Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 49 страниц)

Сергей заметил, как дёрнулся уголок рта Владимира, как напряглись пальцы, лежавшие на столе. Казалось, князь сейчас отмахнётся. Бросит что‑то резкое, грубое. Но он не бросил. Что‑то его удержало. Может быть, спокойный, прямой взгляд мальчика. Может быть, память о том, как его самого дразнили в детстве. А может – просто усталость. Долгая дорога, долгая жизнь, в которой было слишком много войн и слишком мало покоя.

Сергей поднялся и, положив руку парню на плечо, негромко произнёс:

– Великий князь, позволь представить тебе твоего внука. Сына Мстислава. Того, что полгода назад был ранен стрелой. Наши лекари выходили его. Теперь он учится здесь, вместе с другими отроками.

Владимир молчал. Потом медленно, очень медленно подошёл ближе. Вгляделся в лицо.

– Володимер, – произнёс он негромко. – А ведь я тебя иным запомнил. А ныне – вон ты каков стал.

Он помолчал, вглядываясь в спокойные глаза мальчика, и усмешка тронула его губы.

– Помню, как мне донесли: сын, мол, у Мстислава родился. От рабыни. Имя дали – Володимер. Я тогда велел записать в помянник, а про себя подумал: ну, ещё один робичич в нашем роду. Ноша, да не моя. А выходит – и моя тоже.

Он снял руку с плеча, выпрямился и заговорил громче, уже не только для мальчика – для всего зала, для Сергея, для ближников:

– Слушай же, Володимер Мстиславич. Ты – кровь моя, и того не изменить. То, что мать твоя из полона, – правда, и я от тебя её не спрячу, да и ты не прячь. Но запомни: не мать красит воина, а воин – мать. Меня самого до седых волос робичичем кликали. Так что клейма на тебе нет. Есть только имя. Княжеское имя, которое ты носишь. И если ты хоть вполовину таков, какой есть твой отец, – позора в том имени не будет.

Мальчик всё это время смотрел князю прямо в глаза, не кланяясь и не отводя взгляда. И когда Владимир замолчал, он ответил так, как требовал обычай, – с достоинством, без подобострастия, но и без дерзости:

– Челом бью, великий князь. Служить тебе буду, как отцу служил. Володимером наречён – Володимером и останусь. А про мать… – он впервые запнулся, но голоса не понизил, – про мать я и сам помню. Её молитва меня от той стрелы подняла. Не посрамлю ни её, ни тебя.

Владимир долго смотрел на него, потом вдруг коротко, по‑стариковски, кивнул и, повернувшись к Сергею, бросил уже будничным, почти ворчливым тоном:

– Ты, я гляжу, не только лекарей сыскал, а и отрока выправил. Добро. Вели ему место за столом дать. Не на конце – поближе. Пусть привыкает к княжескому хлебу.

И, отходя, добавил негромко, так, чтобы слышал только Сергей:

– Как в зеркало глянул.

Володя – а так его называли девятиэтажники, на современный манер, – сел посредине стола. Дружинники подвинулись без лишних слов, освобождая место, и мальчик скромно уставился в свою тарелку. Ел он аккуратно, не спеша, не жадничая, хотя было видно – проголодался.

Сергей наблюдал за ним краем глаза. С этим парнем он за последние месяцы общался частенько – на разные темы, от военного дела до устройства Вселенной. Тот оказался необычайно умён, даже без скидок на «время». Впитывал знания, как губка, задавал вопросы, от которых иной взрослый впал бы в ступор. Учителя, в том числе Анна, выделяли его среди прочих отроков. Конечно, высшую математику или физику ему не давали, но базовый уровень он освоил «на ура». Бегло читал на современном русском, говорил почти не теряясь, лишь изредка запинаясь на длинных словах. Немного знал греческий, быстро считал в уме. И отдельно, с каким‑то почти болезненным любопытством, интересовался астрономией. Анна показывала ему звёздное небо через телескоп, и мальчик был потрясён до глубины души – не испуган, нет, а именно потрясён. Он долго расспрашивал, почему звёзды движутся, почему планеты не падают, почему Луна меняет форму.

Сергею он нравился. В нём чувствовался стержень. Та внутренняя ось, которая не гнётся под давлением и не ломается от ударов. Сергей знал, таких людей – единицы. И если после всего курса обучения Володя станет князем, история точно пойдёт по новому пути. Не потому, что он будет знать больше других. А потому, что он будет думать иначе. И это, пожалуй, было самым главным оружием, которое они могли дать этому миру.

Глава 7
Пир и мир

Гости ели и пили с достоинством. Даже когда атмосфера за столом превратилась в совсем «домашнюю», никто не напился – хотя было чем, спиртное выставили в ассортименте: и греческое вино, и местная медовуха, и даже маленький кувшинчик самогона, уже из местного сырья. Но дружинники, поглядывая на князя, пили умеренно, а сам Владимир и вовсе ограничился парой глотков.

Разговоры разговаривали интересные. Сергей даже удивился, выявив, насколько разные Мстислав и отец его, Владимир. Первый был горяч, быстр, насмешлив – воин до мозга костей. Этот – тяжелее, основательнее, думал прежде, чем говорить. Постепенно, с общих тем – о погоде, о дороге, о том, хорош ли урожай в этом году, – разговор перешёл на совсем неожиданные для Сергея вещи.

– Ты мне вот что скажи, – начал Владимир, пододвигая к Сергею чашу с мёдом, – ромеи, когда стены ставят, камень на известке кладут, что от воды крепче кости делается. Я велел ту известку в Киев везти. Но мало привезти – надо уметь печи разжечь, камень дробить, раствор мешать по науке, а не как бабы тесто на блины. У тебя, я гляжу, люди грамотные есть. Сможете ли наладить такое?

Сергей задумался на секунду. Сам он не был докой, но знал что дело это не хитрое, и вполне реальное.

– Сможем, – ответил он. – Если нужно – научим твоих людей.

Володя, сидевший рядом, вдруг подал голос:

– Княже, здесь и кирпич свой обжигают. Я видел: берут глину, месят, в формы заливают, потом в печь. Кирпич выходит ровный, крепкий. Лучше, чем из камня.

Владимир посмотрел на внука с интересом, потом снова перевёл взгляд на Сергея.

– Про кирпич слышал. Говорят, ромеи тоже так строят. Но у них секреты, а вы, я гляжу, их не таите. Это хорошо. Теперь о другом. – Он помолчал, покрутил чашу в пальцах. – Ещё сказывали мне, будто есть у вас составы такие, что сами вспыхивают. И будто можно соль каменную в кипятке развести, выпарить – и будет пыль, что лучше угля огонь раздувает. Есть ли у тебя люди, что в этом толк знают?

Сергей чуть не поперхнулся. Селитра. Князь говорил о селитре. Откуда? Неужели сам додумался?

– Есть, – ответил Сергей осторожно. – У нас есть люди, которые знают толк в таких составах. И соль каменную выпаривать умеют. И пыль ту получать. Но это знание – как меч. В хороших руках – защита. В плохих – беда.

– Любое знание таково, – кивнул Владимир. – Я не прошу тебя открыть мне секреты. Я хочу понять, можно ли с вашей помощью наладить такое в Киеве. Не сейчас – потом. Когда придёт время.

– Можно, – сказал Сергей. – Когда время придёт – научим.

Владимир откинулся на лавке, побарабанил пальцами по столу. Потом вдруг усмехнулся, покосившись на часы с кукушкой, которые всё ещё висели на стене.

– И последнее. Попы твердят: «круг луне», «индикт», «от сотворения мира»… Я эти числа слушаю – в голове звон. А ты мне скажи, как люди звёздные пути считают? Какая в том польза для смерда и для воина? Мне нужно, чтобы урожай знали сеять вовремя и чтобы корабли в море не терялись. Твои люди звёздные книги читают или только на греческой мудрости сидят?

Сергей не успел ответить – Володя заговорил первым.

– Читают, княже! У них труба есть – телескоп называется. В него звёзды видно так близко, будто рукой подать. И Луна там не гладкая, а в горах и ямах. И планеты движутся по своим кругам, и всё это можно посчитать наперёд. У них есть книги, где написано, когда будет затмение и где взойдёт та или иная звезда. Я сам видел! – Он осёкся, сообразив, что говорит слишком горячо, но Владимир уже смотрел на него с прищуром.

– Затмение, – медленно проговорил он. – Ты хочешь сказать, что можно знать наперёд, когда солнце погаснет?

– Можно, – тихо ответил Володя. – Это не чудо. Это просто счёт.

Владимир перевёл взгляд на Сергея, и в этом взгляде читалось что‑то новое. Он словно прикидывал, сколько ещё таких знаний хранится в этой странной крепости и какую цену они могут иметь для его державы.

– Счёт, – повторил он задумчиво. – Значит, звёзды можно считать, как овец в стаде. И знать, когда волк придёт. – Он помолчал. – Это хорошая наука.

Они ещё долго говорили с князем. Разговор тёк неторопливо, перескакивая с одного предмета на другой – от строительства стен до выплавки железа, от выплавки железа до устройства государства. Сергей отвечал, как умел, – коротко, по существу, стараясь не вдаваться в детали, которые сам понимал не до конца. Но когда ему не хватало словарного запаса – а это случалось часто, особенно в описании сложных вещей, – на помощь приходил Володя.

Мальчик объяснял то, что Сергей не мог выразить словами древнего языка. Он уже знал и современные термины, и их примерные аналоги в здешней речи. Получалось не всегда гладко, но вполне успешно. Владимир слушал внука с тем же вниманием, что и Сергея, и в его глазах читалось не только любопытство, но и растущее уважение. Не к знаниям – к тому, как мальчик их подаёт. Спокойно, без бахвальства, с достоинством.

Разговор снова зашёл о звёздах. Владимир, отхлебнув чаю, задумчиво произнёс:

– Вот ты всё про звёзды говоришь. Я и сам на них глядел, чтобы не сбиться в пути. Но что делать, коли дождь или туман на неделю? Как тогда корабли в море не теряются?

Сергей переглянулся с Володей, и тот едва заметно улыбнулся.

– Есть один способ, князь, – сказал Сергей, отставляя кружку. – Он не от звёзд зависит и не от солнца. Дай мне обычную швейную иглу и кусок того чёрного камня который железо к себе тянет.

Владимир нахмурился, недоверчиво покосился на Сергея.

– Магнит‑камень? Тот, что греки «геркулесовым» зовут? Есть такой. – Он хмыкнул. – Но игла… это по‑бабьи. Ты что задумал?

– Если потереть иглу о тот камень, она начнёт чуять север, – спокойно ответил Сергей. – Её кладут на щепку в миску с водой. Как бы ни качало ладью, щепка повернётся, и игла укажет, где восход, а где закат, даже в самую чёрную ночь.

Владимир долго молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву.

– Игла, что чует север… – медленно проговорил князь. – Не колдовство ли? Или тоже наука?

– Тоже наука, – вставил Володя. – Я сам пробовал. Работает.

Владимир перевёл взгляд на внука, потом снова на Сергея. И, словно приняв какое‑то решение, кивнул.

– Если правду говоришь – вели делать. Но чтобы о том молчали до времени. Кто море в тумане видит, тот и войну выигрывает.

Сергей кивнул. Он понимал: этот разговор – не просто обмен любезностями. Это была сделка. Негласная, не скреплённая клятвами, но оттого не менее прочная. Князь киевский только что получил ещё одну причину считать Новороссийск не врагом, а союзником. И, возможно, самым ценным из всех.

Дверь отворилась без стука – просто распахнулась, и на пороге встал генерал.

Сергей обернулся на звук и замер с кружкой в руке. За полгода он привык видеть Максимова либо в парадном кителе с орденами, либо в тулупе и ушанке. Сейчас на генерале был доспех. Не тот трофейный хлам, что валялся в арсенале и который раздавали ополченцам, а нечто, над чем умельцы корпели последние месяцы в мастерской.

Основа была варяжская – длинная кольчуга из мелкого, двойного плетения, до середины бедра. Но поверх неё, на плечах и груди, лежали пластины воронёной стали, глубокого сине‑чёрного цвета. Каждая пластина крепилась к кожаной основе потайными заклёпками, и Сергей, присмотревшись, понял, что это не просто железо. Пластины покрывал слой серебра – тонкий, ровный, без единого пузырька, какой получается только при гальванике. Похоже что умельцы впервые в этом мире нанесли гальваническое покрытие на боевой доспех.

Серебро было матовым, не слепящим, но в свете свечей и масляных ламп оно будто впитывало огонь и отдавало его обратно мягким, лунным сиянием. По краям каждой пластины шла гравировка – тонкая, механически ровная, явно сделанная бормашиной, а не резцом: переплетающиеся змеи, скандинавский орнамент, который местные признали бы за свой, но исполненный с недостижимой для них точностью.

Нагрудная пластина, самая широкая, несла на себе двуглавого орла – не геральдического, стилизованного, а живого, хищного. Орёл был вырезан из листа латуни и приклёпан поверх стали. Глаза его горели искусственными рубинами, явно выдранными из какой‑то бижутерии.

Наплечники – широкие, изогнутые по форме дельтовидной мышцы – крепились к кольчуге кожаными ремнями с серебряными пряжками. На каждом наплечнике – по три продольных валика, отполированных до блеска и покрытых лаком, чтобы не тускнели. Наручи и поножи повторяли анатомию: не грубые трубки, а гнутые по руке и голени пластины, схваченные шарнирами. Каждый шарнир – ювелирная работа, выточенная из латуни на токарном станке.

Шлема на генерале не было. Он держал его в сгибе локтя – высокий, варяжский, с полумаской и бармицей. Но и его умельцы переделали. Вместо грубых прорезей для глаз – аккуратные, овальные вырезы, обведённые серебряным кантом. На навершии шлема сидел литой орёл с расправленными крыльями, отлитый из переплавленного серебра.

Плащ был новым – чёрным, подбитым алым шёлком, с золотым шнуром на груди. Он спадал с плеч тяжело, как знамя. Генерал шагнул в зал, и свет люстры дрогнул на серебряных пластинах. Дружинники князя, только что расслабленно сидевшие за столом, разом подобрались. Сам Владимир выпрямился на лавке, и его лицо, только что добродушное, стало оценивающим.

Максимов подошёл к столу, кивнул Сергею и остановился напротив князя. В наступившей тишине было слышно, как в углу тикают часы.

– Здрав буди, великий князь, – произнёс генерал низким, рокочущим голосом. – Я – Пётр. Князь этой крепости. Рад видеть тебя в добром здравии.

Владимир медленно поднялся. Два правителя стояли друг напротив друга – один в алом плаще и золочёной кольчуге, другой в воронёной стали и серебре. Князь был выше ростом, но генерал – шире в плечах, тяжелее, и доспех его казался не просто бронёй, а чем‑то мистическим, божественным.

– И я рад, – ответил Владимир, вглядываясь в лицо генерала. – Наслышан о тебе. Теперь вижу: не врали. У тебя доспех, как у василевса, а люди твои говорят, что ты сам из простых воинов вышел.

– Из простых, – кивнул генерал. – Но здесь, – он обвёл рукой зал, – мы все вышли из простых.

Он опустился на лавку – не во главе стола, где сидел Владимир, а рядом, оставив главенство гостю. Сергей подвинулся, уступая место.

Дождавшись когда генерал усядется, сел и Владимир, помолчал немного, отпил из кружки и заговорил – теперь уже не так, как с Сергеем.

– Твои люди умеют многое, – начал он. – Я видел крепость. Видел отроков, которых вы учите. И хочу понять, чего хочешь ты. Для себя. Для своих людей. Мы – соседи, и соседи надолго. Хочу знать, будете ли вы мне братьями или станете ещё одной занозой, которую придётся терпеть.

Максимов выслушал, не перебивая. Потом ответил.

– Мы не ищем чужого. Нам не нужны твои земли, твои города. У нас есть всё, что нужно для жизни, и мы никуда не уйдём. Но мы не отшельники и не прячемся за стенами. Мы будем торговать. Будем учить тех, кто захочет учиться. Будем защищать тех, кто попросит защиты. И будем бить тех, кто придёт к нам с мечом.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Ты спрашиваешь, будем ли мы братьями? Я отвечу так. Брат – это тот, кто не ударит в спину, когда ты отвернёшься. Брат – это тот, кто даст воды, когда ты изнемог. Мы не просим у тебя ничего, кроме мира. Но если мир будет – ты получишь больше, чем дают союзы. Ты получишь знания, которых нет ни у кого. Ты получишь оружие, от которого бегут целые рати. Ты получишь крепость, которая прикроет твой южный край от любого врага. И всё это – просто за то, чтобы мы жили здесь и делали то, что умеем.

Владимир выслушал молча. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву. Потом он усмехнулся в бороду.

– Ты говоришь как купец, который знает цену своему товару. Но я не торгуюсь. Я предлагаю скрепить наш уговор так, как скрепляют уговоры между равными. Не кровью и не клятвами на мечах – это для воев. Я предлагаю породниться. У тебя есть дочь? Или внучка? Отдай её за моего сына – и будем единым родом. А нет дочери – так, может, есть женщина в твоём роду, которую ты хочешь выдать за князя?

Генерал покачал головой.

– У меня нет дочерей, великий князь. И внучек нет. Я здесь – как отец для всех, но родных детей Бог не дал.

Он помолчал, бросил короткий взгляд на Сергея и вдруг сказал:

– Но вот воевода. Он – моя правая рука. Ты уже знаешь его. Он спас твоего сына. Он учит твоего внука. Он сражался за нас и за тебя. И у него скоро родится сын. Если тебе нужен родственный союз – породнись с ним. Отдай какую‑нибудь из своих дочерей за его сына, и это будет та же связь, что и через меня. Я слово даю.

Сергей поперхнулся воздухом. Он сидел, глядя на генерала, и не верил своим ушам. Вот так, без предупреждения, без спроса – взять и выставить его нерождённого сына – да и сына ли? Разменной монетой в большой политике? У него внутри всё напряглось. Но он смолчал. Не стал перечить, не стал вставлять слово поперёк. Потому что понимал – не время.

Владимир перевёл взгляд на Сергея и долго смотрел на него. Потом кивнул – не спеша, с тем же выражением, с каким до этого разглядывал доспех генерала. Оценивая.

– Это хорошая мысль, – произнёс он наконец. – Моя младшая дочь Предслава ещё не просватана. Если у твоего воеводы родится сын – пусть будет так. Я дам за ней хорошее приданое. И тогда мы станем одним родом.

Он протянул руку через стол. Генерал пожал её – крепко, по‑мужски. Потом Владимир повернулся к Сергею и точно так же протянул руку ему. Сергей пожал княжескую ладонь, всё ещё ощущая лёгкий звон в ушах.

– Значит, договорились, – подытожил Владимир и снова взялся за кружку. – А теперь расскажи мне, князь, как твои люди делают тот красный кирпич. Я видел ваши печи. Это не простая глина. Там какая‑то добавка, иначе бы он трескался. Что вы в неё кладёте?

Максимов усмехнулся, и разговор покатился дальше – уже без прежнего напряжения, как между своими. Говорили о песке и извести, о температуре обжига, о том, как рубить шахту для добычи глины. Сергей слушал вполуха, всё ещё переваривая то, что только что случилось. Его сын – ещё не рождённый, даже не названный – только что был помолвлен с княжной. И это было настолько невероятно, что он просто сидел и молча пил чай, глядя на огоньки свечей.

* * *

Князь гостил ещё три дня.

Для Сергея эти дни слились в один бесконечный, выматывающий марафон. С утра, едва рассветало, Владимир уже был на ногах – свежий, цепкий, жадный до всего, что можно посмотреть и пощупать. И Сергей, как правая рука генерала, вынужден был таскаться с ним по всем мастерским, от домны до кузницы, от кузницы до кирпичного заводика, от кирпичного заводика до дракаров.

Князь вникал во всё. Он не просто смотрел – он задавал вопросы, от которых у мастеров порой округлялись глаза. Сколько частей песка на часть извести? Почему воздух в домну подаётся снизу, а не сбоку? Как долго выдерживать кирпич в печи и при каком жаре? Сергей переводил, уточнял, сам порой лез в записи, которые ему оставляла Анна. К полудню голова гудела, ноги ныли, а князь только входил во вкус.

После обеда начиналось второе испытание – пир. Не тихие посиделки за чаем, как в первый день, а полноценный, расширенный, с дополнительными лицами. Владимир приглашал за стол своих ближних воевод – тех, что помоложе и покрепче. Генерал выставлял офицеров. Главное соревнование – кто больше выпьет.

Сергею тоже приходилось. Не много, не до дна – но постоянно. Таков был ритуал: каждый тост, каждую здравицу, каждый новый гость за столом требовал хотя бы глотка. И он глотал – вино, местную медовуху, – и к вечеру в голове стоял туман, а язык начинал заплетаться.

Финал был всегда одинаков. Дружинники князя, ещё вчера державшиеся с достоинством, к полуночи накидывались в дрова. Кто‑то спал, уронив голову на стол. Кто‑то мычал песни, которых никто не понимал. Один, самый молодой, пытался достать кукушку из часов, пока не рухнул на лавку. Князь пил наравне со всеми, но оставался твёрд – только глаза краснели да голос становился ниже. Рядом с ним всегда сидели двое‑трое трезвых ближников, которые в рот не брали хмельного и следили за порядком. Офицеры девятиэтажки держались по‑разному. Горохов напивался, но оставался весел. Дронов мрачнел и начинал чертить какие‑то схемы прямо на столе, тыча пальцем в пятна от соуса. Петров аккуратно опрокидывал рюмку, «крякал», и молчаливо зыркал по сторонам. Колян, – а он тоже как‑то просочился, тихо сползал под стол и спал там, свернувшись калачиком, пока его не вытаскивали за ноги.

Сергей держался до последнего, но на третью ночь сдался. Его растормошила Анна – он даже не заметил, как она вошла. Взяла за плечо, встряхнула.

– Идём.

Он поднялся, кивнул князю – Владимир махнул рукой, мол, ступай, воевода, – и, шатаясь, побрёл в их временную квартиру. Упал на лежанку, не раздеваясь, и провалился в темноту.

На четвёртый день гости отбыли.

Собирались недолго. Княжьи дружинники, мучимые похмельем, строились неровной колонной, кутаясь в плащи. Кони фыркали паром, переступали с ноги на ногу. Сергей стоял у ворот, накинув тулуп поверх кольчуги, и ждал, пока закончатся прощания.

Владимир вышел последним. Он был в том же алом плаще, но без шлема – седые волосы схвачены простым кожаным ремешком. Остановился напротив генерала, обменялся с ним короткими словами – Сергей не слышал, о чём они говорили, но видел, как оба кивнули, потом обнялись.

Уже шагнув к коню, князь неожиданно повернулся к Сергею. Подошёл вплотную – так, что стал слышен запах конского пота и дыма, въевшийся в плащ.

– Береги сына, воевода, – сказал он негромко. – Я своё слово держу.

Сергей молча кивнул. Владимир хлопнул его по плечу – тяжело, по‑мужски, – и, развернувшись, пошёл к коню.

Колонна тронулась. Застучали копыта о мёрзлую землю, зазвенело железо, захлопали на ветру знамёна. Сергей стоял у ворот и смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за гребнем холма. Потом медленно, не торопясь, побрёл к дому. В ушах ещё стоял гул вчерашнего пира, в висках – тупая, ноющая боль. Но на душе было спокойно.