтобы быть с ними вровень.

– Как тебя зовут? – спросил он старшего.

Мальчишка молчал. За него ответил Божен:

– Это Радим. Сын мой. А это – Мила, Веслава. Они сироты. И младший – Данила.

Сергей кивнул, запоминая имена. Потом поднялся, повернулся к генералу. Максимов стоял чуть поодаль и смотрел на детей с каким-то странным выражением – не то гордость, не то печаль. Он вынул трубку изо рта, хмыкнул.

– Ну, веди, – сказал он. – Первый набор.

Сергей махнул детям: за мной. И они пошли – четыре маленькие фигурки, семенящие босиком по песку, к каменной громаде, которая теперь должна была стать их домом. Он шагал медленно, приноравливаясь к их шагу, и краем глаза следил, чтобы никто не отстал. Данила, самый младший, пару раз оглянулся на шатры, но Радим, старший, тронул его за плечо и что-то шепнул – Сергей не разобрал слов, но мальчишка перестал оглядываться. У подножия тропы их ждал Магомед – он стоял, опершись на булаву, и молча кивнул, пропуская процессию. Дети, увидев его, сбились в кучку, но Сергей положил руку на плечо Радиму и подтолкнул легонько вперёд. Подъём начался.

Наверху же, когда он довёл детей, их сразу же забрали две сердобольные тётки, о сердобольности которых Сергей сделал вывод по тому, как они заохали и заахали, увидев маленьких тощих оборванцев. Детей немедленно повели мыть, переодевать и кормить, и Сергей не сомневался: с ними всё будет хорошо.

Так прошла ещё одна неделя. Из хорошего – огурец на обед. Остальное – труд, труд и ещё раз труд. Не будучи специалистом ни в чём, кроме стрельбы из автомата, а теперь – махания мечом, Сергей помогал всем подряд. Надо было копать – копал. Таскать – таскал. Держать – держал.

Когда реализовывали Коляновскую идею с колонками, Сергей копал под них ямы и траншеи для акустической трубы. По задумке колонки должны были играть не напрямую, а через сложную конструкцию из канализационных труб и каких-то тазов. И оно получилось. Когда проверяли, Сергей в полной мере ощутил – не столько ушами, сколько всем телом – вибрацию земли. Звук шёл глухой, как из колодца, но по костям бил так, что даже ему хотелось куда-нибудь убежать. Радиус действия – примерно триста метров, как раз там, где было самое удобное для подхода к девятиэтажке место.

Так же паяли прибор для показа страшных картинок на стене девятиэтажки, но пока не доделали. Сложность была в расстоянии и мощности источника – это Сергей слышал краем уха от тех, кто непосредственно занимался вопросом. Линзы не давали нужного фокуса, не хватало света, и мужики матерились, перебирая старые запчасти. Но работа потихонечку шла.

Ещё Сергей видел, как экспериментируют артиллеристы со своим новым орудием – стреломётом. Не тем что должно было метать стрелу-бревно, а другим, меньше и технологичнее. Стрелу в нём метала не тетива, а поршень, работающий на воздухе. Стрелы были не особо большие, примерно с копьё, но с учётом оперения в виде крылышек летели весьма далеко. Сергей наблюдал за испытаниями: поршень с шипением выбрасывал стрелу, та с воем уходила в степь и втыкалась в землю далеко за пределами досягаемости обычного лука. Орудие было в единственном экземпляре, потому что поршень был один, и сделать что-то подобное своими руками не представлялось возможным. Сергей не знал, от чего этот поршень, но накачивался он компрессором, запитанным от генератора. Дронов называл это «пневматический ускоритель» и мечтал поставить такой на драккар.

На крыше девятиэтажки тем временем появился первый ветряк, дающий настоящий ток. Сергей тоже не вдавался в подробности, но знал, что сделан он на основе автомобильного генератора, автомобильного же аккумулятора и преобразователя тока. Лопасти, вырезанные из жести, крутились даже при слабом ветре, и генератор выдавал напряжение, которого хватало, чтобы освещать места производств, мастерских и прочих стратегических помещений.

Ещё на этой неделе пришли рыбаки – те, от которых приходили послы. Целая деревня, гораздо более многочисленная, чем люди Божена. Они вышли из-за излучины реки на своих долблёных лодках и вытащили их на берег у западного склона. Сергей насчитал больше сорока человек. Увидев подготовленные под них шатры, они необычайно обрадовались, и их старейшина, сухой, жилистый мужик по имени Горан, подошёл к Сергею и долго бормотал слова благодарности. Их разместили рядом с лагерем Божена, и теперь на лугу стоял уже не маленький лагерь, а целое селение: два десятка шатров, несколько палаток, костры, дымки, детский смех и крики петухов.

Сергей смотрел на всё это со своего балкона, и думал, что это уже не кучка беженцев, а маленький народ, хоть и по местным меркам.