Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц)

Глава 4
Флаг

Но утром римский корабль ушёл. Сергей в тот момент грелся в сторожке – как раз передал ПНВ Коляну и присел к печурке, вытянув затёкшие ноги. И Колян, то ли задремал на посту, то ли просто отвлёкся на что‑то в степи – потом божился, что проверял море каждые десять минут, – но момент отплытия упустил. Когда рассвело и туман над водой рассеялся, на месте дромона уже никого не было. Только далеко на горизонте, почти у самого края видимости, белел парус. Римляне ушли тихо, без прощальных церемоний, без утреннего визита вежливости. Снялись с якоря в темноте и взяли курс на юг.

Тревогу объявлять не стали. Незачем. Вместо этого Сергей, выругавшись сквозь зубы, спустился с крыши и доложил генералу – и о ночной лодке, и о бегстве римлян. Максимов выслушал, сунул в рот пустую трубку и молча кивнул. Потом приказал собрать поисковую группу.

Сергей лично возглавил отряд. Они двинулись к западной косе – туда, где ночью он заметил лодку. Шли быстро, рассыпавшись цепью. Следы нашлись почти сразу: примятая трава, сломанный кустарник, глубокие борозды на песке. Тут явно волокли что‑то тяжёлое. А потом, у самой воды, обнаружили следы борьбы – кровь на песке, уже замёрзшая, обрывок кожаного ремня, сломанное весло.

Тут же, не откладывая, провели перекличку всего гарнизона. Выяснилось быстро: пропали двое. Дружинники Бабки, из тех, что стояли в ночном карауле у западного частокола. Оба – опытные вои, не первый год в деле. И вот – исчезли, как не было.

– Языка, значит, взяли… – задумчиво произнёс генерал, когда ему доложили о находке. Он стоял у окна в своём кабинете, глядя на море, и покусывал мундштук пустой трубки. – Хитро. Ночью высадились, сняли часовых, погрузили в лодку – и на корабль. А теперь везут в Константинополь. Допрашивать будут.

– Может, догоним? – предложил Петров. – У нас драккары шустрые, ветер попутный. До полудня нагоним.

Генерал отмахнулся, не оборачиваясь.

– А смысл? Догоним – и что дальше? На абордаж их брать? Даже если чудом возьмём – потери будут такие, что вся победа смысла не будет иметь. Допустим, потопим их. И что мы получим? Войну с Византией. А нам это надо? Вот именно. Не надо. Поэтому никакой погони. Пусть уходят.

Он повернулся, обвёл всех взглядом.

– То что они взяли языка, это плохо, но не критично. Дружинники не знают кто мы на самом деле, и если и расскажут, то только про частокол, вышки, численность гарнизона. Ничего другого из них не вытянуть, как ни пытай. Потому что сами этого не знают. Так что ущерб – минимальный. А риск – огромный. Нет. Погони не будет. Вопрос закрыт.

Генерал помолчал, прокашлялся, и продолжил – теперь уже другим тоном, сухим, уставным, каким обычно отдавал приказы.

– В связи с происшествием во вверенном мне подразделении вводится особый режим. Первое: с наступлением темноты и до полного рассвета запрещается любое передвижение за пределами укреплённого периметра. Периметр – частокол и вышки. Всё, что за ними, – зона ограниченного доступа. Ночью на берегу, в степи, у реки – чтобы никого. Часовые на постах – в удвоенном составе. Смена караула – в присутствии старшего.

Он загнул палец.

– Второе: в светлое время суток за пределы периметра выходить только группами. Минимальный состав группы – три человека. Никаких одиночек. Рыбаки, пастухи, дровосеки – все, кто по делу отлучается, докладывают старшему и получают разрешение. Без разрешения – ни шагу. За нарушение – трое суток гауптвахты.

Он загнул второй палец.

– Третье: утренняя и вечерняя перекличка всего личного состава. Утром – перед разводом, вечером – после ужина. Каждый старший по своему подразделению докладывает полковнику Петрову о наличии людей. Отсутствующие – с объяснением причин. Если кто‑то не вышел на перекличку – немедленно докладывать мне. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: после того, что случилось ночью, это не прихоть, а необходимость. Римляне показали, что могут действовать тихо, быстро и дерзко. И если они сумели снять двоих часовых, не подняв тревоги, – значит, охрана была недостаточной. Значит, нужно усиливать.

Генерал стукнул пустой трубкой о край стола и закончил:

– Режим вводится с сегодняшнего дня. Петров – подготовить приказ, довести до всех старших. Выполнять.

После насущного, Максимов затронул ещё несколько тем к которым Сергей не прислушивался, его вотчины это не касалось, и распустив совещание, попросил задержаться основной состав: Петрова, Дронова, Степана Ильича, Горохова, Сергея и Анну. Остальные потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Колян, уходя, бросил на Сергея вопросительный взгляд – тот едва заметно качнул головой: мол, потом расскажу. Дверь закрылась, в комнате стало тихо. Максимов повернулся к жене, выглянувшей из кухни:

– Вера, сделай нам чаю, будь добра. И покрепче. Разговор будет долгий.

Вера Степановна кивнула и скрылась за дверью. Генерал подождал, пока стихнут её шаги, и заговорил теперь уже совсем другим тоном, без уставной сухости.

– Я хочу, чтобы вы понимали, с чем мы столкнулись. То, что знают дружинники – а они расскажут, римляне умеют развязывать языки, – может подтолкнуть их к прямому нападению. Дружинники не знают реального положения вещей, но они знают другое: каменная крепость набита сокровищами, и римляне могут рискнуть. Тем более что силы они могут выставить не чета варягам и хазарам с печенегами.

Он обвёл всех взглядом и продолжил – медленно, словно рисовал картину.

– Представьте: тридцать дромонов на рейде. Это не драккары с горсткой воинов. Это полноценный десант. На каждом корабле – три сотни легионеров, а то и больше. Десять тысяч обученных, дисциплинированных бойцов.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

– У них есть свои машины – баллисты, катапульты. Дальность и точность – явно выше, чем у наших самоделок. Они пристреляются и подавят батарею на крыше. Потом подведут осадные башни, и под прикрытием лучников и пращников подкатят к частоколу. Наши зажигалки – это хорошо, но против осадной башни, обшитой мокрой кожей, они почти бесполезны. Потом – таран. Штурмовые лестницы десятками, со всех сторон. И вот тогда начнётся мясорубка.

Он сделал паузу, сунул в рот пустую трубку – просто по привычке, – и продолжил:

– Если мы отобьём первую атаку – хорошо. Но они не уйдут. Римляне умеют ждать. Обложат нас со всех сторон, перекроют реку и море, и будут сидеть, пока у нас не кончатся припасы. А их у нас, как вы знаете, месяца на три, не больше. Потом – голод, болезни и прочие неприятности. И вот тогда они пойдут снова, и этот штурм мы уже можем не пережить.

Он замолчал. Все сидели, переваривая услышанное. Сергей смотрел на генерала и мысленно прокручивал сценарий. Десять тысяч легионеров. Это в десятки раз больше, чем у них патронов. Даже если каждый выстрел будет попадать в цель – всё равно не хватит.

– Но это – худший сценарий, – генерал словно прочитал его мысли. – И я не думаю, что он случится завтра.

Он вернулся к столу, взял кружку с чаем, которую Вера Степановна успела принести и поставить перед ним, и сделал глоток.

Сергей, понимая, что вопрос, возможно, наивен, всё же спросил:

– А когда? Ну, если решат напасть – когда ждать?

Генерал хмыкнул, поставил кружку на стол.

– Ориентироваться надо на минимальный срок. Время, пока они доплывут до своего хозяина и вернутся обратно. Плюс время на сборы. А вот сколько это займёт – тут я пас. Анна, – он повернулся к ней, – как там с исторической точки зрения? Смогут ли они быстро обернуться и какие силы выдвинут, если решат напасть?

Анна выпрямилась, поправила челку, и заговорила – обстоятельно, как всегда, когда речь заходила о её теме.

– Давайте посчитаем. От нас до Константинополя по прямой – около восьмисот километров. Дромон идёт со скоростью пять‑шесть узлов при попутном ветре, это примерно десять километров в час. Но ветер не всегда попутный, да и ночью они, скорее всего, будут стоять. Значит, в сутки – около ста двадцати‑ста пятидесяти километров. Итого – дней пять‑шесть пути в один конец. Плюс время на доклад василевсу, плюс обсуждение, плюс сборы. Бюрократия в империи работает медленно, даже в военное время. Так что на всё про всё – минимум месяц, а скорее – полтора‑два.

Она снова поправила чёлку.

– Теперь – какие силы. Если они решат, что мы угроза, и захотят действовать наверняка, они пришлют не один дромон и не два. Речь пойдёт о полноценной эскадре. Это может быть флот фемы – военно‑административного округа. Каждая фема выставляет до десяти дромонов. Плюс императорский флот – ещё столько же. Итого – тридцать‑сорок кораблей. На каждом – от ста до трёхсот человек десанта, в зависимости от размера судна. Это морская пехота, натренированная для абордажа и высадки. Плюс лучники, плюс инженеры для осадных машин.

Она подняла глаза.

– Если они пришлют тридцать дромонов – это будет армия в шесть‑девять тысяч человек. Против наших пятидесяти бойцов и сотни ополченцев с арбалетами. Да, у нас есть огнестрел и ракеты. Но у них – численность, дисциплина и тысячелетний опыт осад. При Кремионе, например, имперский флот высадил десант и взял крепость за три дня. А это была не рыбацкая деревня с частоколом.

Она села на место.

– Так что, если они решат напасть, ждать придётся месяца два. Но когда они придут – это будет не налёт. Это будет полноценная военная операция. И готовиться к ней надо уже сейчас.

Генерал обвёл всех взглядом, постучал пустой трубкой о край стола.

– Есть мнения, товарищи офицеры?

Молчание. Все переглядывались, но никто не решался заговорить первым. Потом Дронов, сидевший у окна, негромко, почти несмело произнёс:

– Если только порох…

Генерал поднялся, прошёлся от стены к стене – три шага туда, три обратно.

– С порохом пока туго. Полковник, – обратился он к Петрову, – сколько ещё времени, пока ямы созреют?

Петров поднялся, поправил китель, кашлянул в кулак. Он всегда так делал, когда нужно было докладывать что‑то, что могло не понравиться.

– Минимум месяц, товарищ генерал. И то – это только одна, экспериментальная. С вентиляцией, с добавками, с постоянным увлажнением. Остальные – позже. Там процесс ещё идёт, бактерии только‑только размножаться начали.

Генерал пожевал губу.

– И сколько предполагаете взять с этой ямы?

– Она большая, больше десяти кубов, – Петров заглянул в планшет. – По расчётам – около двухсот килограммов селитры. Может, немного меньше, зависит от качества исходного сырья. Но есть ещё одна проблема. – Петров замолчал.

– Ну? Что за проблема? Не томи. – поторопил его генерал.

– Сера. С тем, что купили у купцов, выходит не больше десяти килограммов. Непопулярный это продукт здесь, можно сказать, по случаю торгуют. А нам, если готовить классический дымный порох, серы нужно примерно столько же, сколько селитры.

Генерал кивнул.

– Знаю. Но там, помнится, говорили, что можно и без серы обойтись? Что там за смесь такая?

Дронов оживился, подался вперёд.

– Можно, товарищ генерал. Если смешать селитру с углём без серы – смесь будет гореть, и гореть бурно. Но это будет не порох в классическом смысле, а так называемая «селитро‑угольная смесь». Она работает, мы испытывали. Плюсы: проще в изготовлении, меньше компонентов. Минусы: горит медленнее, чем порох с серой, даёт больше нагара, воспламеняется хуже. Для пушек и ружей она слабовата, давление в стволе будет нестабильным. А вот для бомб, гранат и зажигательных зарядов – вполне годится. По сути, это те же наши зажигалки, только на более мощной основе. Если серы не будет – воевать можно, но качество пострадает.

Генерал выслушал, кивнул.

– А еще какие‑то способы добычи селитры имеются?

Петров снова кашлянул в кулак, поправил очки.

– Есть, товарищ генерал. И в этом направлении тоже думаем. Селитру можно искать в природных отложениях. Например, в пещерах и гротах по побережью, где гнездятся птицы. Птичий помёт за десятилетия накапливается толстыми слоями, а из него при доступе воздуха и влаги образуется селитра. Местные её иногда собирают, но не понимают ценности – используют как удобрение или вообще не трогают. Но это поиск, а значит время, шанс наткнуться на искомое сразу конечно есть, но он минимален.

Сергей слушал и понимал: отправлять пешую экспедицию непонятно куда – дело такое, не самое удачное. Даже на лошадях. Степь кишит кочевниками всех мастей, напорешься на печенегов или хазар – и всё, каюк. Ни селитры, ни людей. А каждый человек сейчас на вес золота.

Он откашлялся и, дождавшись паузы, подал голос:

– Товарищ генерал, разрешите предложить. Пешую экспедицию посылать – дело рискованное. Но можно пройти вдоль побережья на драккарах. Идти вдоль берега, осматривать скалы, гроты. Если есть пещеры с птичьими базарами – с воды их видно. Заодно и карту побережья уточним, а то мы дальше тридцати вёрст ничего толком не знаем. И второе: давайте всё‑таки вскроем одну яму. Может, мы ошибаемся, и селитра там уже есть? Ну, хотя бы частично. Проверим – будем знать наверняка. Если процесс уже пошёл – это одно. Если нет – будем думать дальше.

Генерал выслушал, пожевал губу, переглянулся с Петровым.

– А что, дельно. Драккары всё равно без дела стоят, не найдут, так народ хоть попрактикуется.

– И по ямам, – продолжал генерал, возвращаясь к столу. – Сколько их всего?

Петров, не заглядывая в планшет, ответил сразу – видно было, что эти цифры он знает наизусть:

– Первой очереди – три, плюс экспериментальная, товарищ генерал. Второй – пять. Третьей – восемь. Итого семнадцать.

Генерал покивал медленно, словно что‑то подсчитывая в уме.

– Помню, помню… Суммарно, если верить расчётам, ожидается больше трёх тонн выход?

– Так точно, товарищ генерал. По самым скромным прикидкам – от трёх, трёх с половиной тонн селитры.

Максимов снова заходил от стены к стене, на этот раз быстрее, и в его шагах чувствовалось едва сдерживаемое нетерпение.

– Три тонны… – повторил он. – Вот где сила. Не камнемёты, не стрелы – порох. Настоящий порох. С ним мы сможем диктовать условия кому угодно. Хоть римлянам, хоть хазарам, хоть самому чёрту. – Он остановился, резко развернулся. – С остальными ямами что?

Петров тут же подобрался.

– Ещё одиннадцать штук в процессе закладки, товарищ генерал. Сами понимаете, дело не быстрое. Нужны отходы – навоз, зола, органика. Нужна известь для подщелачивания. В подвале уже половину штукатурки сняли.

Генерал остановился, развернулся.

– Понадобится – и со всего дома снимите, – отрезал он. – Хоть до бетона. Мне нужен порох, Петров. Много пороха! Чтобы каждая яма дала максимум. Чтобы мы могли встретить любой флот, любой десант. Понимаешь?

– Так точно, товарищ генерал.

– Вот и работай. Времени у нас – от силы полтора месяца. За этот срок всё должно быть готово.

– И вот ещё что, – генерал повернулся к Дронову. – Что там с орудиями? Подвижки какие‑то с прошлого доклада есть? Давай подробнее: что сделали, почему сделали, как сделали.

Дронов встал, и дождавшись кивка генерала, начал докладывать. Говорил он не спеша, обстоятельно – видно было, что тема для него не просто служебная, а глубоко личная.

– Так точно, товарищ генерал, подвижки есть. Кроме мелкокалиберных орудий и мушкетов, которые мы уже испытывали, подготовили к тестам средний калибр. Начну по порядку.

Он достал из кармана сложенный лист, расправил на столе – это был хорошо прорисованный чертёж.

– Ручные пищали и мушкеты до тридцати миллиметров. Здесь всё относительно просто. Стволы делаем из обычной полудюймовой или дюймовой усиленной стальной трубы. Идёт хорошо, без особого риска. Заглушаем казённую часть, сверлим запальное отверстие, крепим к ложу – и готово. Дальность пока скромная, но для массового ополчения – самое то. Просто, дёшево, надёжно. Эти уже можно запускать в серию.

Он перевернул лист.

– Теперь лёгкие пушки, пятьдесят‑шестьдесят миллиметров. Здесь сложнее, давление пороховых газов выше. Поэтому казённую часть усиливаем муфтой. Берём отрезок трубы большего диаметра, насаживаем сзади, завариваем. Получается утолщение в казне, где давление максимальное. Заряды, конечно, придётся подбирать аккуратно, с запасом не перебарщивать. Но в целом – рабочая схема. Ждём порох, чтобы проверить.

Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.

Дронов сложил лист и убрал обратно в планшет.

– Итого: ручные пищали готовы к серии, испытаны. Лёгкие пушки – ждут испытаний с местным порохом. Тяжелые орудия пока в процессе, но первый образец не заставит себя ждать. Думаю месяц, может немногим больше, можно будет его пощупать.

Генерал отхлебнул остывший чай, помолчал, потом похвалил Дронова, и снова повернулся к Петрову.

– Что с капсюлями? Сколько есть в запасе?

Петров покосился на планшет, но, как и прежде, ответил по памяти:

– Самих колпачков сделали много, товарищ генерал, штампуем вволю, благо материал есть. А вот начинённых пока немногим больше двух тысяч. Начиняем массой со спичек, но в планах перейти на чистую бертолетку, как только химики наладят производство. Со спичек, сами понимаете, процесс долгий, кропотливый, каждая головка – это крохи. А бертолетка даст и мощность, и скорость изготовления.

– Значит пока хватает? – коротко уточнил генерал.

– С учётом того, что огнестрел применяем только в крайних случаях, – вполне.

Сергей слушал и мысленно прикидывал. Он был хорошо знаком с ружейной темой, поэтому видел и пищали, и мушкеты, и разные варианты пушек, которые мастерили Дронов с помощниками. Что‑то он одобрял, что‑то ему не нравилось, что‑то вызывало сомнение. Но главным было то, что дело двигалось. Каждый день – новый чертёж, новый образец, новая идея.

Ещё он знал, что кроме мушкетов с примитивным дульным заряжанием пытались сделать нормальные, казнозарядные гладкоствольные ружья. Даже держал в руках прототип – правда, пока деревянный, без затвора, просто макет. Но, покрутив его, осмотрев, понял: на самом деле нет ничего невозможного. Если есть ствол, есть капсюль, есть порох – остальное вопрос времени и труда. И от этой мысли, на душе у него делалось приятно, и почти спокойно. Почти.

* * *

Так прошло ещё две недели. Две недели постоянных перекличек, пропускной системы и проклятущей сырости, которая забиралась под одежду, покрывая кожу мурашками. Небо висело низкое, серое, море штормило почти каждый день, и ветер с него дул такой, что на крыше находиться можно было только в будке, у печурки.

Нет, Сергей не жаловался. Всё, что происходило с ним, он принимал как должное. Можно сказать, даже с удовольствием. Потому что здесь, в этом диком, опасном, продуваемом всеми ветрами месте, он был нужен. По‑настоящему нужен. И эта мысль грела его лучше любой печки.

Ведь кем он был там, в том, современном мире? Один из ста сорока миллионов пронумерованных налогоплательщиков. Инвалид, списанный со счетов, забытый и государством, и обществом, и, по большому счёту, самим собой. От него ничего не зависело. Он ни на что не влиял. Есть он, нет его – что изменится? Ну, станет одной пустой квартирой больше в панельной девятиэтажке. Ну, перестанут приходить квитанции за коммуналку. Ну, может, Колян, с которым они иногда выпивали на лавочке, помянет незлым тихим словом – и всё. Никто больше не заметит. Потому что он был винтиком. Маленьким, сломанным винтиком в огромной, равнодушной машине, которая перемалывала миллионы таких, как он, не замечая потерь.

А здесь…

Здесь он – капитан Николаев. Суровый, немногословный, с опытом разведчика и репутацией человека, который не бросает слов на ветер. С ним советуется генерал. Его уважают офицеры. Его побаиваются гражданские. Его слово на совете имеет вес, и этот вес не измеряется званиями или должностями – он измеряется делами. Каждое его решение, каждое сказанное им слово влияет на судьбы людей. Не абстрактных «налогоплательщиков», не цифр в статистическом отчёте, а живых, настоящих людей, которых он знает по именам.

Вон Колян – бывший алкоголик, а теперь правая рука и верный друг. Рыбаки Божена, которые когда‑то жались от страха при виде его витязей, а теперь кланяются ему в пояс и называют «воеводой». Отроки, которых он сам предложил учить, – они уже маршируют на плацу и через пару лет станут реальной силой. Анна, которая носит под сердцем его ребёнка и каждый вечер ждёт его в их временной квартире. И даже жители Новороссийска – города, которого ещё нет на картах, но который уже существует в реальности, – все они, от мала до велика, знают: есть капитан Николаев. Он защитит. Он решит. Он не подведёт.

И от этого на душе у него делалось спокойно. Почти умиротворённо. Потому что он наконец‑то был на своём месте. И это место было здесь. В десятом веке. В панельной крепости. С мечом в ножнах и пистолетом в кобуре. И другой жизни он себе уже не желал.

– Заряжай! – скомандовал Дронов, светясь довольной улыбкой.

С самого утра они проводили стрельбы на палубе драккара. Чтобы не будоражить мирян в своём городишке, было решено уплыть подальше в море и там проверить работоспособность нового оружия с тем первым порохом, который они получили накануне. Настоящим, местным, из собственной селитры. Первая экспериментальная яма дала выход – скромный, всего несколько килограммов, но достаточный для испытаний. Порох изготавливали и раньше – из того, что собрали по квартирам. Но то были крохи, добытые реквизициями. Здесь же, в этот раз, испытывали полностью местный, «экологичный» – как пошутил кто‑то, – порошок. Серый, чуть влажный на ощупь, пахнущий навозом и углём, но горящий.

На палубе, разложенные на специальных деревянных подставках, ждали своего часа три образца. Первый – пара мушкетов стимпанковского вида. Грубые деревянные ложи, тяжёлые стальные стволы, и главное – пьезоподжиг. Никаких фитилей, никаких кремней. Простая, но хитрая система: нажатие на спусковой крючок давило по пьезоэлементу, выдранному из старых газовых зажигалок, и тот, с характерным щелчком, выдавал искру прямо в затравочную камеру. Искра поджигала порох, порох толкал пулю. Просто, надёжно, безотказно.

Рядом с мушкетами лежала пищаль из дюймовой трубы. Ствол – длинный, почти в человеческий рост, с прикладом размером с хорошее весло. Казённая часть усилена муфтой из более широкой трубы, насаженной и заваренной. Запальное отверстие просверлено аккуратно, под углом. Вся конструкция весила килограммов пятнадцать, и для стрельбы её требовалось укладывать на сошки.

Но главное орудие, на которое возлагались основные надежды, стояло на корме. Пушка. Шестидесятимиллиметровая, из срезанной с отопления трубы. Длиной около двух метров, с казённой частью, усиленной сразу двумя муфтами – одна насажена и заварена, вторая, поверх первой, закреплена стальными хомутами. Сзади – грубая, но надёжная заглушка, вкрученная на резьбе и застопоренная шплинтом. Вся конструкция была уложена в деревянный лафет, сколоченный из дубовых досок, снятых с разбитого драккара. Картечь – мелкая галька, завёрнутая в холщовый пыж, – уже была забита в ствол. Пороховой заряд – отмерен с аптекарской точностью.

Начали с неё.

– Огонь! – скомандовал Дронов и сам шагнул к запалу.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Драккар качнулся, лафет отдачей сдвинуло на полметра. Густое облако белого дыма окутало палубу, запахло серой и горелым деревом.

А в сотне метров от корабля, на серой воде, вскипела полоса всплесков. Картечь ударила веером, разметавшись по поверхности, как брошенная горсть камней. Камни вспороли воду, подняв десятки фонтанчиков. Будь там лодка – её бы разнесло в клочья. Будь там строй пехоты – лёг бы весь.

Когда дым рассеялся, Дронов, щурясь и кашляя, подошёл к пушке, осмотрел казённую часть, потрогал муфты, убеждаясь что их не сорвало. Убедившись, обернулся к Сергею, и его загорелое лицо сияло, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку.

– Работает! – гаркнул он, перекрывая звон в ушах. – Работает, капитан! Работает!

Пока пушку перезаряжали – чистили ствол влажным банником, отмеряли новый заряд, забивали пыж, – испытали остальные экземпляры. Мушкеты отработали как надо. Дронов сам приложил один к плечу, прицелился в бочонок, пущенный по волнам метрах в тридцати, и с хлопком, больше похожим на резкий кашель, чем на гром, отправил пулю точно в цель. Дерево брызнуло щепками, бочонок закрутило на месте. Второй мушкет взял Колян – выстрелил, попал почти туда же. Пьезоподжиг срабатывал исправно, осечек не было.

А вот пищаль заартачилась. Зарядили, пощелкали пьезоэлементом – пшик. Порох в затравочной камере вспыхнул, но в ствол огонь не ушёл. Прочистили запальное отверстие, попробовали снова – то же самое. Дронов выругался сквозь зубы, велел отложить «эту дуру» до выяснения.

Следующим пунктом была проверка стрельбы снарядом, представлявшим из себя ровный овальный камень‑окатыш. Его забили в ствол поверх пыжа, пристукнули банником. Дронов собственноручно навёл пушку, чуть задрав нос к небу – чтобы по настильной, значит, – и, отступив на шаг, поднёс тлеющий фитиль к запалу.

Грохнуло.

Драккар вздрогнул всем корпусом, мачта качнулась, с палубы полетели щепки – вырвало кусок из упора лафета. Густое белое облако окутало корму, и в этом облаке, прорезая его, с низким, утробным воем ушёл в небо снаряд. Он летел, кувыркаясь, оставляя за собой едва заметный дымный след, – чёрная точка на сером фоне низких туч. Сергей, прищурившись, провожал его взглядом, машинально считая секунды. Одна, две, три…

Камень упал в воду метрах в четырёхстах от корабля. Не меньше. Столб брызг поднялся выше мачты, и только через пару секунд донёсся глухой, отдалённый шлепок.

Дронов опустил фитиль, выдохнул, обернулся к Сергею, который стоял, привалившись к борту, и молча смотрел на расходящиеся по воде круги.

– Четыреста, не меньше! – хрипло проговорил Дронов, перекрывая звон в ушах. – А если заряд увеличить… если снаряд покруглее… можно и до полукилометра дотянуть.

Сергей кивнул. Полкилометра – это уже серьёзно. Это значит, что любой корабль, входящий в устье, можно встретить задолго до предельной дальности камнемета.

– Корабль! – закричал один из команды, тот, что сидел на носу с биноклем.

Сергей обернулся, прищурился. Ну точно. Парус, даже два. На сером фоне низких туч они выделялись отчётливо – белые, раздутые ветром пятна. И шли наперерез, явно заметив драккар и решив проверить, кто это тут бахает посреди моря.

– Все на вёсла! – рявкнул Бородин, перекрывая шум. – Парус ставить! Живо!

Палуба взорвалась движением. Гребцы, только что сидевшие без дела, бросились к скамьям, расхватывая вёсла. Заскрипели уключины, застучали древки. Парусная команда рванула фалы, и тяжёлое полотнище поползло вверх по мачте, хлопая и надуваясь под ветром.

Сергей, не раздумывая, занял место на ближайшей скамье. Рядом плюхнулся Колян, вытирая пот со лба. Гребцов не хватало. На сорок скамей – хорошо если полтора десятка человек.

– И‑и… раз! – выкрикнул Бородин, задавая ритм.

Вёсла опустились в воду, драккар дёрнулся, набирая ход. Сергей налёгал на весло, чувствуя, как деревенеют мышцы спины и плеч. Холодный воздух рвал лёгкие, пот заливал глаза.

– И‑и… раз!

Новый гребок. Ещё один. Ещё. Драккар разгонялся. Но медленно, слишком медленно. Те два паруса на горизонте были уже ближе, и Сергей, бросая короткие взгляды через плечо, видел, что это не торговцы. Слишком быстро идут. Слишком уверенно.

– И‑и… раз! – голос Бородина звучал ровно, но в нём уже слышалось напряжение.

Сергей грёб, стиснув зубы, и мысленно считал. Если повезёт – успеют оторваться. Если нет… что ж, у них есть пушка.

Спустя полчаса стало понятно: не уйти. Ветер был попутный, парус тянул исправно, вёсла взбивали воду в пену, но те два корабля шли быстрее. Намного быстрее. И с каждой минутой становились всё ближе, всё отчётливее.

Сергей, уступив весло кому‑то из команды, стоял на корме и смотрел. Это были не дромоны – слишком малы, слишком узки. Но и не торговцы. Боевые галеры римлян, лёгкие и быстрые, построенные специально для патрулирования и перехвата. Длиной метров двадцать пять, не больше, с одним рядом вёсел и одной мачтой. Носы острые, с таранами, обитыми медью, – такие тараны пробивали борт, как консервный нож. Паруса – полосатые, красно‑белые, – надуты туго. На верхушках мачт поблёскивали бронзовые орлы.

На палубах было людно. Сергей видел щиты, выстроенные вдоль бортов, – большие, прямоугольные, римские скутумы. Видел блеск шлемов и наконечников копий. Не просто матросы, – легионеры. Морская пехота, обученная для абордажа. И они явно рванули на перехват.

– К бою! – громким, но спокойным голосом скомандовал Бородин. – Стрелкам – на нос и корму! Дронов, готовь пушку!

Команда двигалась без паники. Обречённости в лицах Сергей не видел, и знал причину этому спокойствию, – даже без пушки, пять карабинов и столько же гладкоствольных ружей, плюс пистолеты у офицеров – сила. Правда, бой на воде – это совсем не то, что на суше. Здесь не спрячешься за частокол, не отсидишься на балконе, поливая врага огнём сверху. Здесь корабли сойдутся борт к борту, и нападающие до последнего будут прятаться за щитами, а потом полезут на абордаж. И ещё луки. Римские стрелки стояли на носу, и Сергей видел, как они уже накладывают стрелы на тетиву. Стрела, конечно, не пуля, но тоже дура. Попадёт в горло или в глаз – и всё, каюк.

Бородин крикнул:

– Поднять флаг!

Сергей посмотрел на него, зажмурившись от ветра. Ему показалось что этот приказ прозвучал не как формальность, а как вызов. Двое матросов, стоявших у мачты, развязали фал, и тяжёлое полотнище Андреевского флага поползло вверх. Белое поле, перечёркнутое синим косым крестом. Сшитый пока в единственном экземпляре, по приказу генерала, он хлопнул на ветру, развернулся во всю ширь, и Сергей, задрав голову, вдруг почувствовал, как внутри что‑то сжалось. Сейчас это был не просто флаг – символ. Здесь, в десятом веке, в чужом море, на трофейном драккаре, под этим флагом они принимали свой первый морской бой. И отступать не собирались.