Текст книги "Девятиэтажка. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 49 страниц)

Девятиэтажка 3

Глава 1
Начало

Сергей сидел на Лене, и кобыла, против обыкновения, стояла смирно. То ли чувствовала важность момента, то ли просто устала, проделав под седлом долгий путь. Он рассеянно потрепал её по гриве и обвёл взглядом холм, на котором они выстроились.

Рядом, на вороных княжеских конях, замерли Владимир и Мстислав. Великий князь смотрел на городские ворота с тем же прищуром, который Сергей помнил по их первой встрече. Мстислав, напротив, улыбался открыто, почти по‑мальчишески. Чуть поодаль, на гнедом жеребце, высился генерал Максимов. В парадном доспехе, с орлом на груди, выглядел он очень солидно, хотя чувствовалось что он устал, ибо верхом передвигаться не любил. За их спинами, насколько хватало глаз, стояли полки нового строя – ровные шеренги, ощетинившиеся пиками и стволами пищалей. На рейде, в утренней дымке, покачивались три десятка вымпелов.

Ворота Херсонеса медленно, со скрипом отворились. Из них вышла процессия – городские старшины, священники с иконами, военачальники без оружия. Впереди, с непокрытой головой, шёл стратиг фемы. В руках он нёс большой железный ключ на бархатной подушке. Он остановился перед Владимиром и, преклонив колено, протянул ключ. Великий князь принял его молча, с достоинством, и передал Максимову. Генерал взвесил ключ в руке, хмыкнул и сунул в седельную сумку.

Корсунь, которую в той, другой истории Владимир осаждал долгие месяцы, сдалась без единого выстрела, просто потому, что людям перекрыли воду. Знания, принесённые из двадцать первого века, сработали быстрее и чище любого тарана.

Сергей смотрел на стратига, и перед его глазами проплывали картины минувшего года. Год. Всего один год. А кажется – вечность.

Он вспомнил Тмутаракань. Дым, кровь, крики. Вадим, падающий внутрь каре с пробитой грудью. Степан Ильич, зажимающий стрелу в плече. Свой собственный, почти нечеловеческий рывок, когда он, оставшись без щита, ринулся вперёд, прощаясь с жизнью. И лицо Бородина, возникшее над ним, когда он очнулся.

Потом был долгий путь обратно. Качка, боль в простреленном плече, бред, в котором он то разговаривал с Анной, то спорил с покойным Вадимом. Дальше – Новороссийск. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, такая родная, что у него, сурового мужика, прошедшего две войны, защипало в глазах. И Анна, выбежавшая навстречу.

Потом родная квартира, и сын. Сергей усмехнулся про себя. Анна всё же определилась, остановившись на Мирославе, и он согласился. В конце концов, имя и вправду хорошее.

Он скосил глаза влево, где на фланге стояли его витязи. Вернее, те, кто от них остался. Вадима не было – его тело сожгли на погребальном костре ещё в Тмутаракани, и Сергей сам стоял у огня, глядя, как пламя пожирает доспехи друга. Магомед больше не воевал, полностью переключившись на металлургию – там его знания были нужны куда больше, чем его дубина. Цой остался дома: в том бою он получил тяжёлое ранение и до сих пор передвигался на костылях. Артём, живой и невредимый, сидел на коне с каменным лицом. Рядом с ним – Нурлан, командовавший тремя сотнями перешедших на их сторону печенегов.

Потери были страшные. Из тех восьмидесяти пяти, что высадились с первого драккара на берег Тмутаракани, больше половины остались лежать в чужой земле. А от всего гарнизона – дружинников, ополченцев, княжеских гридей – к концу боя уцелела едва ли четверть. Тела свозили телегами, и погребальные костры не тухли целых два дня.

Он перевёл взгляд на море и вспомнил верфи. Три десятка вымпелов. Половина из них – новенькие, с иголочки, с латинскими парусами, медной обшивкой днищ и пушками. А когда понадобилось идти вверх по мелким рекам, где глубокосидящие драккары были бесполезны, Бородин придумал канонерки. Плоскодонные, широкие, неповоротливые – настоящие корыта, способные ползти по мелководью, где любой другой корабль сел бы на мель. На носу каждой стояла тяжёлая пушка, и экипаж из двух десятков человек помещался в низкой дощатой надстройке, прикрытой от стрел. Впервые их опробовали на Дону, когда передовой отряд ушёл в разведку к хазарским землям. Две канонерки, тащась против течения, попали в засаду: с берега ударили лучники, и степняки попытались взять их на абордаж. Но картечь порешала, и после этого хазары прозвали их «речными драконами». С тех пор канонерки ходили по Дону беспрепятственно, расчищая путь для будущего похода.

Трофейные дромоны, захваченные в Тмутаракани и позже, переоснастили: сняли тараны, усилили такелаж, поставили орудия. И теперь этот флот, выстроившийся на рейде, внушал уважение даже видавшим виды морякам оттуда, из прошлой жизни.

Сергей вспомнил вторую домну, заработавшую через три месяца после Тмутаракани. Её сложили из своего же кирпича, на своём же цементе, с огромными кожаными мехами, которые, обливаясь потом, день и ночь крутили трофейные степные лошадки. Печь гудела так, что её было слышно за версту, и выбрасывала в небо столб густого чёрного дыма. А потом геологическая партия, ушедшая на восток, нашла каменный уголь. Настоящий, жирный, дающий жар вдвое сильнее древесного. На Донбассе, у обнажения пластов, заложили первую штольню. Теперь уголь возили телегами до кораблей, а там по воде до дома. Плюс третья домна, которую строили уже с прицелом на новое топливо, обещала быть вдвое мощнее предыдущих. Аппетиты рождающегося государства были поистине громадны: пушки требовали чугуна, ядра – железа, а строительство – сотен пудов гвоздей и скоб.

С цементом так же было весьма неплохо. Цементные мельницы работали круглосуточно, перемалывая известняк и глину в тонкую серую пыль, и из их цемента строили форты, причалы, склады, бастионы. Набережная девятиэтажки теперь была залита в бетон – ровная серая полоса, уходящая в море, с вмурованными причальными кнехтами из усиленных металлом толстенных бревен. Сергей хорошо помнил, как год назад там был только песок да деревянный дебаркадер. Теперь же от уреза воды поднималась настоящая стена, способная выдержать хоть удар шторма, хоть вражеского тарана. Вдоль всего периметра, на месте прежнего деревянного частокола, торчали бетонные доты – приземистые, с узкими амбразурами, намертво вросшие в скалу. На крыше каждого дота стояла пушка, а внизу, в казематах, хранился запас ядер и картечи. Соединённые ходами сообщения, они выглядели так, будто были здесь всегда. Врагу, который сунулся бы к этим стенам, пришлось бы иметь дело не с деревянным тыном, а с настоящей крепостью, вросшей в скалу.

Пушки. Полторы сотни стволов. Пятьсот пищалей и мушкетов. Оружейные мастерские, разросшиеся до размеров небольшого завода, работали в три смены. Тяжёлые орудия, предназначенные для бастионов, теперь устанавливали не просто на лафеты, а заливали цапфы прямо в бетон, чтобы чудовищная отдача не рвала деревянные крепления. Стволы для них ещё находились в запасе, но запас этот таял, и Дронов настоял на переходе к бронзе. Первые бронзовые орудия уже отлили в земляных формах, и они получились тяжелее стальных, зато не ржавели и не боялись перегрева. Тогда же освоили производство патронов для гладкоствола: гильзы из латуни, капсюли с бертолетовой солью. И сделали первые револьверы – громоздкие, шестизарядные, с длинным гладким стволом и барабаном, который проворачивался вручную после каждого выстрела. Сергей сам испытывал один такой: тяжеленный, отдача – будто лошадь лягнула, но на десяти шагах картечь из него пробивала кольчугу навылет. Новинку назвали «гром‑палка», и в войсках за ней уже выстроилась очередь.

Полки нового строя. Их было три – почти две тысячи человек, обученных воевать по‑Суворовски, не числом, а умением. Денно и нощно их гоняли по плацу, уча держать строй, слушать барабан, работать щитом и огнестрелом. Каждый полк делился на четыре батальона, батальон – на четыре роты. В каждой роте был десяток пищальщиков и десяток мушкетеров, остальные делились на щитоносцев и алебардистов. Командовали полками полковники – из тех, кто прошёл Тмутаракань и знал цену дисциплине. Батальонами – майоры, ротами – капитаны. Звания эти теперь носили не только бывшие девятиэтажники, но и выучившиеся местные, и даже пара печенегов, присягнувших Новороссийску. Полк Бабки, самый первый, так и называли – «Волчий». Его бойцы носили на шлемах волчьи хвосты, а на пряжках – серебряные волчьи морды.

Время. Как же быстро оно летело. Ещё год назад они были горсткой выживших, засевших в панельной девятиэтажке на краю мира. Теперь же Новороссийск стал столицей небольшого, но крепкого княжества. Со своей монетой, которую принимали даже в Константинополе. Со своей школой, где детей учили математике, физике, географии. Со своей картографической службой, составившей подробные карты Крыма, Причерноморья и Днепровского бассейна.

И со своей политикой. Сергей покосился на Владимира. Великий князь давно уже называл их «братьями». А будущий династический брак – Мирослав и Предслава – скрепит этот союз прочнее любых договоров.

Генерал повернулся, и по его лицу скользнула тень усмешки. Корсунь пала. Тихо, буднично, словно сама собой, – и от этого величие момента ощущалось ещё острее. Сергей тронул поводья, и Лена, всхрапнув, сделала шаг вперёд. Процессия уже втягивалась в ворота, и за ней, повинуясь короткой команде, двинулись полки.

Город открывался перед ними, как книга.

Старая, очень старая книга. Четырнадцать веков он стоял на этом берегу с того времени как его заложили греческие колонисты. Рим тогда ещё не стал империей, и римские гарнизоны держали эти стены, отражая гуннские набеги. Да что там империя, сам Киев в те времена был ещё горсткой землянок, а Константинополь вообще не родился. Сергей, глядя на древнюю кладку стен и щербатые известняковые мостовые, ощущал груз этой истории. Он знал, что через тысячу лет на этом самом месте встанет Севастополь – город русской морской славы, и от этого голова шла кругом: сейчас он ступал по земле, которая переживёт империи.

Его стены, сложенные из желтоватого известняка, опоясывали город по всему периметру. Квадратные башни, крытые красной черепицей, вздымались над зубцами, и на каждой, словно страж, темнел силуэт баллисты. Узкие бойницы равнодушно смотрели на море и степь, а за стенами, в тесноте кривых улочек, лепились друг к другу каменные дома в два, а то и в три этажа. Их плоские крыши служили террасами; с них свисали высохшие виноградные лозы. Где‑то в глубине города, над черепичными кровлями, поднимался купол местного храма – его называли базиликой – и на её бронзовом кресте, в утреннем солнце, ярко блестел золотой огонёк.

Главная улица, мощённая полированными камнями, вела от ворот к центральной площади. По сторонам её стояли лавки и мастерские, сейчас наглухо закрытые ставнями. Жители – греки, хазары, славяне, – жались к стенам, выглядывали из‑за занавесей. Они слышали о «каменной крепости», о «гремящем огне», но увидеть воочию, как их город, не сделав ни единого выстрела, склоняет голову перед пришельцами, – такого они не ждали.

Первыми в ворота вступили полки нового строя.

Они шли под бой барабанов – чёткий, ровный, как метроном. Роты, батальоны – ровные прямоугольники, вооруженные алебардами, мушкетами и пищалями. Щиты сомкнуты, шаг – в ногу. Над головами колыхались знамёна: имперский флаг, княжеские стяги Владимира и Мстислава – алые полотнища с трезубцем. Сапоги пехотинцев грохотали по камню, и этот грохот эхом разлетался по узким улочкам, заставляя жителей спешно искать укрытие.

Впереди первого полка, на вороном коне, ехал полковник Бабка. Его шлем был увенчан головой волка, а на пряжке плаща тускло блестела серебряная волчья морда. «Волчий» полк входил в Корсунь первым – по праву лучшего.

«Новороссийский» полк шёл следом. Его бойцы, в отличие от разношёрстных, хоть и приведённых к единообразию волков Бабки, выглядели почти одинаково – сказалась массовая ковка доспехов на новых домнах. Кольчуги мелкого плетения, усиленные стальными пластинами на груди и плечах, глухо позвякивали в такт шагам. На каждом щите – свежая эмблема: девятиэтажка на фоне восходящего солнца, выписанная белой краской по тёмному дереву. Командовал полком Горохов – он ехал впереди на гнедом коне, прямой как палка, и лицо его, перечёркнутое старым шрамом, было суровым и торжественным одновременно.

Замыкал колонну «Владимировский» полк. Самый молодой, сформированный позже других, он состоял из людей князя – гридей, ополченцев, бывших печенегов, присягнувших Новороссийску. Их снаряжение было пёстрым – кольчуги варяжские, хазарские, ромейские, трофейные, – но шаг они держали ровно, и барабан, задававший ритм, вёл их так же уверенно, как и остальных. Командовал полком молодой воевода из ближников Владимира. Он ехал на белом коне, в алом плаще поверх золочёной кольчуги, и на его шлеме, рядом с княжеским трезубцем, красовалась свежая вмятина – память о недавнем бое.

Три полка, две тысячи человек, вступали в Херсонес под бой барабанов. И древние камни, помнившие поступь римских легионов, теперь принимали новую армию. Армию, которой ещё только предстояло написать свою историю.

За пехотой, цокая копытами по щербатому камню, шла конница. Всадники – княжеские гриди, дружинники, новороссийские гусары в трофейных ромейских доспехах – ехали по четверо в ряд. Кони, рослые и сытые, всхрапывали, косясь на толпу. Над головами кавалеристов колыхались пики с цветными значками. Среди всадников Сергей разглядел Артёма.

Бывший десантник держался в седле так, будто родился в нём. Высокий, жилистый, он ехал на гнедом жеребце, и его фигура выделялась даже среди закованных в железо гусар. Кольчуга, надетая поверх стёганого поддоспешника, была туго перетянута ремнями; на плечах, поверх неё, лежали пластины трофейного ромейского нагрудника, отполированные до блеска, но уже тронутые зазубринами от вражеских мечей. На левом предплечье – лёгкий кавалерийский щит с эмблемой Новороссийска. На поясе – палаш, захваченный у хазар. Шлема он не надел, держал его в сгибе локтя – высокий, варяжский, с бармицей и выгравированной на налобье летучей мышью, символом разведки. Ветер трепал его тёмные волосы, а лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, сейчас выражало странное, почти незнакомое Сергею выражение – гордость.

Он заметил Сергея, и они встретились взглядами. Артём не улыбнулся – он вообще редко улыбался. Но его глаза на мгновение потеплели. Он коротко, едва заметно, кивнул. Мол, видишь? Мы сделали это. Сергей кивнул в ответ, и Артём, отвернувшись, пришпорил коня. Его плащ – тёмно‑синий, с алым подкладом, – хлопнул на ветру, и всадник скрылся за спинами передних гусар.

За конницей, стуча по камням колесами, тянулись обозы: телеги с пушками, зарядные ящики, повозки с припасами. Последними, замыкая колонну, шли сапёры с лопатами и кирками. У них была своя работа: разбирать баррикады, которые горожане начали возводить, да так и не закончили.

Сергей пустил Лену шагом, пропуская мимо себя строй. Он смотрел на город, на лица жителей, на серые стены, и думал о том, что война – это не только кровь и грохот. Иногда – вот так. Тишина, ключ на бархатной подушке и мерный шаг полков по древней мостовой. Но для защитников это было не менее страшно. И те, кто сейчас жался к стенам, запомнят этот день на всю жизнь. И расскажут детям. А их дети – внукам. И однажды, через много лет, кто‑нибудь напишет в хронике: «В тот год пришли люди из каменной крепости и взяли Корсунь без единого выстрела». И это будет правдой.

Глава 2
Пир

После того как войско «оккупировало» город, Сергея с компанией провели в акрополь – самую укреплённую часть Корсуни, где за высокими стенами, увитыми плющом, располагался дворец стратига. Зал, в который они вошли, уже был приготовлен для пира. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями, ломились от яств: серебряные блюда с жареной рыбой, запечёнными перепелами, оливками, свежим хлебом; кувшины с вином и оливковым маслом, чаши с мёдом и сушёными фруктами. Вдоль стен стояли амфоры в человеческий рост, и на каждой – печать с крестом. Свет масляных ламп отражался в золотой и серебряной посуде. Слуги в белых туниках замерли у дверей, ожидая гостей.

Но генерал, едва переступив порог, покачал головой. Он обвёл взглядом это великолепие – скатерти, кувшины, перепелов, – и сказал негромко, обращаясь к князьям.

– Пировать будем потом. Сначала – дело. Распорядитесь собрать всех жителей на центральной площади.

Прошел час, прежде чем площадь была забита народом настолько, что места не осталось даже на близлежащих крышах. На помосте, выполнявшем роль трибуны, возились двое из девятиэтажников: устанавливали Коляновские колонки, подключали их к автомобильному аккумулятору через преобразователь. Колонки, чтобы не смущать горожан, убрали в плетёные корзины – со стороны казалось, будто на трибуну поставили корзины с припасами.

Беспроводной микрофон, крошечный, матово‑чёрный, цеплялся на кольчугу Владимира магнитом – так, чтобы не бросаться в глаза. Готовясь к этому моменту, текст речи составили заранее, и то, что говорить должен именно Владимир, а не генерал и не Мстислав, решили тоже заранее: великий князь киевский, креститель Руси, был для горожан фигурой знакомой и понятной, в отличие от пришельцев из каменной крепости.

Владимир поднялся на помост. Толпа замерла. Он обвёл взглядом море голов, выдержал паузу и заговорил. Голос его, усиленный колонками, разнёсся над площадью, и люди ахнули: никогда прежде они не слышали, чтобы человеческая речь звучала так громко и так властно.

– Люди Херсонеса, – произнёс он. – Ваш город склонил голову не перед врагом. Он склонил голову перед силой, которую вы не можете одолеть, – и в этом нет бесчестья. Я, Владимир, князь киевский, пришёл сюда не разрушать, а строить. Не грабить, а защищать. Отныне вы – не пленники, а подданные. Не рабы, а люди.

Он сделал шаг вперёд и продолжил:

– Ваша вера останется при вас. Ваши дома, мастерские, корабли – всё останется при вас. Никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Но порядок здесь отныне будет иной. Гарнизон в городе поставлю я и мои союзники. Стены, что ветшали годами, мы укрепим. Гавань, что мелела, расчистим. Торговля пойдёт через этот порт, и каждый купец – будь он грек, славянин или хазарин, – будет платить пошлину по закону, а не по произволу стратига.

По толпе прокатился ропот. Владимир поднял руку, и ропот стих.

– Те же, кто захочет служить, – в моей дружине или в войске каменной крепости, – получат оружие, серебро и землю. Мы не гоним вас из ваших домов. Мы зовём вас строить новый дом – вместе с нами.

Он помолчал, и в этой паузе Сергей услышал, как где‑то на краю площади заплакал ребёнок и тут же смолк, испуганный тишиной.

– Время страха кончилось, – сказал Владимир негромко, но колонки исправили эту недоработку. – Начинается время порядка. Идите с миром. И помните: теперь вы под моей рукой.

Он сошёл с помоста, и площадь взорвалась криками, на удивление, криками радостными. Люди, ещё совсем недавно ожидавшие резни, расходились, переговариваясь, обсуждая услышанное. Сергей, стоя у края трибуны, посмотрел на генерала. Максимов, скрестив руки на груди, удовлетворённо кивнул.

– Хорошо сказал, – произнёс он негромко. – Теперь можно и пировать.

* * *

Пир был обычным – насколько вообще обычным может быть пир в захваченном городе. С той лишь разницей, что блюда на столах были не местные, а с корабельных запасов, и прислугу заменили на своих людей. Сергей знал: травануть гостей, тем паче таких, в эти времена – как высморкаться. Никто не хотел рисковать.

Охрану выставили серьёзную. «Волчий» полк в полном составе оцепил дворец, и теперь вдоль стен, среди плюща и древних мозаик, стояли суровые мужики с мечами и алебардами. За окнами, в сгущающихся сумерках, горели костры бивака.

Сергей сидел на почётном месте, рядом с генералом и князьями. Его авторитет после Тмутаракани взлетел до небес, и теперь он занимал место по правую руку от Максимова, уступая лишь Владимиру. Он почти не пил. Кубок поднимал на автомате, когда требовал тост, губы мочил в вине, но мыслями был далеко. Да и ел вполсилы – кусок не лез в горло.

Он думал о том, что дальше.

Корсунь – это только начало. Мощный, красивый жест, но не более того. Настоящая война ещё впереди, и теперь, когда союзники собрались вместе, нужно было решать: куда ударить в первую очередь. Вариантов было несколько, и Сергей, отщипывая хлеб и глядя на пляшущие огоньки масляных ламп, прокручивал их в голове.

Первый – хазары. Саркел, Итиль – сами названия звучали как легенда. Хазарский каганат, ещё недавно внушавший ужас, теперь агонизировал, но агония эта могла затянуться. Пока они сидят на Волге, путь на Каспий закрыт, а печенеги получают поддержку с востока. Уничтожить каганат – значит обезопасить тылы на годы вперёд. Флот пойдёт по Дону, канонерки уже показали себя, пехота и конница ударят степью. Пушки против саркельских стен – это будет не бой, а казнь. А Итиль… Итиль просто сожгут. И контроль над Волгой перейдёт к ним. Это был хороший вариант. Надёжный.

Второй – печенеги. Старая боль, старая угроза. Они жгли сёла, угоняли людей, держали Киев в постоянном страхе. Владимир спит и видит, как разделается с ними. Мобильные отряды, пушки, тактика выжженной степи – всё это уже обкатано. Печенежские орды рассеют, часть племён присягнет, остальных отбросят за Днепр. Южные границы Руси станут безопасными. Но это была война на истощение – долгая, нудная, без единого решающего удара. Сергей не любил такие.

Третий – Крым. Сугдея, Боспор – там ещё сидят византийские гарнизоны. После падения Херсонеса империя ослаблена, её флот потрёпан, её союзники разбегаются. Ударить сейчас, пока она не опомнилась, – значит очистить Крым полностью. Флот блокирует порты, десант высаживается одновременно в нескольких точках. Если всё получится, Крым станет русским, Византия скрежеща зубами подпишет мир на условиях признания новых границ. Это был дерзкий план. Почти наглый. Но Сергей знал: наглость в таких делах часто окупается.

Четвёртый – Константинополь. Сама мысль о нём вызывала странное чувство. Мистическое какое‑то. Да, стены его неприступны, да, флот у империи ещё есть. Но главное – рано. Слишком рано. Пороха не хватит, людей не хватит, союзники ещё не готовы к такой войне. Этот вариант Сергей отбросил сразу. Царьград подождёт.

А ещё Сергей хотел Москву.

Да, он знал: её ещё и в помине не было. Как не было большей части русских городов – ни Владимира на Клязьме, ни Ярославля, ни Твери. Всё это появится позже, через века, когда Русь, истекая кровью в усобицах, начнёт расползаться из Киева на северо‑восток, в леса, прячась от кочевников. Но здесь – а в этом уже не было сомнений – история задолго до их появления пошла по другому пути.

Взять хотя бы Владимира. В той, «оригинальной» реальности, великий князь взял Корсунь, крестился сам, крестил Русь – и умер своей смертью, оставив после себя державу и сыновей, которые передрались за престол. Здесь же всё было не так. Владимир покрестил Русь задолго до этого момента. И, что самое важное, в прежней истории к этому моменту он был уже давно и прочно мёртв. А здесь – сидел напротив, живой, поднимал кубок и обсуждал с генералом планы на завтра.

История менялась. И если она могла измениться так, что великий князь остался жив, то почему Москва не могла появиться на пару столетий раньше?

Сергей вертел в пальцах кубок и думал. Место для города он знал. Там, где Москва‑река впадает в Оку, где через век‑другой вырастет деревянный детинец, – там можно заложить крепость уже сейчас. Небольшой опорный пункт, форпост на северо‑востоке. Стены из бетона, пушки на башнях, канонерки на реке. Через десять‑пятнадцать лет это будет не деревня, а настоящий город. Центр торговли, металлургии, оружейного дела. Тыл, который не достанут ни печенеги, ни хазары.

И главное – где‑то далеко на востоке уже собиралась орда. Пока не Золотая, но лиха беда начало. Чингисхан хоть ещё и не родился, но процессы уже шли: племена объединялись, степь бурлила. Если пустить всё на самотёк, то не через полтора‑два столетия, а лет так через пятнадцать‑двадцать, лавина сметёт Русь так же, как смела в той истории. Но если подготовиться заранее, если выстроить линию крепостей по Оке и Волге, если вооружить и обучить войска, – орду можно встретить и остановить. И Москва в этом плане была ключом.

Но пока – пока надо выбрать что‑то из четырёх. Были бы силы, он начал бы всё разом: ударил бы по хазарам, разгромил печенегов, высадился бы в Сугдее и Боспоре, а там, глядишь, и до Царьграда рукой подать. Но сил не было, поэтому нужно было выбрать что‑то одно. И выбрать правильно.

Он поднял кубок в очередной раз – Бабка провозгласил здравицу за «Волчий» полк, – отпил глоток и снова погрузился в размышления.

Времени было мало. Это он знал точно. Секрет пороха пока удавалось хранить в тайне, но это ненадолго. Рано или поздно кто‑то проболтается, кто‑то из перебежчиков унесёт крупицу знания, кто‑то из лазутчиков выкрадет рецепт. И тогда всё. О тотальном преимуществе можно будет забыть. Римляне, норманны, арабы – все они умеют воевать. Дайте им порох, и они быстро научатся делать пушки. Может, не такие хорошие, как у Новороссийска, но достаточные, чтобы сравнять счёт.

А счёт и так был не в их пользу. Сергей покосился на Владимира, который что‑то втолковывал Мстиславу, размахивая кубком. Даже в союзе с князьями сил у девятиэтажки было куда меньше, чем у любой из противных сторон. Византия могла выставить сотню дромонов. Печенеги – сто тысяч сабель. Норманны – отряд, который не побежит от грохота. А у них? Три полка, три десятка вымпелов, полторы сотни пушек. По меркам этого времени – сила. По меркам империй – капля в море.

– За великого князя Владимира! – возгласил кто‑то из гридей, и Сергей снова поднял кубок, снова пригубил, снова поставил.

Он думал о том, что будет, если они ошибутся с выбором. Ударят по хазарам – и оголят южный фланг. Ударят по печенегам – и оставят Волгу без присмотра. Пойдут в Крым – и Византия, оскорблённая потерей Корсуня, ответит всей мощью. Нет, нужно выбирать не просто цель. Нужно было выбирать врага, которого они могли добить быстрее, чем остальные успеют вмешаться.

Византия – оскорблённый гигант. Самая большая угроза. Но бить её сейчас – самоубийство. Слишком сильна, слишком богата, слишком хитра. Её дипломаты уже плетут интриги в Киеве, её золото уже течёт в степь, её шпионы уже вынюхивают секреты. С ней придётся драться. Но не сейчас. Сейчас – готовиться.

Степные орды – вечная головная боль. Печенеги, хазары, половцы – их можно бить бесконечно, и на место одной разбитой орды придут три новых. Как гидра – одну голову срубил, вырастают две. Единственный способ – выжечь степь дотла. Но на это уйдут годы.

Норманны? Пока они далеко, но слухи о богатстве Новороссийска уже идут по Средиземноморью. Рано или поздно и их драккары появятся на горизонте. Они не испугаются пушек – они захотят их захватить.

За столом, где‑то в конце, завязалась драка. Для пира – дело обычное. Подерутся, помирятся и снова подерутся. Сергей не обращал внимания, привычно пропуская мимо ушей шум возни и звон опрокидываемой посуды. Он слишком хорошо знал эти особенности местного пирования, чтобы отвлекаться на пустяки.

Но вдруг закричали.

Сергей обернулся на звук. Это была уже не драка.

Молодой дружинник, светлобородый, в дорогой варяжской кольчуге с серебряной насечкой по вороту, стоял над телом. Кольчуга его была залита вином, оно ещё капало с железных колец, смешиваясь на полу с другой жидкостью, более тёмной и густой. В правой руке дружинник сжимал длинный нож.

На полу, в быстро растущей луже, лежал человек. Грек, судя по тонкой льняной тунике, расшитой по вороту золотой нитью. На пальцах – три перстня с каменьями, на шее – массивная золотая цепь, которую, видно, и пытались сорвать. Лицо его, ещё минуту назад, наверное, живое и, возможно, испуганное, теперь застыло маской удивления, словно он так и не понял, за что. Рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. Он был безоружен. Из горла, чуть ниже кадыка, всё ещё толчками выходила кровь, хотя сердце уже остановилось.

Сергей всё понял мгновенно. Ему хватило одного взгляда на эту картину – на нож, на цепь, на пьяное, но уже бледнеющее лицо дружинника. Тот, кажется, только сейчас осознавал, что натворил. Пальцы его разжались, нож со стуком упал на каменный пол, дружинник попятился, но наткнулся на лавку и замер, переводя взгляд с убитого на свои руки. Они дрожали.

Пьяный гул смолк мгновенно. Сначала затихли ближние столы – те, кто сидел рядом и видел всё от начала до конца. Потом, как круги по воде, тишина разошлась по всему залу, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме потрескивания масляных ламп и всё ещё капающей с кольчуги жидкости. Десятки глаз смотрели на убийцу. Кто‑то из местных слуг, стоявших у стены, в ужасе зажал рот ладонью. Где‑то в углу всхлипнула женщина.

Владимир поднялся.

Кубок, который он держал, глухо стукнул о дерево – великий князь поставил его, не глядя, и вино выплеснулось на скатерть, расплываясь тёмным пятном. Он обвёл зал взглядом – медленно, от одного лица к другому, – и под этим взглядом даже самые пьяные трезвели.

– Я обещал этим людям мир, – произнёс он.

Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все.

– Я обещал им защиту. Я сказал: никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Я дал слово. Слово князя.

Он шагнул к дружиннику – тот попятился, споткнулся о лавку и рухнул на колени, выставив перед собой трясущиеся руки, словно пытаясь отгородиться от неизбежного.

– А ты, – Владимир остановился над ним, глядя сверху вниз, – ты сделал меня клятвопреступником. Перед всем городом. Перед Богом. Перед этими людьми, которые теперь думают: можно ли верить князю, если его же гридень режет купца прямо на пиру?

Дружинник, захлёбываясь слезами и слюной, попытался что‑то сказать – не то «виноват», не то «прости», не то «бес попутал». Но Владимир уже не слушал. Он повернулся к вставшему рядом Бабке.

– Взять его. Суд на рассвете, перед всеми. На той же площади, где я говорил о мире. Пусть каждый видит: закон один для всех. Для гридня, для купца, для смерда. Кровь, пролитая без вины, взыщется кровью.

Бабка коротко кивнул. Ни слова не говоря, он сделал знак, и двое из «Волчьего» полка, стоявшие у входа, шагнули вперёд, подхватив дружинника под руки. Тот не сопротивлялся.

По залу прокатился ропот – кто‑то из гридей попытался что‑то возразить, но осёкся под взглядом Владимира. Ропот стих так же быстро, как и возник. Слишком уж сурово глядел великий князь. Слишком уж ясно все понимали: он прав. Иного выхода нет.