Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 49 страниц)

Наконец слово взяла Лидия Яковлевна. Мужики засопротивлялись – обсуждение наращивания вооружений было в самом разгаре, – но генерал прервал их стенания взмахом руки.

– Говорите, Лидия Яковлевна.

Та вышла вперёд, одёрнула платок и заговорила – спокойно, размеренно, словно читала лекцию.

– У нас есть два пленника, и у нас есть возможность превратить их из обузы в козырь. Я предлагаю публичную версию. Официальное письмо василевсу. Смысл такой: «Мы, верные союзники твои, пребываем в недоумении. К нашему берегу подошёл дромон под началом протоспафария Феофилакта. Вместо приветствия он атаковал нас. При нём находилась благородная Зоя, и мы опасаемся, что сей сановник действовал без твоего ведома, возможно, даже похитил царственную деву ради каких‑то тёмных целей. Мы защитились и ныне держим обоих в безопасности. Зою – как гостью. Протоспафария – как пленника, ожидающего твоего суда. Молим тебя разобраться: он напал по твоему приказу? Или ты сам стал жертвой заговора?»

Дронов хмыкнул, Бородин нахмурился. Генерал молчал, переваривая. Лидия Яковлевна продолжила:

– Что это даёт. Император получает возможность сохранить лицо, заявив: «Протоспафарий действовал самовольно, я накажу его род, а вам спасибо за спасение племянницы». Мы из врагов превращаемся в помощников василевса, раскрывших заговор. И весь его гнев направляется на Феофилакта, а не на нас.

– А если он не поведётся? – спросил Дронов. – Если скажет: «Вы лжёте, вы напали первыми»?

– Тогда мы ничего не теряем, – ответила Лидия Яковлевна. – Но даже в этом случае мы уже задали тон. Мы показали, что готовы к диалогу. Империя ценит форму. Они будут вынуждены отвечать на наше письмо, а не просто слать флот.

Она обвела взглядом собравшихся.

– Теперь – чего требовать в обмен. Зою мы готовы вернуть, как только получим подтверждение мира и небольшую компенсацию за моральный ущерб. Это покажет наше великодушие. Протоспафария – ни в коем случае не отпускать до тех пор, пока не выполнены основные политические требования. Он – главный козырь. Если василевс откажется от него, мы можем судить его своим судом за разбой и казнить. Или, наоборот, помиловать и отпустить, зарабатывая очки милосердия.

– Что именно требовать? – спросил генерал.

Лидия Яковлевна загнула палец.

– Первое: официальное признание Новороссийска и прилегающей округи как особого владения под рукой Мстислава, с правом на самооборону и свободную морскую торговлю. Второе: единовременный выкуп за протоспафария – золотом, тканями и оружием. Сумма оговаривается. За Зою – символическая плата: пусть лучше пришлют иконы и книги для церкви. Это подчеркнёт наш христианский статус.

– А третье? – спросил Петров, чиркая в планшете.

– Отзыв всех враждебных кораблей и письменное обещание не приближаться к Новороссийску без предварительного дозволения. Четвёртое: предоставление нам копии официального расследования – почему протоспафарий напал. Это свяжет императору руки в будущем.

– А пятое? – подал голос Колян, который опять пробрался на совещание и сидел у двери.

– Пятого пока нет, – сухо ответила Лидия Яковлевна. – Четырёх достаточно.

Бородин, до этого молчавший, поднял руку.

– А если они не согласятся? Если просто пришлют флот, и всё?

Лидия Яковлевна кивнула, словно ждала этого вопроса.

– Тогда протоспафарий становится нашим самым ценным щитом. Мы объявим его командующим обороной – формально, разумеется. Заставим выйти на стену и покажем атакующим, возможно это их деморализует. В морском бою мы можем приковать его к мачте флагманского драккара или еще куда‑нибудь поставить на виду.

– А если и это не поможет? – спросил Дронов мрачно.

Лидия Яковлевна развела руками.

– Тогда – казнь. Если василевс открыто отречётся от него и объявит вне закона, казнь пирата‑разбойника становится законной. Но это уже финальная точка, после которой мира не будет, и я бы советовала оставить этот вариант на самый крайний случай.

В комнате стало тихо. Генерал откинулся на стуле, побарабанил пальцами по столу.

– А что с самим Феофилактом, пока идут переговоры? – спросил он. – Просто держать в подвале?

– Ни в коем случае, – ответила Лидия Яковлевна. – Его нужно обрабатывать. Показать мощь крепости – провести экскурсию, пусть увидит лестницы, окна, механизмы. Показать пушки в действии. Он должен осознать, что штурм невозможен. Обеспечить ему и Зое хорошее питание, медицинскую помощь, уважение. Пусть они напишут письма василевсу: Зоя – с благодарностью за обхождение, Феофилакт – с докладом о том, что нападение не принесет плодов, и крепость неприступна.

Генерал перевёл взгляд на Сергея. Тот, дожёвывая бутерброд, на всякий случай кивнул. Молча, и неопределенно. По‑военному.

Глава 13
Сын

Прошёл месяц.

Сергей нервно прохаживался у подъезда, заложив руки за спину, и то и дело поглядывал на окно первого этажа. Там, за мутноватым, пыльным стеклом, рожала Анна. Раньше времени – почти на три недели, – но Ирина Аркадьевна, осмотрев её утром, сказала что всё будет нормально. Вот только Сергею от этого легче не стало. Он не находил себе места. Ходил взад‑вперёд, злясь что сейчас от него ничего не зависит, и всё что он может – ждать.

Когда он в очередной раз развернулся у крыльца, то вдруг замер. Между камнями, рядом со ступенями, торчал окурок. Старый, сплющенный, с жёлтым фильтром. Сергей смотрел на него секунду. Потом нагнулся и жадно схватил, как хватают золотую монету.

Покрутив головой и убедившись что никто за ним не смотрит, он сунул окурок в рот и хлопнул себя по карманам. Зажигалки не было. Выругавшись сквозь зубы и, не вынимая окурка изо рта, он широкими прыжками понёсся вверх по лестнице.

Распахнув дверь, влетел на кухню, рванул ящик стола – там, среди вилок и ложек лежала зажигалка. Пластиковая, прозрачная, с едва заметным остатком газа на дне. Он схватил её, выщелкнул жидкий огонёк, поднёс его к кончику окурка и затянулся.

Думал хорошо будет, но не пошло. Закашлявшись с непривычки, он согнулся пополам, чувствуя как из глаз брызнули слёзы. Но уже через секунду что‑то внутри – то самое, что ныло все эти месяцы, – разжалось. Никотин ударил в голову мягкой, тёплой волной. Перед глазами поплыло, ноги стали ватными, и он прислонился плечом к дверному косяку, боясь упасть. Вторая затяжка пошла легче. Третья – почти приятно. Горечь отступила, уступая место знакомому, забытому теплу, которое разливалось по телу медленно, как вода по сухому песку. Он закрыл глаза и стоял так, чувствуя, как дрожь в пальцах понемногу утихает.

Окурок дотлел почти до фильтра, Сергей затушил его, посмотрел на крошечный огрызок и аккуратно положил в жестянку из‑под кофе – туда, где когда‑то хранил драгоценные бычки. Потом вытер рот рукавом и медленно, всё ещё чуть пьяный от дыма, побрёл обратно вниз.

Был бы табак, и этот месяц не сожрал бы столько нервов. – думал Сергей спускаясь вниз, а еще он думал что Колумб, если разобраться, хороший человек. Дал людям хоть какое‑то успокоение. Когда он туда поплывёт, Сергей не знал – Анна вбивала в него знания только одной конкретной эпохи, этой, конца десятого – начала одиннадцатого века. Остальное было как в тумане. Что там за океаном, кто там живёт и когда туда доберутся европейцы, он представлял смутно. Может, через пятьсот лет. Может, раньше. А может, и никогда – если история уже пошла по другому пути.

С летоисчислением здесь было и вовсе не слава богу. Считали кто во что горазд, словно календарь это что‑то такое, непостоянное и не особо нужное.

Вот взять тех же византийцев. Они считали годы от Сотворения мира – событие, которое, по их расчётам, произошло за пять тысяч пятьсот восемь лет до Рождества Христова. Причём год у них начинался первого сентября. Не первого января, не первого марта, а именно первого сентября. Чтобы перевести такую дату на нормальный, человеческий счёт, нужно было вычитать пять тысяч пятьсот восемь, если событие случилось с сентября по декабрь, или пять тысяч пятьсот девять – если с января по август. Попробуй не запутайся. Когда кто‑то из местных упомянул «лето шесть тысяч четыреста девяносто шестое», Сергей сначала решил, что тот сбрендил. И только потом, когда ему объяснили про византийский счет, стал пытаться перекладывать эти большие цифры на привычные.

Но византийцы были ещё цветочками. На Руси вообще использовали болгарскую эру. По ней от Сотворения мира до Рождества прошло ровно пять тысяч пятьсот лет. Разница с византийской в восемь лет. И попробуй пойми, кто из них прав. Местные рыбаки, те вообще не заморачивались. Они говорили: «На Изока пришли под стены, а к Листопаду уже крепость поставили». И попробуй догадайся, что Изок – это июнь, когда кузнечики стрекочут, а Листопад – октябрь, когда листья падают. Или вот ещё: Червень – июль, от червецов, из которых красную краску добывали. Серпень – август, когда серпами жнут. Вересень – сентябрь, цветёт вереск. Грудень – ноябрь, земля смерзается в груды. Студень – декабрь. И так далее.

Сергей, когда Анна впервые перечислила ему все эти названия, только головой покрутил. Он привык к нормальному календарю, где январь – это январь, а не «Просинец» или «Сечень». Где месяцы идут один за другим, не сдвигаясь на сентябрь или март. А здесь каждый считал по‑своему. Византийцы – по каким‑то индиктам и годам от Сотворения. Русские летописцы – по годам княжения: «на пятое лето княжения Владимира». Местные – по цветению вереска и стрекоту кузнечиков. И если нужно было точно договориться о времени, приходилось переводить всё в уме. Византийское – в киевское, киевское – в местное, местное – обратно в человеческое. Это выматывало.

Выйдя из подъезда, Сергей сплюнул на землю и вздохнул. Скорее бы уж Колян домариновал свое балконное детище, а то вообще, хоть волком вой. Тут не то что уши, от такой жизни всё что хочешь свернется.

А вообще, конечно, месяц прошёл насыщенно. Можно сказать, под советским лозунгом – «даёшь пятилетку за три года». Точнее, год за месяц. Сергей, прислонившись плечом к бетонной стене у окна первого этажа, прокручивал в голове прошедшие недели и сам себе удивлялся. Они сделали столько, сколько в обычной жизни не сделали бы и за год.

Четыре драккара и императорский дромон стояли у дебаркадера, щеголяя обновками. Не всё было идеально, не так, как планировали, – вечно не хватало то меди, то парусины, то рук, – но главное сделали, корабли носились по морю с невиданной доселе скоростью и, плюясь огнём и железом, наводили жути на всех, кто попадался на пути. А попадалось немало. В первую очередь – римляне, рыскающие по морю в поисках пропавшего дромона и двух галер. Четыре стычки за месяц из которых новоявленные флотоводцы под Андреевским флагом вышли победителями. Шесть потопленных римских судов – таков был счёт. Три галеры и три лёгких дозорных корабля пошли на дно, не успев ни уйти, ни дать хоть какой‑то отпор.

Кроме флотилии, девятиэтажка за этот месяц обзавелась пушечными бастионами. Береговой комплекс, прикрывавший устье и дебаркадер, состоял из шести шестидесятимиллиметровых пушек и десятка пищалей на тумбах. Их разместили на насыпном валу, укреплённом брёвнами и глиной.

Степная сторона, обращённая к холмам, откуда осенью приходили печенеги, прикрывалась тремя пушками и семью пищалями. Их расставили у восточного и западного подъёмов.

Батарея на крыше, самая дальнобойная, могла похвастаться двумя семидесятишестимиллиметровыми пушками и тремя пищалями. Эти орудия, поднятые на высоту девятиэтажки плюс обрыв, могли достать до любого корабля, входящего в устье, и до любой точки в степи на полкилометра.

Не сказать, что прямо супероборона. Но учитывая сроки и ресурсы – лучшее из возможного.

Единственная проблема – ограниченный боезапас. Пороха не хватало теперь не из‑за отсутствия селитры, а по причине нехватки серы. Всё, что удалось скупить у купцов до блокады, было потрачено, а новых поставок не предвиделось.

А ещё готовили поход в Херсонес.

Сергей, расхаживая вдоль крыльца, вспоминал, как Анна объясняла ему про этот город. Херсонес – или Корсунь, как называли его русы, – стоял на южном берегу Крыма и был одной из главных византийских твердынь в этом море. В учебниках истории Владимир должен был взять его ещё много лет назад. Но тот, вопреки учебникам, до сих пор этого не сделал. Почему? Бог весть. Может, отвлекли печенеги. Может, не хватило сил. А может летописцы наврали, придумав то чего не было.

Анна рассказывала и объясняла много, но в основном когда Сергей возвращался домой и был уже не в состоянии усваивать информацию. Главное что он вынес из потока: Херсонес – это будущий Севастополь. Гордость русских моряков. Там, где сейчас стоят римские казармы и греческие склады, через тысячу лет будут стоять памятники Нахимову и Корнилову. Там будет базироваться Черноморский флот. И почему‑то именно это – а не индикты, не фемы, не стратиги – зацепило его сильнее всего.

Поход готовили после долгих раздумий. Письмо василевсу о «проделках» его меченосца нужно было передать так, чтобы оно дошло до адресата. Просто отправить гонца – не дойдёт. Передать через купцов – не того калибра вопрос. Оставалось одно: везти лично. Не в Константинополь, конечно, – далековато, – а в ближайший имперский порт. Херсонес подходил идеально: двести пятьдесят километров, полтора дня пути на их скоростных судёнышках, если не тормозить на ночёвку. По сути – лёгкая прогулка.

Операция, конечно, опасная. Римляне, потерявшие уже кучу кораблей, наверняка усилили патрули. И любой незнакомец теперь воспринимался как вражеский. Но ждать было ещё опасней. Если не попытаться договориться сейчас, через месяц‑другой на них навалятся со всех сторон: с моря – римский флот, из степи – хазары с печенегами, а там, глядишь, и варяги подтянутся за долей добычи.

Пленники же вели себя смирно. Они, как предполагал Сергей, уверились, что попали куда‑то типа филиала ада на земле. Держали их не в цепях, разумеется, а в комфорте – отдельные комнаты в пустующей квартире на третьем этаже, нормальная еда, чистая одежда, – и даже выгуливали под охраной вдоль частокола. Но шок первых дней забыть они так и не смогли. Сначала смерть на дромоне, потом голоса в голове, всякие непонятные штуки – так что впечатлились они весьма основательно.

На счет допросов, тут интересный момент. Зоя, когда отошла от шока, больше молчала, выдавая однозначные да/нет. Зато мечника было не заткнуть, он вообще ничего не утаивал, сдав всех кого только мог. Сергей в эти дела не лез – не его епархия, – а вот Анна была в курсе и частенько пересказывала ему подробности. Лежали они как‑то вечером на своём диване, она положила голову ему на плечо, и говорила. Сергей слушал, глядя в потолок с микротрещиной, и постепенно картина складывалась.

Василевса, по словам Феофилакта, – говорила Анна, – пугала не просто крепость. Ему докладывали о чудесах. О здании, уходящем в небо, построенном не из камня, а из застывшей сущности. О летящем на сотни метров греческом огне, о невидимых ядрах, которые сносят целые ряды воинов. В Константинополе решили, что‑либо русы заключили союз с тёмными силами, либо заполучили древние знания атлантов, либо нашли машины, оставленные языческими богами до Потопа. И самое страшное: архонт Мстислав и великий князь Владимир начали делиться этими секретами с местными. Рыбаки, ремесленники, беглые рабы стекались к ним. Если это не остановить сейчас, через пять лет новая сила распространится по всему Понту, и Византия потеряет Крым, а затем и всё побережье.

Благородная Зоя на дромоне оказалась не случайно. Это был смотр. Император задумал выдать её замуж за одного из союзных князей. Изначально её везли в Херсонес для переговоров с могущественным архонтом – с правителем Алании или, возможно, с царём Тавроскифии. Но когда пришли вести о Новороссийске, маршрут изменили. Зоя настояла сопровождать эскадру – она ищет славы и влияния, эта дева не простая голубица, а орлица, мечтающая о троне. Она хотела своими глазами увидеть чудо‑крепость и, возможно, выступить посредницей, если бы стороны вступили в переговоры.

Дальше – больше. У василевса, по словам Феофилакта, с флотом было туго. Лучшие корабли и друнгарии воевали с болгарами и арабами. Против девятиэтажки выставили то, что смогли наскрести в фемах Эгейского моря и Кивирреотов. Херсонесская эскадра насчитывала семь боевых дромонов, пятнадцать галер, девять памфилов – лёгких разведчиков – и несколько хеландий с припасами. В Константинополе стояли в резерве десять тяжёлых дромонов, но они могли выйти в море не раньше чем через два месяца – нужно было укомплектовать экипажи.

С союзниками выходило и вовсе шатко. Римляне пытались подкупить печенегов, чтобы те ударили с суши. Но хан Куря запросил слишком много золота, и сделка зависла. Если девятиэтажники предложат ему больше – он может переметнуться. Или сделает вид, что переметнулся, и ударит в спину и тем и другим. Печенегам, как выразился Феофилакт, верить нельзя.

– Ты думаешь, василевс непобедим? – процитировала Анна мечника по памяти. – Его держат за горло болгары Самуила. Но это не всё. Внутри Константинополя зреет заговор. Старая аристократия – Фоки, Склиры – ненавидит его за то, что он отодвинул их от власти. Они спят и видят, как бы посадить на трон своего человека. Если объявить, что мы держим в плену Зою, и при этом дать понять, что готовы поддержать альтернативного претендента на престол – например, кого‑то из Фок, – это вызовет в столице панику. Василевс будет вынужден не воевать с нами, а спасать трон.

Анна замолчала. Сергей полежал ещё немного, переваривая, потом хмыкнул.

– Он предлагал сдать все явки?

– Предлагал. Просил бумагу и писца. Сказал, продиктует имена, тайные знаки, всё.

– И что?

– Продиктовал, – Анна снова легла, устроилась поудобнее. – Теперь это лежит у Лидии Яковлевны. Думаем, как использовать.

Сергей закрыл глаза и представил себе этого протоспафария – напуганного, раздавленного, выкладывающего всё, что знал. С одной стороны – жалкое зрелище. С другой – кладезь информации. Теперь они знали не только численность вражеского флота, но и его слабые места. Знали, кто может стать союзником, а кто предателем. Знали, что василевс уязвим – и снаружи, и изнутри. Оставалось только распорядиться этим знанием с толком.

Он снова посмотрел на окно первого этажа. Там было по‑прежнему тихо. Выждал, прислушиваясь, вздохнул и снова возвращаясь к своим мыслям, принялся мерить шагами крыльцо.

Было ещё кое‑что. Несмотря на всю загруженность, девятиэтажники начали строить церковь. Из брёвен, но уже с обитым медью куполом. Купол пока стоял на земле – огромный, похожий на перевёрнутую чашу, он тускло блестел на солнце. Его ещё не подняли, но оставалось недолго: стены уже поставили, дня за три‑четыре уложат перекрытия, и всё – можно водружать. Конечно, церквушка небольшая, скорее часовня, но для начала – как молельное место для христиан, которых в Новороссийске было большинство, – вполне достаточно. Сергей даже икону свою туда отдал, когда собирали по квартирам. Небольшая, размером с половину листа А4, – он сам не знал, откуда она у него появилась. Кажется, Серафим Саровский.

Кроме церкви, в планах было что‑то вроде концертного зала. Среди девятиэтажников нашлось немало закончивших музыкальную школу и не забывших полученные там навыки. Инструментов хватало: гитары, баяны с аккордеонами, пара духовых – вроде саксофона, Сергей в этом не разбирался, – и даже пианино, по злому умыслу стоявшее на девятом этаже.

Генерал может и не силён в дипломатии, обладая достаточно прямым нравом, но нужды народа понимал хорошо. 'Хлеба и зрелищ, – говорил он, – вот чего не хватает здешнему населению.

– Папаша…

Сергей напрягся. Голос прозвучал словно бы у него в голове – тихий, какой‑то потусторонний. Он замер, прислушиваясь.

– Папаша! Сергей Викторович!

Он закрутил головой, не понимая, откуда идёт звук. Покурив и поймав «кайф», он так глубоко ушёл в себя, в свои мысли, что не сразу сообразил, что происходит. А сообразив, поднял голову вверх, к форточке первого этажа. Оттуда на него смотрела медсестричка Инга, молоденькая, с выбившейся из‑под косынки рыжей прядью.

– Сын у вас, Сергей Викторович! – выпалила она, сияя. – Три семьсот, богатырь будет!

Сергей стоял, задрав голову, и молчал. Сын. Вот так. Коротко и ясно. Ждал этого девять месяцев – и всё равно оказался не готов.

– Сын? – переспросил он хрипло, отгоняя вставший перед глазами образ князя Владимира с его обещанием породниться. – Вы уверены?

Девушка за стеклом рассмеялась – звонко, по‑девичьи, – и, как показалось Сергею, покрутила пальцем у виска. После чего он, всё ещё не осознавая случившегося, медленно отошёл, и по‑стариковский, не спеша, опустился на бетонную ступеньку.

Сын значит…