Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 49 страниц)

Глава 14
Печенеги

Не зная куда себя приложить – а к Анне и малышу его пока не пустили, Сергей поднялся в квартиру и ещё раз обошёл комнату. Та, ещё недавно бывшая его холостяцкой берлогой, изменилась до неузнаваемости. Его заслуги в этом почти не было – единственное, что он сделал лично: повесил шторы и собрал кроватку. Остальным занимались женщины. Всё перемыли, переставили мебель так, что комната оказалась поделена на две почти отдельные зоны – разгорожена шкафом, – и натащили всяких тряпок для ребёнка и мамы. Пелёнки, распашонки, крошечные чепчики – всё это лежало аккуратными стопками на комоде, и Сергей, глядя на них, испытывал странное чувство. Словно всё это происходит не с ним.

Он потрогал край кроватки – деревянной, с высокими бортиками, – и вышел в коридор. Спустился вниз, снова постучался в квартиру‑роддом. Но получил отворот‑поворот – сказали что мама с малышом уснули, и, чтобы занять себя, пошёл вниз, туда, где рядом с огородами устроили плац.

Достаточно большой участок был выделен на солончаке, и его с утра до ночи топтали ногами обучающиеся военным премудростям. Ведь здесь, на стыке максимально непохожих эпох, делали солдат. Сергей, подойдя ближе, остановился у края утоптанной площадки и стал смотреть.

Пехота была набрана из отроков и рыбаков – тех, кто помоложе и поспособнее. Всего шестьдесят человек. Плюс артиллеристы из девятиэтажников: на одно каре четыре человека, и шестеро носильщиков пищалей из тех же рыбаков. Сейчас каре как раз стояло на плацу – живой квадрат, ощетинившийся щитами и копьями. Барабанщик в центре отбивал медленный, редкий ритм: бум… бум… бум…

Сергей видел, как они учились. Сначала – индивидуально. Щитоносцы стояли в стойке по полчаса, поначалу с пустыми щитами, потом с мешками песка на плечах. Нытьё каралось дополнительным временем. Привыкание к давке: десяток строили в шеренгу, приказывали сомкнуться, и инструктор с помощниками с разбегу били в щиты брёвнами. «Держать! Ты – стена! Если упал – товарищ погиб!» – орали они, и строй держался, хотя кого‑то отбрасывало назад.

Еще их учили не бояться выстрела. Для этого стреляли холостыми зарядами, приучая до тех пор, пока грохот и облако дыма над головой не заставляли пехоту пригибаться.

И только теперь, когда каждый более‑менее умел держать щит и не шарахаться от выстрела, началось главное – построение каре. Шестьдесят человек делились на четыре стороны, каждая – по пятнадцать в две шеренги. Первая – щиты к бою, вторая – копья поверх плеч первых. Внутренний двор – примерно пятнадцать на пятнадцать метров. По команде «В каре стройся!» бойцы бегом занимали позиции по размеченным на плацу линиям. Сначала – пять минут хаоса. Потом – три. Потом – минута. За каждую ошибку все дружно отжимались. Зато теперь, когда Сергей смотрел на них, они перестраивались ровно, хоть и не без мелких сбоев.

Внутрь каре зашли пищальники – десять человек – и два барабанщика. Пищальники строились в две шеренги. Барабанщики – в центре, «сердце» управления. Сергей заметил среди них Володю – внука Владимира, невысокого, но плечистого. Тот стоял с барабаном на ремне и смотрел на инструктора, ожидая команды.

– Шагом… марш! – скомандовал инструктор.

Барабан ударил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… На каждый удар каре делало ровно один шаг левой ногой. Потом правой. Строй колыхался, углы «плыли», но в целом каре двигалось. Инструктор шёл рядом, поправляя «отставшие» ноги.

– Смотреть на плечо соседа! – кричал он. – Боковым зрением! Не под ноги!

Сергей видел, как они старались. Злились, потели, но упрямо двигались вперед. Они проходили «гусеницу», «змейку» – с поворотами, когда передняя шеренга замедлялась, угловые забирали в сторону, а задние ускорялись, – и «раздвинься‑сомкнись»: по команде передняя шеренга делала два шага вперёд, вторая расступалась, образуя бойницы, куда немедленно просовывали стволы пищалей. А потом строй захлопывался, как дверь.

Но главное, ради чего всё это затевалось, – подход к врагу и залп. Сергей дождался, когда каре выстроится в трёхстах метрах от условного противника – земляного вала с чучелами. Барабанщик забил редкий, медленный ритм. Каре пошло шагом. Потом, когда «враг» начал пускать стрелы‑болванки, – «Черепаха!». Углы и передняя шеренга подняли щиты вверх и вперёд, полностью закрывая внутренний двор. Стрелы застучали по дереву. Барабан продолжал бить, задавая шаг. Пищальники готовили оружие.

Когда до вала осталось полсотни шагов, барабан сменил ритм – частые, гулкие удары. Каре перешло на быстрый шаг, почти бег. Строй заколыхался, углы «поплыли», но инструктор, бежавший рядом, заорал: «Держи строй! Держи!»

За тридцать шагов до вала – сигнал горна. Каре резко остановилось. Барабаны смолкли. Передняя шеренга щитов сделала «шаг раздвижения». Пищальники, уже держащие тлеющие фитили у полок, дали залп. Не все разом – двумя шеренгами: первая присела, вторая выстрелила поверх голов. Грохот, дым. Сергей, стоявший поодаль, почувствовал, как ухнуло в груди. Лошади, привязанные у забора, заржали и забили копытами.

– Сомкнись! Копья к бою! Вперёд! – заорал инструктор.

Каре захлопнулось и снова двинулось – ощетинившись копьями.

Сергей стоял и смотрел. Он видел, как тренировали паникёров – тех, кто пытался вырваться из строя: их роняли на землю и фиксировали свои же. Видел, как отрабатывали замену павшего щитоносца: стоящий за ним отбрасывал копьё и подхватывал щит, занимая место в первой линии. Видел, как «раненого» пищальника оттаскивали в центр, а его оружие подхватывал заряжающий.

Он подумал о том, что всё это – не просто муштра. Это – армия. Настоящая. Пусть маленькая, пусть вооружённая пока ещё несовершенным оружием, но армия. И его сын, который сейчас спит на первом этаже, когда‑нибудь встанет в этот строй. Или поведёт его. И от этой мысли Сергею стало одновременно и страшно, и спокойно.

* * *

Анна с мальчиком вернулись домой только к вечеру. Сергей всё это время не знал, чем себя занять, шатался по округе – то на плац заглянет, то на берег спустится, то просто стоит у частокола, глядя в море. А когда его позвали, испугался.

Шёл – ноги ватные, мороз по коже. Хотел собраться, но не мог. Вроде не трус, не рохля, а тут растерялся и никак не мог взять себя в руки. Даже перед боем такого не было. А сейчас, поднимаясь по лестнице на свой четвёртый этаж, он едва переставлял ноги.

Всё изменилось, стоило только перешагнуть порог.

Анна лежала на диване, откинувшись на подушки. Рядом, в кроватке, закутанный в белое одеяльце, спал сын. Сергей остановился в дверях и просто смотрел.

Крошечное лицо. Тёмный пушок на макушке. Он спал, причмокивая во сне, и Сергей вдруг ощутил, как вся робость, весь озноб куда‑то пропали, оставив лишь ощущение счастья.

Он подошёл ближе, присел на корточки у кроватки. Еще не так давно он и помыслить не мог ни о чём таком. Дети? Смешно. Он тогда вообще не думал о будущем – просто жил от одного дня к другому. Инвалид списанный со счетов. Отработанный материал. А теперь – вот. Сын. Его сын. Маленький, тёплый, живой комочек.

Осторожно, боясь разбудить, Сергей коснулся пальцем крошечного носика.

– Здравствуй, – прошептал он. – Здравствуй.

Анна, наблюдавшая за ним с дивана, улыбнулась.

Ночь прошла спокойно. Ребёнок, на удивление, проснулся только раз, под утро, и Анна, покормив его, снова уснула. Сергей даже сам выспался, а на рассвете его разбудил горн.

Тревога.

Он подскочил с дивана, Анна тоже проснулась, приподнялась на локте, но он уже натягивал штаны.

– Лежи, лежи. Наверняка заметили кого‑то, вот и паникуют.

Он говорил спокойно, но уже понимал, – всё серьезно. Слишком уж настойчиво пел горн – не короткий сигнал дозорного при небольшой, или спорной опасности, а протяжный, тревожный вой.

Поднявшись на крышу, Сергей сначала даже глазам не поверил, и первое, что пришло в голову, – строки из стиха, который Анна читала ему на днях. Тогда он почти не слушал, но сейчас они всплыли сами, как заноза:

«Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, Скифы – мы! Да, азиаты – мы, – с раскосыми и жадными очами!»

Здесь, конечно, не скифы. Но то, что растекающаяся по степи лавина громадна и что это азиаты, – сомнений не было.

Он выхватил бинокль у дежурного, прильнул к окулярам.

Из‑за пологого холма, в нескольких километрах к востоку, выползала армия. Конные. Сотни, нет, тысячи всадников. Широкая, беспорядочная лава, разлившаяся по степи, как тёмная вода. Косматые низкорослые лошади, всадники в кожаных доспехах и меховых шапках. У одних за спиной висели короткие луки. У других блестели на солнце сабли и медные бляхи на груди. Над лавой колыхались конские хвосты на длинных шестах, – и ветер доносил гортанные крики, ржание тысяч лошадей, низкий, вибрирующий гул копыт.

Пять тысяч. Не меньше. Может, больше.

Сергей опустил бинокль, обернулся к дежурному который стоял рядом, сжимая в руке горн.

– Что замолк? Дуй, поднимай народ. Это война.

Паники не было. Этого ждали, к этому готовились. Через пять минут генерал уже стоял на крыше, в окружении офицеров. Все смотрели в степь, на растекающуюся по ней тёмную лавину, и молчали.

Сергей пересёк крышу, встал у парапета и посмотрел вниз.

Там, на земле, уже разворачивалась подготовка. Возле береговых пушек – шести стволов, смотрящих в море, никого не было: степная угроза их не касалась. А вот батарея на склоне, прикрывавшая восточный подъём, пришла в движение. Артиллеристы расчехляли орудия, доставали загодя заготовленные заряды, раздували фитили. Камнемёты на крыше тоже готовили: разворачивали, раскладывали для удобства зажигалки и новые снаряды – глиняные сосуды набитые речной галькой вперемешку с «недопорохом» смесью угля и селитры, проверяли механизмы. Делали все спокойно, без суеты.

У восточного входа, где частокол спускался к тропе, строилась дружина Бабки. Почти три десятка воев в полном облачении. Они не метались, не кричали – просто занимали отведённые места. Бабка, в своём богатом доспехе с волчьей головой на шлеме, прохаживался перед строем, отдавая короткие, резкие приказы.

Дальше, у плаца, где ещё вчера гоняли «гусеницу» и «змейку», строилось каре. Те самые шестьдесят человек, которых Сергей наблюдал на тренировках, теперь встали в их первый, по‑настоящему боевой порядок. Щитоносцы сомкнули щиты, копейщики опустили копья. Внутренний двор – пятнадцать на пятнадцать шагов – был уже заполнен: пищальники, барабанщики, носильщики орудий. Барабаны молчали, но Сергей видел, как Володя, стоящий с барабаном на ремне, поправляет лямку и смотрит на инструктора, ожидая сигнала. Мальчишка был бледен, но собран.

И отдельно, у конюшни, уже седлали лошадей. «Комитет по встрече» был в полном боевом. Кольчуги, шлемы с бармицами, мечи на поясах. Кони под ними всхрапывали, переступали с ноги на ногу, и пар валил из ноздрей.

Когда успели? – мелькнуло у Сергея. Он сам ещё не надел доспех, стоял в ветровке и трениках, а эти уже были готовы выдвигаться.

Сергей перевёл взгляд обратно в степь. Лавина замедлилась. Передние всадники остановились на гребне холма, разглядывая девятиэтажку и укрепления. Задние подтягивались, уплотняя строй. До них было ещё далеко – километра три, не меньше, – но даже отсюда было видно, как колышутся лошадиные хвосты на пиках, как блестят сабли на поясах.

Генерал, не отрываясь от бинокля, произнёс негромко:

– Если это те, о ком говорил мечник, – они сначала пришлют послов. Дадим им такую возможность.

– А если не пришлют? – спросил Дронов, не оборачиваясь.

– Тогда встретим, – ответил Максимов и сунул в рот пустую трубку.

Понимая, что толку от него на крыше немного, по сути тут он просто зритель, Сергей спустился к себе. Осторожно приоткрыл дверь и замер на пороге. Анна спала, свернувшись калачиком под пледом. Рядом, в кроватке, тихо посапывал сын. Сергей на цыпочках прошёл на кухню, где на распорке висели доспехи, снял их, стараясь не греметь, и вынес в подъезд, где и оделся.

Внизу, у выхода, его перехватил один из гражданских, занимавшихся оружием. Звали его Андрей, фамилию Сергей не знал. Средних лет, плотный, почти лысый, с руками в мелких шрамах от металлической стружки. Он явно ждал Сергея – как только тот сошёл с последней ступеньки, шагнул навстречу и, сбиваясь, принялся объяснять.

В руках у него были два небольших цилиндрика – толще авторучки, но короче, каждый с проводом и пьезоэлементом, примотанным изолентой. Сергей сразу понял, что это. Похожие штуки они пацанами мастерили во дворе – «поджиги». Только те были из тонких трубок, а эти – посерьёзнее.

– На наручи крепятся, – торопливо говорил Андрей, показывая. – Вот здесь, вдоль предплечья. Кнопка пьезоэлемента цепляется сбоку, чтобы большим пальцем дотянуться. Один заряжен дробью, второй – пулей. Всё проверено. С пяти шагов пуля пробивает кольчугу и шлем. Дробь тоже весьма действенна на короткой дистанции.

Он поднял глаза на Сергея.

– Давай закрепим. Испытаешь в боевых условиях, если придётся.

Сергей хотел отказаться – не любил он эти самоделки, слишком много возни, да и риск отказа в самый неподходящий момент. Но потом подумал: а почему бы и нет? Два дополнительных выстрела. В ближнем бою, когда меч не достанет, а пистолет уже пуст, такая штука может спасти жизнь. Или жизнь того, кто рядом.

– А давай, – сказал он, расстёгивая наручи.

Андрей кивнул, принял железо и тут же устроился на ступеньках, раскладывая инструмент. Сергей, оставшись без наручей, потёр запястья и, не дожидаясь, пока мастер закончит, двинулся вниз, – туда, где его уже ждали витязи.

Подойдя, спросил, поправляя на ходу пояс.

– Ну, как настроение?

– Боевое, – ровно ответил Вадим, сидевший на гнедом жеребце. Остальные промолчали. Обычно разговорчивые – кроме Магомеда, но тот молчал потому что был самым умным и ему просто были неинтересны темы, обсуждаемые остальными, – парни хмуро вглядывались в подступающую конницу.

Кобылу Лену тоже привели. Она стояла, опустив голову, и при приближении Сергея прижала уши – верный признак того, что лошадка не в духе. Хвост нервно дёргался, отгоняя невидимых мух. Лена переступила с ноги на ногу и шумно выдохнула, раздув ноздри. Сергей знал этот взгляд. Если бы она умела говорить, то сказала бы что‑нибудь вроде: «Иди на фиг, задолбал». Но вслух не сказала – только фыркнула и отвернула морду.

Минут через десять глубокомысленного молчания, подошёл оружейник, протянул наручи. Сергей взял, покрутил в руках. Цилиндрики сидели вдоль предплечья плотно, провод от пьезоэлемента уходил под кольчужный рукав, кнопка торчала сбоку – как раз под большой палец.

– Вот, гляди, – показал оружейник, – кнопочка тугая, случайно не нажмёшь. Но если надо – жми со всей силы, сработает.

Сергей поблагодарил, надел наручи, несколько раз сжал и разжал кулак. Вроде удобно.

– Смотри‑ка, – Артём вытянул руку в сторону степи. – Кажись, переговорщик едет.

И точно. От общей массы всадников отделилась фигура и рысью направилась к девятиэтажке. Сергей, не дожидаясь команды генерала – а за переговоры отвечал всегда он, – взялся за луку седла. Лена зафыркала, но сильно возражать не стала. Он вставил ногу в стремя, перекинул другую и, устроившись наверху, ткнул кобылу пятками в бока. Та мотнула головой, но пошла – нехотя, шагом, словно делая одолжение.

Двигаясь навстречу всаднику, Сергей соображал, на каком «албанском» будет вести переговоры. Печенежского он не знал. Хазарского – тем более. Может, степняк сам говорит по‑славянски? Так‑то многие из них знали язык соседей.

Но чем ближе подъезжал всадник, тем яснее становилось: это не переговорщик.

Не бывают переговорщики такими. Слишком фактурный.

Он был огромен – на голову выше любого из витязей, хотя сидел на такой же низкорослой степной лошадке, и та прогибалась под его тяжестью. Плечи – шире воротного проёма, грудь колесом, обтянутая почерневшей от пота кожаной бронёй с нашитыми на неё железными пластинами. Руки – как две кувалды, одна сжимала повод, вторая – короткое копьё с бунчуком из конского хвоста. Лицо – широкое, скуластое, с приплюснутым носом и глубокими шрамами через обе щеки. Глаза – узкие, раскосые, чёрные, как уголь, – смотрели на Сергея без тени страха или любопытства. Только злоба. Только презрение. На поясе висела кривая сабля в ножнах, за спиной – короткий лук и колчан, полный стрел с трёхгранными наконечниками.

Не доезжая нескольких десятков метров до Сергея – а тот ехал медленно, несмотря на тычки и просьбы: Лена категорически не желала разгоняться, – всадник вынул что‑то из кожаной сумки, притороченной к седлу. Размахнулся и швырнул.

Предмет пролетел по дуге и шлёпнулся в траву в нескольких шагах перед Сергеем. Тот натянул повод, Лена нехотя остановилась, и он пригляделся.

Голова. Человеческая. Русые волосы, светлая кожа, застывшее выражение ужаса на мёртвом лице. Славянин. Вроде не знакомый.

Сергей поднял глаза на всадника. Тот стоял неподвижно, глядя на него сверху вниз – хотя оба были на конях, он умудрялся смотреть именно так. Ни слова, ни жеста. Только злоба во взгляде.

Что этот тип хотел сказать срубленной головой, Сергей не понял. Но знал наверняка – что‑то этот жест да значит. Может послание. А может предупреждение.

Тем временем толпа всадников продолжала приближаться, даже не думая останавливаться. От первого ряда обороны Сергей с переговорщиком стояли метрах в трёхстах, и до подъезжающих было примерно столько же. Ещё немного – и они попадут под огонь камнемётов с бомбами и, разумеется, пушек. Пушки доставали и дальше, но картечь на такой дистанции теряла убойную силу, а ядра, ввиду мелкого калибра, не показывали серьёзного эффекта.

Передние всадники уже неслись галопом, задние подтягивались, и вся масса, разлившаяся по степи, катилась вперёд, как живая река. Гул копыт нарастал, превращаясь в низкий, вибрирующий грохот, от которого дрожала земля.

Тормознули они лишь метрах в пятидесяти от Сергея. Без команды, без сигнала – передний ряд осадил коней, и задние, напирая, сбились в плотную, ощетинившуюся копьями стену. Кони храпели, роняя пену с удил, всадники перекрикивались гортанными голосами. Пыль, поднятая тысячами копыт, висела в воздухе серым облаком, и сквозь неё поблёскивали сабли и наконечники стрел.

А потом зашевелился «непереговорщик» Он не спешивался. Осадил коня, развернулся боком и медленно, картинно проехался вдоль строя, выкрикивая что‑то гортанное, резкое. Степняки отвечали ему воем и свистом. Он стянул с плеча лук, поднял над головой, потряс им. Потом выхватил саблю – клинок блеснул на солнце, – и принялся рубить воздух. Конь под ним плясал, роняя клочья пены, а он сидел, как влитой, орал, и так бил себя кулаком в грудь, что железные пластины звенели под ударами.

Потом осадил коня, вытянул руку с саблей и ткнул остриём прямо в Сергея. Узкие чёрные глаза горели злобой и азартом. Жест был понятен без перевода.

Выходи. Один на один.

Сергей смотрел на него и молчал. Страха не было, но он понимал, этот бульдозер порвёт его, как тряпку. Нет, драться с этим монстром он не будет, возможно среди дружинников Бабки найдутся желающие, но и то вряд ли.

Оглянувшись, он заметил что на бруствере устанавливают дополнительные орудия, видимо снятые с кораблей. Надо потянуть время.

Как? Может тоже изобразить пантомиму?

Глупо, конечно, но выбора не было: ещё пара минут – и расчёты орудий изготовятся. Камнемёты на крыше наверняка уже скрипели воротами, готовые в любой момент метнуть глиняную смерть. Пушки наведены, артиллеристы дрожат от нетерпения. Теперь главное дать подготовиться первой линии, и убраться отсюда, не словив стрелу в спину.

Он развернул Лену лицом к врагу, выпрямился в седле и, стараясь, чтобы голос звучал как можно громче, заорал. Без слов, просто какую‑то околесицу, подражая тому что слышал от варягов в бою. Степняки притихли. Сергей выхватил меч, поднял над головой и принялся рубить воздух – медленно, картинно, как делал тот бульдозер. Клинок свистел, рассекая пыльный воздух.

Сергей стукнул себя кулаком в нагрудник – раз, другой, третий, – и кольчуга отозвалась глухим, погребальным звоном. Он вытянул руку в сторону девятиэтажки, ткнул пальцем в белую коробку на обрыве, потом в степняков, потом провёл ребром ладони по горлу.

Краем глаза покосился на бруствер – там ещё копошились. Значит, надо тянуть дальше. Ещё минуту. Ещё полминуты. И вдруг, словно прозрение, он вдруг с пугающей ясностью понял: это всё. Он не успеет. Он умрёт здесь, на этой выжженной траве, в трехстах шагах от дома, где спит его сын. Сын, которого он видел всего раз. Анна останется одна.

Отходить. Надо отходить. Медленно, не поворачиваясь спиной, так чтобы никого не спровоцировать. Мысль обнадежила. Сергей тихонько поерзал в седле, и вспоминая как заставить кобылу сдать задом, несмело потянул поводья. Во только Лена его не поняла, и вместо того чтобы попятиться, всхрапнула громко, прижала уши и рванула с места. Вперёд. Не обратно.

Этого Сергей никак не ожидал, и едва не вылетев из седла – вцепился в кобыле в гриву.

Зато великан обрадовался – на его изуродованном шрамами лице расплылась ухмылка. Не спеша он развернул коня, вскинул саблю, и толпа за его спиной взвыла – тысячеголосый, торжествующий вой, предвкушающий кровь.