Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 49 страниц)

А вокруг творилось страшное. Расчёты орудий лежали на полу, разбросанные, как сломанные куклы. Кто‑то выл, зажимая руками лицо. Кто‑то хрипел, дёргая ногой. Кто‑то уже не шевелился – просто лежал, уткнувшись лицом в бетонный пол.

Сам он, на удивление, почти не пострадал. Кровила рука – осколок прошёл по касательной, разорвав мягкие ткани, но кость не задел. Болел бок. Голова гудела так, что хотелось блевать. Он поднёс руку к шлему, нащупав вмятину, под которой, неприятно пульсируя, наливалась огромная шишка.

Посмотрел на руку, пошевелил пальцами. Работает. Перевёл взгляд на орудие – покорёженный ствол разворотило с казённой части, но лафет уцелел. Рядом с ним зашевелился помощник. Он поднялся на четвереньки, мутно глядя по сторонам.

Сергей сказал ему: «Помогай». Но тот, тоже контуженный, не услышал, тогда Сергей подполз к нему, потряс за плечо, показал на пушку. Тот кивнул, показывая что понял.

Они вдвоём, обжигая руки, зарядили её. Сергей смог подняться, помощник же встать не мог, работал сидя, и Сергей видел, как из‑под него вытекает кровь, на которую тот не обращал никакого внимания. Рядом затих только что шевелившийся боец.

Сергей выглянул в амбразуру. Бой продолжался, но ему показалось, что нападающие уже не так давят. С крыши летели горшки с картечью, с зажигательной смесью, и просто били пушки, выставленные на прямую наводку. Он не слышал, но видел, как красится в красное задымленный воздух. Видел заполняющее пространство пламя. Видел людей без рук и голов. Видел, как летят в воздух куски лошадиных туш и человеческих тел.

– Забил заряд я в пушку туго…

Он приложил фитиль. Орудие дёрнулось, выплюнув картечь, и ещё немного добавило на весы победы. Перезарядка шла медленно. Помощник слабел на глазах, руки его дрожали, но он продолжал подавать заряды. Сергей пихал заряд в ствол, и чтобы разбавить тишину в голове, шептал стихотворение. Он учил его в школе, сто лет назад, и с тех пор ни разу не вспоминал. Но сейчас, его оглушённый и контуженный мозг вытащил из каких‑то пыльных углов именно эти строки. Может, потому что ритм совпадал с ритмом боя. Может, потому что они были про то же самое. Про то, что он видел сейчас перед собой.

– И думал: угощу‑ка друга…

Он не слышал своего голоса. Но ритм этих слов помогал. Банник. Заряд. Пыж. Картечь. Фитиль. Выстрел.

– Постой‑ка, брат мусью! Что тут хитрить, пожалуй к бою…

Банник. Заряд. Пыж. Картечь. Руки работали сами, механически, без участия мозга. Помощник, лёжа на боку, подал картечный заряд, и Сергей забил его в ствол, пристукнул, развернул орудие к амбразуре.

– Уж мы пойдём ломить стеною…

Фитиль. Выстрел. Пушка дёрнулась, выплюнув облако дыма. В амбразуру было видно, как картечь хлестнула по гуще, сбивая сразу нескольких всадников.

Он не слышал ни грохота, ни криков. Только тишина в голове и этот ритм, который он сам себе задавал.

– Уж постоим мы головою…

Помощник не пошевелился. Сергей наклонился, тронул его за плечо, отшатнулся. Глаза были открыты и смотрели в потолок. Кровь под ним уже не текла – просто стояла лужа, тёмная и блестящая.

– За родину свою!..

Он выпрямился, сам подтащил заряд, сам забил, сам навёл. Выстрел.

Перезарядка. Теперь он делал всё один. Движения стали медленнее – сил не хватало, рука ныла, бок болел при каждом наклоне. Но он продолжал. Банник. Заряд. Пыж. Картечь. Фитиль.

– Вам не видать таких сражений!..

Он уже не помнил, сколько раз повторил эти строки. Они превратились в мантру, в единственное, что связывало его с реальностью. Слова сами складывались в строфы, те, что он считал навсегда забытыми. Но контузия вскрыла этот архив, и теперь стихотворение лилось само, как заученная когда‑то давно молитва.

– Носились знамена, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Он на секунду замер, переводя дыхание. Строчки били в такт пульсу. Он выглянул в амбразуру и увидел: поле перед стеной опустело. Не как в начале – когда орда захлёбывалась и откатывалась, чтобы снова накатить. А по‑настоящему опустело. Горели трупы людей. Парили разорванные лошадиные туши. Уцелевшие всадники уходили на восток, не оборачиваясь.

– Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Он опустил фитиль. Тишина в голове вдруг пропала, сменившись высоким и противным звоном, а за ним начали пробиваться звуки. Далекий грохот пушек. Крики на стенах. Барабан.

– Забил заряд я в пушку туго… – прошептал он, но теперь услышал собственный голос. И замолчал. Земля дрожала от топота коней, но это была уже не атака – это было бегство.

Глава 22
Традиция

Сергей обошёл лежащих, проверяя пульс, переворачивая тела, вглядываясь в лица слезящимися от дыма глазами. Живых не было. Кашляя и вытирая слезы рукавом, он злился на этот дым, не понимая – или не желая понимать, – что слёзы текут не от гари.

Поднявшись, он подошёл к амбразуре и еще долго просто стоял. Степь, совсем недавно кипевшая людьми, теперь была пуста – только дым, трупы и далёкие фигурки всадников, тающие на горизонте. Где‑то слева ещё звенело железо, скорее всего добивали тех, кто не успел уйти.

Потом он спустился вниз, с трудом, но всё же открыл тяжелую дверь, шагнул наружу, и медленно двинулся вдоль стены. Здесь, на внутренней стороне, бой был не менее страшным. Трупы лежали вповалку – защитники и нападающие, вперемешку. Прорвавшихся было много – сотни три, не меньше, – и они успели натворить дел. Некоторые, самые отчаянные, пробились дальше всех, до самого подножия восточного подъёма к девятиэтажке. Там их встретил кирпичный забор, два дота и те, кто остался в резерве. Сергей видел тела, усеявшие склон: кочевники лежали разорванными кусками мяса, – картечь била почти в упор.

Стараясь не смотреть на трупы, он, старательно перешагивая их, поднялся на вершину подъёма и оглядел посад. Гостевой дом больше не существовал, от него осталась лишь груда обугленных брёвен. Казарма выглядела получше, но тоже так себе. Стены ещё стояли, зато провалилась крыша, и внутри дотлевали остатки перекрытий. Рыбацкий посёлок выгорел полностью, присутствие когда‑то стоявших там домов выдавали лишь печные трубы, торчавшие как могильные камни на погосте. Порт – чёрная полоса вдоль берега, усеянная остовами кораблей. Но церковь с медным куполом, который всё так же ловил последние лучи закатного солнца, стояла неповрежденная.

Количество своих потерь Сергей не знал. Но, глядя на вереницы тел, которые уже выносили и укладывали вдоль стен, понимал: много. Очень много. Хотя и не так, как могло бы быть. Опять они прошли на волосок от поражения. Опять на генеральское «тоненькое».

Но самое главное, самое страшное, он узнал потом. На третий день, когда немного разгреблись – причём в самом прямом смысле этого слова, ибо трупов было столько, что возили их на селитряное поле не переставая все эти три дня. В общем, когда разгреблись и посчитали потери, выяснилось, что пропали два девятиэтажника. Те, что стояли на стене, в расчёте одного из орудий. Чтобы убедиться, переворошили все трупы, даже те, кого уже закопали. Но нет – люди исчезли бесследно.

Победа, и так пиррова, обернулась поражением. Сергей подумал что возможно это и была цель. Скорее всего, когда волна степняков хлынула на стены, сообщники отсюда, из посада, помогли выбрать из сотен воев именно девятиэтажников. Сергей знал их. Оба из гражданских, оба работали в кузне. Секретов тигельной стали, по словам Магомеда, не знали, но могли что‑то видеть. Ну и порох, конечно, – про него знали все. Для пришельцев из будущего секретом он не был.

Посылать погоню? Но куда? Да и времени прошло прилично. Даже зная направление – не догонишь.

Что будет, если к василевсу попадёт секрет пороха, Сергей представлял очень хорошо. Сначала, полгода‑год, будут ставить опыты. Мешать, взрывать, экспериментировать. А потом всё. Империя, вооружённая порохом, станет непобедимой через пять лет. Её катапульты сменятся мортирами, легионы – полками мушкетёров, дромоны – галеонами с пушечными палубами. И тогда ни стены, ни доты, ни ракеты не спасут, потому что враг будет владеть тем же оружием, что и они, но числом – в сотни раз больше.

Порох перестанет быть козырем. Он станет общим достоянием, как когда‑то сталь, или лук. И тогда технологическое превосходство на котором держалась их сила, просто исчезнет. Новороссийск из «имбы» превратится в пепелище. Римляне злопамятны, они не забудут унижений. Не забудут сожженный флот, потерянный Херсонес, цепь, взятую на сувенир. Василевс, получив порох, первым делом ударит сюда. И тогда – конец.

Совещание собрали в квартире генерала. Народу было меньше обычного – всё те же, но поредевшие. Не было Дронова: одна из ракет рванула прямо на старте, и он получил ранение – лежал в лазарете. Не было Горохова, контуженного так, что он едва стоял на ногах. Остальные раненые, кто мог ходить, присутствовали. Колян с замотанной головой, Артём – с рукой на перевязи. Магомед, мрачный как туча, и с сине‑зеленым от синяков лицом, привалился к стене.

Генерал открыл планшет, и взял слово без обычных «прелюдий».

– Итак, итоги. Первое, наши потери в людях. – Он сделал паузу. – «Волчий» полк потерял двадцать процентов состава. «Новороссийский» – тридцать пять. «Владимирский» – двадцать. Артиллеристы – половина расчётов выбита. Пищальники и мушкетёры – треть. Резерв – четверть.

Все молча слушали. Генерал продолжил.

– Теперь по кораблям. Сожжены два дромона, четыре драккара, шесть канонерок. Ещё три драккара повреждены, но подлежат ремонту. Флагман цел. Разведчик цел. Суда на стапелях тоже. Итог – флот потерял половину вымпелов.

Он перевернул лист.

– По трофеям. Их не так чтобы мало, но и не так чтобы много. Честно сказать, я ожидал большего. Захвачены три галеры, одна с не успевшими разгрузиться осадными орудиями. Пленные норманны – около ста сорока человек, в том числе десяток рыцарей. Почти все ранены, многие серьёзно. Кочевников больше, сотни три, так же в основном раненые. По оружию точных цифр нету, не считали, но много. Доспехов тоже, хотя в основном битые, в дырках от картечи.

Он отложил лист и взял следующий.

– С боеприпасами средне. Потратили много, примерно две трети запаса. Ядра и картечь порасходовали соответственно пороху. Ракеты закончились почти все, осталось полтора десятка. Если завтра придёт ещё одна такая орда, нам нечем будет стрелять.

Он помолчал, обвёл всех взглядом и продолжил – теперь уже тише:

– Ущерб посаду весьма существенен, пересказывать не буду, вы и так видели. Но всё это не главное.

– Главное, – генерал замолчал, и заговорил только после паузы, – пропали люди.

Он хотел продолжить, но Вера Степановна зашла в комнату с целым подносом бутербродов. Хлеб, сало, солёный огурец. Работали почти без перерывов, голодны были все, и отказываться никто не стал. Разобрали, задвигали челюстями. Вера Степановна разлила чай по кружкам, расставила, бесшумно удалилась.

Дождавшись, когда шаги стихнут, генерал продолжил:

– Прошу высказываться.

Первым встал Петров. Его тоже зацепило осколком той ракеты, на скуле багровел ожог, намазанный какой‑то мазью, и это делало его и без того не слишком привлекательную физиономию совсем отталкивающей, особенно когда он говорил, кривясь от боли.

– Потеря людей – беда, – сказал он глухо. – Языки у всех развязываются, рано или поздно. Если они уже у кочевников, если их повезли к ромеям… – он не закончил, махнул рукой и сел.

Бородин поднялся, качнув головой.

– Не факт, что они живы. Там такая мясорубка была – могли и стрелой, и картечью, и просто в давке. А даже если живы – не факт, что расколются. И уж тем более не факт, что кочевники передадут их василевсу. Они, может, вообще не в курсе, кто им попался. Для них пленник есть пленник, что рыбак, что кузнец.

Генерал кивнул, но ничего не сказал. Повернулся к Магомеду – тот работал с обоими пропавшими и знал их лучше всех присутствующих.

Магомед заговорил, соглашаясь с Бородиным. Сказал что оба мужики серьезные, у обоих здесь семьи, дети. Поэтому шанс что не расколются, даже под пытками, высокий.

Он замолчал, потёр переносицу.

– Но гарантий, понятно, никаких нет.

– Есть еще желающие высказаться? – спросил генерал, дождавшись, пока Магомед сядет.

Желающих не было.

– Тогда о пленных. Точнее, о том, что они нам поведали. Норманны, как и предполагалось, наёмники. Но кто их нанял, они не знают. Знают только, что вознаграждение было астрономическим даже для них, а они и так работают задорого.

Он помолчал, перевернул лист.

– Теперь кочевники. Тут совсем интересно. Командиров среди пленных нет, одни рядовые. Но то, что они говорят, тревожит. Они называют своего вождя Бугатыр. Мы уже слышали это имя, но тогда оно казалось местным, хазарским. Теперь же, если сложить их показания, получается иная картина.

Он поднял глаза от планшета и обвёл собравшихся взглядом. Анна подалась вперёд, внимательно слушая. Сергей тоже поднял голову.

– Судя по всему, мы столкнулись с зарождающейся ордой. Это не обычное кочевье, не племенной союз. Бугатыр – это не хан в привычном смысле. Титул, который они используют, переводится как «объединитель» или «собиратель». Он не просто воюет с соседями – он поглощает их. Берёт под свою руку всех, кого побеждает, и ставит в строй. В этом и есть суть: орда формируется не по родовому признаку, а по военному. Любой, кто признаёт власть Бугатыра, становится частью его войска, независимо от племени, языка, веры.

Анна едва слышно выдохнула, но промолчала. Генерал продолжил:

– У них общая дисциплина, общая тактика, общая система снабжения. Слабые племена, которые раньше платили дань хазарам или печенегам, теперь сами вливаются в орду – потому что это единственный способ выжить. Их не грабят. Их не угоняют в рабство. Им дают место в строю и долю в добыче. И это, – он обвёл всех взглядом, – страшнее любой резни. Потому что перед нами не набег. Перед нами – система. Машина, которая только набирает обороты. И то, что мы видели здесь, – лишь авангард. Основное войско Бугатыра ещё только собирается. И когда оно придёт… – он не закончил. В этом не было нужды.

Про допросы пленников Сергей ещё не слышал, занят был. И если с норманнами всё предполагалось именно так, то совпадение его собственных выводов насчёт кочевников с тем, что говорили пленные, совсем его не обрадовало. Хуже того – оно подтверждало самые мрачные догадки.

Зарождающаяся орда это совсем плохо. Так плохо, что и хуже быть не может. Они и так сильны, а если допустить хотя бы на минуту, что им в руки попадёт рецепт пороха, запустится совсем неостановимый процесс. Степные кузнецы, и без того лучшие в мире по части металла, начнут ковать пушки. Конечно не сразу, но лет через пять‑десять у каждого тумена будет своя осадная батарея, и тогда степь, веками выбрасывавшая на запад волну за волной, выплеснет такое цунами, которое смоет всё.

И тогда Сергею пришла в голову идея. Он поднялся, не зная, куда деть обожжённые руки. Те были перемотаны бинтами, пальцы торчали, как белые сардельки, и каждое движение отдавалось болью.

– Знаете такой принцип тушения огня, когда огонь тушится огнём?

Кто‑то кивнул, кто‑то пожал плечами. Колян нахмурился, не понимая, к чему это. Генерал молча ждал.

– Если мы будем знать наверняка, что секрет ушёл, – продолжил Сергей, – самым разумным будет отдать его князьям. Причём не просто отдать, а научить полному циклу, от добычи ингредиентов до литья пушек и всего остального.

В комнате стало тихо. Предложение впечатлило.

– Мы так в принципе и рассчитывали, когда набирали молодёжь на учёбу, – Сергей обвёл всех взглядом. – Просто не думали, что всё произойдёт настолько быстро. Но если секрет уйдёт – мы должны успеть первыми. Пусть князья получат порох, пусть льют пушки, строят заводы. К тому моменту, когда Бугатыр или василевс наладят производство, у наших союзников уже будут свои орудия. И тогда, даже если война придёт, это будет война на равных, а не бойня.

Генерал поднялся, достал трубку, принялся набивать её табаком. Все молчали, переваривая услышанное. Сергей так и стоял, выставив перед собой перемотанные руки, и ждал.

– Дельно, – сказал наконец Максимов, раскуривая трубку. – Стоит обдумать. Вот только как узнать, что секрет ушёл? Мы же не можем знать наверняка. Да и у кого узнавать?

Он прикурил, выпустил струю дыма. Все молчали. Тогда поднялась Анна.

– Я думаю, спрашивать надо с организатора. С самого василевса. Если кто и приказал выкрасть наших людей, то только он. И если кто и знает, попали ли они к нему, – тоже он.

Генерал усмехнулся криво:

– Но как? Грамоту ему послать? Мол, уважаемый василевс, сообщите, пожалуйста, украли вы у нас секрет пороха или нет?

Бородин поднялся так резко, что уронил стул.

– Зачем грамоту? Флот. Зайти в бухту, выдвинуть ультиматум – и если ответа не будет, начать палить без разбора. Что там у них? Кораблей без счета? Так то плюс, куда ни пальни, попадешь. Город опять же, ядрами – милое дело!

Генерал снова усмехнулся, но теперь уже горько.

– Флот? О чём ты? У нас осталась половина кораблей. Пушки, что были на сгоревших судах, утонули. Пороха – на один хороший бой. Кого мы туда пошлём? На чём?

– То, что сгорело, уже не вернуть, – резко ответил Бородин. – Но у нас кроме флагмана, есть два почти готовых таких же галеаса. Ещё неделя – и можно выводить на ходовые испытания. Этой троицы хватит чтобы разнести половину ромейского порта.

Генерал поднял бровь, но перебивать не стал. Он видел на что способен даже один такой корабль.

– Пороха, да, его мало. Но пока доделываем корабли, подкопим, ускоримся как‑то. С пушками тоже разберемся, что‑то из воды поднимем, что‑то снимем с поврежденных кораблей, что‑то выплавим. Так ведь, товарищ главный металлург? – Бородин обратился к Магомеду.

– Выплавим, конечно выплавим, – согласился Магомед. – Заодно можно и «единорога» нового испытать.

Сергей знал, о чём речь. В кузне не так давно отлили новое орудие – универсальную гаубицу, которую за характерную форму казённой части, еще предки окрестили «единорогом». Калибр – сто семьдесят миллиметров. Ствол – заметно короче пушечного, около трёх метров. Казённая часть имела коническую зарядную камору – хитрое решение, позволявшее лучше запирать пороховые газы и метать снаряд максимально далеко.

«Единорог» мог стрелять всем. Ядрами – по настильной, как обычная пушка. Бомбами – по навесной, как мортира. Картечью – в упор, если враг подойдёт слишком близко. Это делало его универсальным орудием, способным и взламывать береговые укрепления, и разрушать портовые стены, и поджигать склады. Дальность – до полутора километров бомбой, точность, правда, на такой дистанции не очень, но в данном случае оно и не требовалось.

Пушка эта существовала пока в единственном экземпляре. Испытаний не проводили, не успели. Но теперь, когда каждый ствол на счету, а впереди маячил поход на Константинополь, такое орудие очень бы пригодилось.

Генерал повернулся к окну, разглядывая стоящие на стапелях галеасы. Минуту он стоял молча, курил трубку, дымя в открытое окно. Потом повернулся и неожиданно выдал:

– Жаль, огороды нам все затоптали…

Тема про огороды показалась Сергею не к месту, но огороды действительно было жаль. Утоптанная копытами, выжженная огнем земля, на которой ещё несколько дней назад зеленели грядки. Да, что‑то ещё успеют посадить по новой, юг всё‑таки, но того урожая, на который рассчитывали, уже не будет.

Он встал и тоже подошёл к окну. Нашёл взглядом стапеля с кораблями, – радуясь, что они не сгорели. Два галеаса стояли нетронутыми, их остовы темнели на фоне серого неба, и вокруг них, как муравьи, копошились рабочие. Потом перевёл взгляд на пепелище, в которое превратился посад, и вздохнул. Рядом, прямо у воды, складывали очередные погребальные костры. Глядя на эти ровные «домики» из бревен и уложенные на них тела, Сергей думал что как бы не был жесток этот мир, отношение к героям оставалось неизменным. Ими восхищались. Их ставили в пример. Им подражали. И живым, и мертвым. Такая традиция.

Глава 23
Звезды

Две недели пролетели как один день. Вроде бы ещё вчера Сергей смотрел, как горят погребальные костры, а сегодня уже стоял на корме галеаса, глядя на удаляющийся берег. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, медный купол церкви, суета перед отплытием – всё это оставалось позади.

Идея «спросить» василевса переросла в нечто большее. Эти две недели девятиэтажники спрессовали до предела: днём и ночью кипела работа в кузне, на стапелях, в пороховых ямах. Запасы пороха подняли до половины прежнего, утонувшие пушки достали, отлили новые. Галеасы достроили, оснастили, вооружили. И теперь эскадра из шести кораблей уходила на юг.

Три галеаса, лёгкий разведчик, построенный первым, и два драккара. На сто процентов боеготовые, и на двести мотивированные.

Нет, они не рассчитывали победить империю, равной которой не было в этом мире. И генерал, и остальные вполне осознавали: это невозможно. Но щёлкнуть по носу, показать, что игры кончились, считали необходимым. Ударить по Царьграду так, чтобы василевс понял: не стоит играть с огнем.

Да и свадьба никуда не делась. Володя поправился, окреп, Зоя ждала, договорённость имелась.

Отвлекшись от берега, Сергей перевел взгляд на идущие следом корабли. Первыми три галеаса, за ними шлюп‑разведчик, замыкали строй два драккара. Всего шесть вымпелов. Он знал каждый до последней доски.

Флагманскому галеасу, на котором он сейчас стоял, дали имя «Варяг». Тот, легендарный, кончил конечно не очень, но суеверным Сергей не был, и имя ему нравилось.

Сорок пять метров от носа до кормы, восемь в ширину, водоизмещение – триста двадцать тонн. Три мачты с прямыми парусами на фоке и гроте, косой на бизани, плюс бушприт с кливерами. При попутном ветре давал до одиннадцати узлов. Трюм вмещал запас провизии на месяц, пороховой погреб, отделение для отдыха экипажа, и четыре микрокаюты для офицеров.

Вооружение – двадцать четыре орудия. Двенадцать девятифунтовых бронзовых на нижней палубе, по шесть на борт. Шесть шестифунтовых на верхней палубе – по три на борт. Две погонных на носу и три ретирадных на корме. Плюс восемь фальконетов на вертлюгах вдоль бортов – бить картечью абордажные команды. Кроме погонных, на носу, на усиленном станке, стоял «единорог» – универсальная гаубица калибра сто семьдесят миллиметров. Самое мощное оружие эскадры. Экипаж – сто шестьдесят человек, включая абордажную команду из полусотни «волков» Бабки.

Два других галеаса: «Зоркий» и «Справедливый» – так их назвал генерал, и с ним никто не спорил, хотя Сергею такие имена не нравились. Не хватало индивидуальности. – были чуть меньше, водоизмещением по двести восемьдесят тонн. Вооружение то же, но без «единорога» – на его месте стояли дополнительные шестифунтовки. Экипажи – по сто сорок человек.

Шлюп‑разведчик, тот что построили первым в новой серии, шёл четвёртым. Лёгкий, вертлявый, с одной мачтой и косым парусом. Две пушки на вертлюгах, экипаж – тридцать человек. Догнать, убежать, – его стихия.

Замыкали строй два драккара – ветераны, прошедшие все бои, от Тмутаракани до вчерашнего дня. На каждом – по четыре шестифунтовых орудия и по два фальконета. Экипажи – по сорок человек.

Да, это была сила. Но будучи реалистом, Сергей понимал что не всё так просто. Пушки, порох, – это хорошо, но многое зависело еще и от погоды. Прижмёт штиль – и галеасы, лишённые хода под парусом, станут неповоротливыми мишенями. Ударит шторм – и в узком проливе начнётся свалка, где их преимущество в дальности растворится без следа. Потом – сами римляне. Если они решатся на вылазку и бросят в бой всё, что у них есть – сотни галер, десятки тысяч воинов, – то исход решит не столько выучка, сколько удача. Одно неверное движение, один запоздалый приказ, одна осечка – и их маленькая эскадра пойдет на корм рыбам.

Он уже наверное в сотый раз взвесил всё это и подумал, что ставка, пожалуй, оправдана. Хотя затея, конечно, достаточно авантюрна.

Подошёл Колян. Достал из кармана скрученную «козью ножку», протянул. Трубку он так и не принял, как ни пытался, и окончательно перешёл на самокрутки. Сергей отказался.

Он никогда не любил морские прогулки, а тут, как назло, ещё и простыл перед самым отплытием, потому даже сама мысль о курении была ему неприятна. Колян пожал плечами, закурил сам, с наслаждением выпуская дым. Постояли какое‑то время молча, говорить было не о чем, все переговорили. Потом Сергей сослался на ухудшение самочувствия, и пошёл вниз, в каюту.

Хотя каюта – громко сказано. Скорее конура, но для этого корабля – почти роскошь. Метра два на два с половиной, с неприятно низким потолком. Вдоль стен по узкой койке, застеленных овечьими шкурами вместо матрасов. У борта откидной стол на петлях, над ним – масляная лампа в подвесе. Сейчас она не горела, только покачивалась в такт волне, поскрипывая цепочкой. Под столом – рундуки для личных вещей, над койкой – полка с книгами: Анна сунула перед отплытием два тома – «Военное дело римлян» и «Записки о Галльской войне». Сергей знал, что не откроет, лень, но спорить не стал.

Иллюминатор совсем небольшой, почти непрозрачный, из своего стекла, круглый, в бронзовой оправе, выходил на правый борт. Сейчас в него сочился серый дневной свет. На стене, над столом, висел абордажный топор и гладкоствольное ружье. На полу коврик – изделие местных мастериц.

Сергей стащил сапоги, скинул плащ и лёг на койку, думая о том, что ещё плыть и плыть, а он уже устал. Хотелось на твёрдую землю. Вот только точных сроков, когда закончится это путешествие, не было. И не только в этом конкретном путешествии, а вообще. Будет ветер попутный – дней за десять дойдут. Не будет – сиди и жди. Если шторм – совсем печально. В общем, никакой конкретики.

Он закрыл глаза, думая о том что конкретика получилась бы, если бы корабли ходили на пару. Не зависели бы от капризов погоды, а шли себе ровно, пыхтя трубой. Сергей усмехнулся про себя. Ещё недавно он считал, что создание этого чуда техники им не грозит – слишком сложно. Но не так давно выяснилось, что всё не так печально. Инженерная группа уже прикидывала, с какого конца браться.

Разумеется речь шла не о чём‑то грандиозном, вроде паровоза или парохода. Нет. Самая достижимая цель – атмосферный двигатель названый по имени какого‑то ученого, Сергей его не запомнил, но вроде что‑то созвучное с Ньютоном. Его, этот двигатель, построили ещё в начале восемнадцатого века, задолго до привычных паровых котлов. Как ему объяснили, принцип тот же, пар из котла заполняет цилиндр, толкает поршень вверх. Потом в цилиндр брызгают холодной водой, пар сжимается, и уже не пар, а обычное атмосферное давление давит поршень обратно. Никаких высоких температур, никаких бешеных давлений – котёл можно клепать хоть из меди, хоть из железа. Цилиндр литой, поршень деревянный, обмотанный просмолённой пенькой или чем‑то подобным. Всё это, конечно, будет громоздким, тихоходным, с мизерным КПД, но – заработает. Раздуть кузнечные меха, вращать точильные круги, молоть зерно, качать воду.

Сергей слушал тогда вполуха, но главное ухватил: это не фантазия. Это вопрос времени, ресурсов и упорства. Когда‑нибудь – может, через год, может, через пять – здесь, в этом диком мире, заработает первый паровой двигатель. А там, кто знает, может и до парохода дело дойдёт. Вот тогда и будет конкретика. Будет чёткое время в пути. Никаких «если ветер», никаких «если шторм». Просто расписание и график.

Погрузившись в мечты, Сергей уснул.

И снился ему корабль, очень похожий на крейсер «Варяг». Три трубы, серый борт, ровные ряды иллюминаторов. Он стоял на мостике, в морской форме, с биноклем в руке, и ветер трепал ленточки бескозырки. Впереди, на носу, прямо перед мостиком, Колян и Лёха деловито закатывали огромное ядро в ствол огромной пушки. Та была раз в десять больше «единорога» и походила на Царь‑пушку – только не бронзовую, а чёрную, воронёную, с лафетом на рельсах.

Сергей опустил бинокль, вскинул руку и резко махнул:

– Огонь!

Колян и Лёха обернулись. Переглянулись. Колян вытер пот со лба, поправил сползшую на ухо бескозырку, и оба, не сговариваясь, покрутили пальцами у виска. Потом заржали – беззвучно, но так заразительно, что Сергей проснулся.

В каюте было темно. За иллюминатором – ночь, на соседней койке прихрапывал Колян. Сергей нащупал на столе флягу, напился, потом резко сел. Получается, проспал прилично. Лёг, едва отплыли, ещё до обеда, а теперь – он глянул на часы – половина первого. Натянул сапоги, накинул плащ и вышел на палубу.

Ночь была лунной. Погода теплой. Видимость отличной. Вахтенные заметили его, но виду не подали. Сергей прошёл к борту, оперся о фальшборт и задрал голову.

Звёзды здесь были не такие, как в его прошлой жизни. Там, в двадцать первом веке, даже в ясную ночь видно было от силы пару сотен – остальное съедал свет городов. Здесь, в десятом веке, небо было чёрным, глубоким, бездонным, и звёзды висели в нём, как гроздья винограда. Млечный Путь перечёркивал небосвод широкой, неровной полосой, и в нём тонули тысячи мелких огоньков – мелких, как пыль, и ярких, как маяки. Созвездия были те же, что он помнил с детства: Большая Медведица, Полярная звезда, Кассиопея. Но здесь они казались ближе и резче, словно в планетарии.

Романтиком Сергей никогда не был, предпочитая реализм, но здесь и сейчас даже почувствовал что‑то такое, от чего защемило в груди. Грусть? Сожаление? Он не знал. Просто как‑то не по себе стало, от ощущения себя на фоне бесконечной глубины космоса. Он со школы помнил – вселенная бескрайна и бесконечна, никогда не рождалась и никогда не умрет.

А он, Сергей Николаев, капитан запаса, – всего лишь пылинка. Даже не пылинка – атом. И всё, что он делал, всё, ради чего жил, все эти бои, смерти, победы, – всё это, по большому счёту, не имеет никакого значения. Звёздам всё равно, кто победит: он или василевс, девятиэтажка или империя. Они будут светить и через тысячу лет, когда от их девятиэтажной крепости не останется и следа.

Но странное дело – от этой мысли ему не стало хуже. Скорее наоборот. Если всё так мелко и ничтожно, если жизнь – всего лишь миг между двумя безднами, то этот миг нужно прожить правильно. Как? Он не знал. Наверное просто делать то, что должен.

Он ещё раз оглядел небо, нашёл Полярную звезду – она висела ровно над кормой, там, где осталась девятиэтажка, – и кивнул своим мыслям. Путь на юг лежал прямо по курсу, впереди, где над горизонтом уже поднималось созвездие Ориона.