Текст книги "Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Галина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 111 страниц)

Сентябрь 1673 года

Григорий Ромодановский писал письмо. Бежало перо по пергаменту, выводя все царские титулы. Мужчина спешил сообщить, что в Азове все благополучно – и рассказать, что дальше них чума не ушла.

М-да… жуткие дни были.

Ромодановский знал, что до старости от этих воспоминаний дрожать будет.

Спасло и его, и город одно простое обстоятельство. Татары содержались за городской стеной, а вояки, которые сменились с дежурства, жили не в казармах. На дому у одного купца стояли. Там всех и изолировали, да Бог миловал. Они ж лично не входили, больного не осматривали. Вот и уцелели.

Да еще пристрастились к турецким баням. Как ни хороша родимая парная, но хаммам… Это не рассказать словами, такое чудо пробовать надобно!

Так что – повезло. Да еще как повезло! Обошлись малой кровью. Умерло шестьдесят человек, большей частью – пленные. А татарву не жалко. Сами принесли болезнь, сами от нее и погибли.

Жалко было погибших солдат.

Впрочем, было и нечто хорошее. Чума, словно испугавшись детской отваги, пощадила юного Дмитрия, который оставался в бараках до конца эпидемии. Он не заболел. Но…

Ромодановский помнил, как разметали в стороны камни – и как показались из-за ворот люди. И с ними мальчишка.

Только вот…

Был он русый, а стал седой. В неполные пятнадцать лет. И глаза такие…

Страшно это.

Что ему пришлось пережить, что передумать, что увидеть… Ромодановский и думать про то не хотел, осознавая, что сам бы…

Смог бы он так-то в пятнадцать лет? На коне на врага – то одно. А вот так вот… Нет. Он сильно подозревал, что не смог бы. Распознать, действовать, как взрослый человек, принять страшное решение и спасать остальных ценой своей жизни…

И как за такое благодарить? Григорий тогда только и смог, что обнять мальчишку. А тот в его руках шатался, легче тростинки, глаза запали, щеки стесало – повзрослел в один месяц.

Тогда Григорий и принял решение, за которое ему до сей поры не стыдно. И перед предками встанет, когда его черед придет – и тогда не стыдно будет!

Вечером пришел в покои к парнишке, сел рядом.

– Митя, поговорить нам надобно бы.

– Слушаю тебя, боярин-батюшка.

Григорий помолчал немного, а потом решился:

– Не знаю, как благодарить тебя. Надумал тут, да вот как ты отнесешься.

– Мне благодарности не надобно, я долг свой исполнял.

– Вот и я хочу… Митя, я стар уже, была б у меня дочь – выдал бы за тебя, не задумался. А так… могу тебя только сыном назвать, коли согласишься. Будешь – Дмитрий Григорьевич Ромодановский.

Вот такого Митя точно не ожидал. Глазами хлопнул.

– А… Э…

– Ты сразу не отвечай, не надо. Подумай.

Но Митя уже обрел дар речи:

– Ни к чему то, боярин-батюшка. Слишком честь высока.

– Для меня? То верно, любой род таким сыном гордиться будет. А я вот, старый…

Мальчишка замотал головой:

– Да нет же. Ты боярин, а я сирота без роду-племени, родителей не помню, побирался, воровал… Кабы не государь царевич – давно б под забором сдох.

– Понимаю. Только не важно все это. Мало ли что у кого в жизни было? Я тут людей порасспрашивал, они рассказали. Ты всех спас, а благодарить-то и нечем, грешно за жизнь золотом отдариваться. И ладно б за свою, мне и так недолго осталось. Лет пять протяну ли? Ты ведь чуму далее не пустил. Вот что важно-то!

Митя покраснел.

– Да ничего я такого… Ребята бы тоже…

– Мне виднее. Одним словом – думай. Коли согласишься – сыном мне станешь. И никто тебя прошлым попрекнуть не насмелится. Царевичу в ноги упаду, чтобы согласился.

– Я ведь все равно…

– Знаю, о чем сказать хочешь. Что первым для тебя царевичевы дела будут. Так я ж и не против! Все мы ему служим так или иначе. Но боярином ты более пользы принести сможешь. Род у нас старый, денег на все хватит… подумай, Митя. Не предательство сие, я от тебя ничего супротив царевича требовать не буду. Пусть Бог меня покарает, если лгу.

Ромодановский перекрестился, глядя на икону. И что-то такое мелькнуло в мальчишеских глазах.

– Я подумаю… батюшка боярин.

Григорий на то очень надеялся. Чем дальше, тем выгоднее казался ему душевный порыв. Или он просто подбирал себе оправдания, не желая показаться сентиментальным стариком?

Одно другому не мешает.

Сейчас мальчишка жил при нем, как родной сын. И Григорий точно знал, что коли царевич позволит…

Будет в роду Ромодановских еще один сын. Дмитрий Григорьевич. А что? Такую кровь никому не грех в род принять, он от того только сильнее будет! Почему-то казалось Григорию, что Дмитрий за наследство и власть интриговать не станет, ему другое интереснее. Но… такие сыновья в любой род нужны. Была б у него дочь – и минутки б не задумался, выдал ее за Митю замуж. Но – нету, только два сына. Вот и пусть трое будет. Должны понять Андрюшка с Мишкой, Андрей так уже понял. А Мишка…

Поговорим. Поймет.

Скользит по бумаге перо.

Все благополучно, государь, миновала нас черная смерть. Справились.

Ноябрь 1673 года

– Государыня царевна, выполнен ваш приказ.

Софья смотрела на Василия Голицына не без симпатии. Ведь умный мужик, и пользы может много принести – на своем месте. И приносит.

– Это хорошо. Беседовал ты с нашими «друзьями»?

– Да, государыня. Но им откуда-то ведомо, что в Дьяково происходит. Пеняли мне за Марию, сказали, что так вы ко мне и интерес потерять можете…

Софья прищурилась:

– Та-ак… а ведь в тайне держали. Все-таки дятел – птица вечная.

К чему тут дятлы, Василий не понял, но спорить не решился.

– Государыня?

– Все равно тебе с ней скоро рвать. Пропадешь чуть пораньше.

– Как скажешь, государыня.

– Они только на это намекали? Про остальное молчали?

– Очень им хочется, чтобы государь к французской принцессе посватался.

Софья кивнула:

– И намекают, что на Руси выхода к северным морям нету…

Софья кивнула.

– Ну, нету. Так это дело времени. Скажешь им, что царевна тебя слушает, а там, глядишь, и брата убедит. Да и насчет французской принцессы подумает.

– Как прикажете, государыня.

– А еще – почитай.

Софья положила перед Голицыным на стол несколько писем. Ничего особо важного в них не было, но все же…

– Потом перескажешь. Пусть думают… Да, пусть…

Софья действительно подбрасывала Голицыну информацию. Не самую важную, но достаточно, чтобы убедить его «покупателей» в приближенности боярина. Вот и сейчас Голицын читал письмо Никона, пару строчек Аввакума, в которых протопоп сообщал, что живется опальному патриарху вовсе даже неплохо – физически. Вот в остальном…

Тишь и глушь. И никакой власти. А тянет…

– И скажешь, что царевич колеблется – звать Никона обратно али нет. Понял?

– Да, государыня.

Больше Софья на синеглазого красавца внимания не обращала. Хорош, да не тот. И вообще, ей никакого блуда не надобно. Честь беречь смолоду стоит!

Ее куда как более интересовало письмо от Ромодановского. Вот там была важная информация. А Голицын…

Ну что – Голицын?!

И без него проблем по уши.

* * *

– Чума?!

Алексей побледнел, ровно мел. Софья смотрела спокойно и серьезно.

– Да, Алешенька. Но сам видишь, все сделали правильно. Не пошла дальше зараза черная.

– Да уж! Чего Ромодановский ждал?!

– Пару месяцев, чтобы убедиться, что миновала опасность.

– А ты уверена, что она миновала?

– Вполне. Иначе бы уже началось. Гонцы те же…

– Верно. Сонь, неужели никаких средств от этой напасти нету?

Алексей даже не задумывался, задавая этот вопрос. Как-то привык он, что сестра знает многое. И не умолчит, ежели ее спросить.

– Вообще есть… хотя и сомнительное.

– Какое же?

– Ну, от чумы мы пока ничего придумать не можем, кроме карантинных мер. Ребята все правильно сделали. Огонь, банька, насекомых да крыс повывели, далеко заразу не пустили. Это хорошо.

– Кто придумал?

– Да там вообще история получилась. Мы же туда ребят отправляли в помощь Ромодановскому. Вот один из них, Митя…

– Светленький такой? Певун?

Алексей отлично помнил своих ребят. Года за три – так точно.

– Теперь седой.

– Как?! Заболел?!

– Нет. Его очередь была прибывших переписывать, он и обратил внимание, что несколько человек вроде как больны. Сунулся, посмотрел, а там…

– Чума?

– Да. Сразу же понял, он ведь и тут к лекарской науке тяготел.

– И?!

– Так он же царевичев воспитанник, а это статус, хоть и маленький. Тут же приказал закрыть все двери, никому не выходить, сам тоже никуда не ушел. Приказал, чтобы загородку снаружи заколотили, еду им через стену перекидывали с наветренной стороны, если кто хочет добровольцем пойти – пусть идут… и – ждать. А сам там остался.

– Какой молодец!

– Не то слово. – Софья потеребила ленту в косе. – Там много чего было, он написал. И умирали у него на руках, и убить его пытались, и вырваться… спал с кинжалом в руке, по очереди со своей охраной и добровольцами, пошли ж туда некоторые этих татар лечить… Тогда и поседел.

– Сколько он там пробыл?

– Месяц для верности.

– Его наградить надобно.

– Надобно. Вот Ромодановский пишет, что готов его усыновить.

– Что?!

– Григорий далеко не дурак, понимает, что коли б зараза дальше пошла, Азов бы выкосило. Да и не факт, что Русь бы обошло. Так что Митька столько людей спас… Может, и самого Григория – чуме ж все равно, кого губить.

– Потому он так и проникся?

– Да и к тебе подлизаться не прочь. Твой же воспитанник. Если Ромодановский его усыновит, как бы на ступеньку ближе станет.

– Можно ли ему такое разрешить?

– Была б дочь у него, так ведь два сына… распри начаться могут. И в то же время нам бы полезно было. Все ж на наших ребят косо поглядывают, а Ромодановский – фигура не последняя.

– И что делать?

– Митька действительно людей спас. Наградить его надо, по справедливости – быть бы ему дворянином, нет?

– Да.

– Почему бы и не Ромодановским, коли Григорий сам пожелал?

– Согласен. Но то ж не все твои придумки?

– Нет, конечно. Жалуем Митьке пару деревень, пусть будет боярином с вотчиной. И у Ромодановского дети спокойны, и Митька награжден, и опять же новое дворянство. Да за такую заслугу дарованное, что ее быстро не перебить….

– Лиса ты, Сонюшка…

Софья довольно прищурилась. Ну, лиса. И что? Зато умная.

Ей позарез надобно новое дворянство сформировать. Да не как Петр, из тех, кто с ним пил-гулял. Нет.

Конечно, он и умных много кого наверх вывел… Меншикова Софья, кстати, помнила. Надобно будет найти его – и приспособить к делу. Ежели ты вор – воруй у того, у кого надобно! Вот!

Но не о том сейчас речь.

Митька будет хорошим новым дворянином. Умничка.

Сумел же разобраться, жизни не пожалеть, чуму на землю Русскую не пустить… Попугать бояр – и продвинуть сей указ.

Никуда не денутся. А там… вторая ласточка, третья… глядишь – и прекратят шипеть на худородных. Федор Ромодановский за дело взялся рьяно, и это за царский интерес. А за свою семью он вообще всех порвет на части и скажет, что так и было. Собрать Ромодановских, поговорить с ними келейно, тайно. Коли согласятся все – собрать бояр.

Поговорить уже и с боярами.

И – продвигать указ.

Быть на земле Русской истинному дворянству. Быть!

Декабрь 1673 года

– Ванечка!

– Лешка! Сонюшка!

Какие там цари и государи, какие там бояре?! Было просто трое ребят, которые бросились друг другу в объятия, да так и замерли.

Все-таки почти полгода длилась их разлука. И многое же было сделано за эти полгода.

После повенчания Алексея на царство бояре тут же кинулись ему в ноги с жалобами на сестрицу. И много-де Софья на себя взяла, и вообще…

Алексей пообещал разобраться. Честно спустился в подвалы, выслушал Хованского, которого к этому времени палачи сломали до требуемого состояния, выслушал Полоцкого…

И подтвердил все, что сделала Софья.

Отца он прощать никому не собирался. А дальше началась тяжелая и муторная работа. Каторжный безответный труд – иначе и не назовешь.

Подбор нового патриарха – пока одобрили Андриана, но будем еще смотреть. Пусть пока крутится при Питириме, опыт перенимает, учится в этом гадюшнике ориентироваться.

Трудные переговоры с Турцией.

На переговорах с Персией решено-таки было, что, ежели родится у Аббаса дочь, найдем ей принца на Руси, тут и породнимся. А покамест договор о торговле, взаимопомощи, обучении отроков…

Конечно, бояре ворчали. Раньше-то дела так не делались – слишком быстро государь договорился с этими нехристями. Но чего тянуть-то? Чванство свое показать? Величавость соблюсти?

Нет уж! Нет у нас времени на такие глупости. У нас война до сих пор идет!

К тому же персы активно принялись кусать османов, а Руси того и надобно было.

Переписка со Священной Римской Империей – тут оказался на высоте Михайло Корибут. Уговорами, поклонами, чуть ли не мольбами, к которым было приложено изрядное количество «борзых щенков» от шурина, он таки сподвиг Леопольда не прекращать подпитывать борьбу против турок. А воевать на три фронта Османская империя сейчас не могла, да и не хотела. Сулейман был достаточно умен и осторожен.

Но и прощать русским такую наглость?

Э, нет…

Переписка Ивана Морозова с Османским двором продолжалась чуть ли не до ноября – и нельзя сказать, чтобы в ней проиграли русские. Найденный компромисс не устраивал ни одну из сторон, но лучшего пока не предполагалось.

Турки по-прежнему имели относительно свободный доступ в Крым. По-прежнему получали из него товары, такие, как, например, редкостная розовая соль, скот…

Более того, дань, которую ранее русичи платили крымчакам, теперь выплачивали непосредственно турецкому султану. Почему бы нет?

Расход этот в казне уже заложен, Сулейману деньги лишними не будут, а Русь хотя бы начинает жить относительно спокойно. Более того, крепости Керчь, Тамань и прочие таки построены турками. А потому…

Тамань пришлось вернуть, хоть это и не нравилось казакам. Остальные же…

Не дождетесь!

Русичи были готовы даже выплатить за них определенные суммы. Алексей, правда, пока не знал, где их взять, но оно того стоило. Хватит держать постоянный оборонный пояс от татарских набегов, хватит нести урон от этих зверей…

Сулейман кривил губы, но соглашался. Конечно, турецким купцам, как и прежде, торговать не запрещали. Приводить корабли. Получать и давать справедливую цену за свой товар, строить мечети, молиться Аллаху.

Но рядом будут стоять и христианские церкви.

Православные. И Питириму предстояло решить, кого туда посылать, где Церковь будет брать деньги, чтобы их строить, кто будет в них служить.

Должны, обязаны люди уметь находить общий язык. Не разжигать рознь по религиозному признаку, а наоборот. Понимать, что Бог един, а мы вот, глупцы, молимся ему, кто как умеет и понимает.

Конечно, Питирим возроптал. Конечно, в Церкви начались возмущения – как это так?! Мы?!

К язычникам и нехристям?!

Разъяснения были проведены царем очень быстро и качественно.

Сие не уступка туркам, никак нет. Сие военная хитрость.

Вера православная – единственно правильная и искренняя, так ведь? Тут духовенство ничего не возразило, они в этом были глубоко уверены.

А значит, надобно ее свет повсюду нести. Да, и в Крыму тоже. Глядишь, кто из турок и обратится. А нет… так опасности для вас особо и нету, при вас войско будет.

Заодно потренируетесь, а то воплей от вас много слышно, а вот как православие людям нести – куда и что девается? Это подход неправильный.

Эвон иезуиты везде без мыла лезут, даже в темное место. Так что готовьте добровольцев. Да проследите, чтобы они хоть читать умели, а то позорище! Вот, кстати. Выяснить, как у попов с образованием, и организовать курсы повышения квалификации.

Конечно, предвиделось множество трудностей, все-таки воевать – воевали… Но!

С татарами. Коих и трепали в хвост и в гриву. Не с турками. Лично с Османской империей Русь уже давненько не схлестывалась, ненависти не было. А вот с персами торговали – почему б так же не торговать с турками?

Конечно, перегибы еще будут с обеих сторон, конечно, каждый постарается урвать свою выгоду, но это – дайте время. Руси просто надобно было передохнуть от войн. А там посмотрим, кто в итоге окажется в выигрыше. Лично Софью Турция устраивала только в виде курорта. А лучше – русской провинции. Пусть не сейчас, пусть при ее детях или внуках – для того и работаем, чтобы наши потомки лучше нас жили!

Чего им давать не собирались, так это рабов.

Вот тут Иван Морозов уперся намертво.

Никаких православных христиан в рабстве не будет. Более того, любой христианин, который ступит на землю Крыма, будет выкуплен русским государем и немедля освобожден вне зависимости от желаний его владельца.

Султан этим был весьма и весьма недоволен. К христианам относилась весьма значительная часть мусульманских рабов – так что ж теперь? Всех освобождать? Пусть даже за деньги, кому ж охота будет лишиться любимого раба или рабыни только потому, что этих тварей не научили покорности?

Иван тоже уперся.

Сошлись на том, что раб может быть выкуплен при условии, что его хозяин не против. А дальше уж… при определенной сумме любой будет не против.

И еще султан потребовал, чтобы русских военных кораблей в заливе не появлялось.

Иван тут же согласился.

Не появятся! Без вопросов!

Казачьи чайки?

Да помилуйте, разве ж это корабль? Фелюга – и та больше! А еще… торговые-то корабли появляться могут. Это первое. А уж сделать из торгового корабля военный… тут надо с адмиралом Мельиным поговорить. Умный человек, хоть и француз… ох, умный. Кстати – сейчас он отправлялся к себе домой, во Францию, здраво рассудив, что зимой ни корабли никто строить не будет, ни верфи, а он как раз успеет до дома добраться да и с семьей вернуться. Посуху оно, конечно, дольше, но ведь не холоп едет! Адмирал Павел Мельин, самим царевичем титулом и поместьями жалованный, деньгами не обиженный.

Так что договорились до весьма хороших результатов.

Граница Руси теперь пролегала по морю. Часть ее.

Она шла вдоль Кавказских гор по Тереку и Кубани, через Тамань по берегу Азова до Перекопа. К большому удовольствию горских племен, кстати. И Софья уже предвидела, что надобно будет там держать казачьи отряды. Потому как новых соседей обязательно на зуб попробуют.

К тому же совместными усилиями – чуток войска размахнулись – были заняты земли за Перекопом вплоть до устья Днепра. И уходить оттуда никому не хотелось, ни русским, ни полякам. С чего бы?

Очень уж удобная граница.

Что-то подсказывало царевне, что в ближайшие годы они будут сидеть тихо, но лет через двадцать… там ведь не одна река, там еще и Южный Бут течет.

А если уж по-доброму, у них бы и все до Днестра оттяпать, да не дадут. Пока что и османы слабоваты, да и русичи с поляками не то чтобы уж очень сильны. Если их сейчас оттяпать, то не для себя, для поляков, но Михайло сам не хочет. Не потянет он сейчас войну, ему бы сейм к общему знаменателю привести.

Ничего. Они чуток подождут.

И помолятся, чтобы у турок сильный правитель не объявился.

А Иван вернулся домой. В сопровождении, кстати, части польского войска. Небольшой части, во главе с Яном Собесским. И тот весьма тоскует по жене.

Софья сделала невинное лицо.

– Что?! Надеюсь, ты ее не отравила?!

– Ваня! Ты какого обо мне мнения?! – Софья возмущалась вполне искренне.

– Тогда – что?!

– Эм-м-м… Скорее – кто.

– И кто?!

– Василий Голицын.

– Но – КАК?!

Царевна потупилась.

– Так получилось… я не виновата.

Парни не поверили. И справедливо. Софья отчетливо понимала, что такая жена, как пани Собесская, любого мужа свернет с пути истинного. Убить? Можно, но сложно. А вот помочь пани пойти налево? А почему нет?

Она одинока, ей тут плохо, тошно, больно и страшно. А тут Василий Голицын, весь такой, что растакой, в европейском платье, туалетными водами благоухает, по-французски разговаривает, обаятельный, гад! Как тут устоять?

И вот не надо сверкать глазами, не надо. Любая сволочь на своем месте полезна. Василий вот оказался превосходным осеменителем – Мария уж, поди, на третьем месяце.

– Как?!

– Соня, ну ты…

Чего было больше в голосах парней – потрясения или восхищения, бог весть. Софья пожала плечами.

– Вообще-то я ее не заставляла, в койку насильно не укладывала. Это был ее выбор – и что, она не знала, что от таких вещей дети родятся? Зато Василию теперь предложения делают! Он полезный товарищ, шпион в тылу меня.

– Соня?

– Ну да. Ему платят, чтобы он шпионил за мной и все сообщал. А то и соблазнил.

– КАК?!

– Так вот. А вы думали, что всех иезуитов выловили? И всех шпионов?

– А почему мы их до сих пор не выловили?

– Потому как новых напустят. Их еще надо будет выявить, и кто знает, что они вынюхают. А этих мы уже знаем и им можно вешать лапшу через Голицына, – обстоятельно разъяснила Софья.

Парни переглянулись с уважением к уму девушки.

– Сонь, а как ты умудрилась Голицына свести с Марией?

– Ну, вот так. Василий Голицын получил свободный доступ в царевичеву школу, да не просто так. И не просто так они столкнулись с Марией Собесской во время прогулки. Ох, не просто.

А там…

Слово за слово, вот и дело сделалось. А через пару месяцев у гордой пани и живот расти начал, девушки следили.

Вот тут-то Мария и поняла, что ее загнали, как волчицу, за красные флажки. А куда деваться-то? Раньше такие проблемы решались просто – травками или как-то еще… ан нет. Сейчас возможности не было. За Марией строго следили, не давая причинить себе вред. Но и ребенку – тоже!

А Василий Голицын куда-то исчез.

Конечно, женщина поняла, как ее подставили. И потребовала встречи с царевной Софьей – она уже поняла, кто и что решает в Дьяково. Софья до сих пор вспоминала тот разговор с удовольствием.

Мария сверкала глазами не хуже пантеры. И разговор начала именно она:

– Ваше высочество, это невыносимо! Я тут, словно в темнице…

– Вы тут вместо темницы, – поправила Софья, – потому что пытались отравить мою сестру.

– Но неужели мне даже нельзя верхом проехаться? И почему мне запретили баню?!

– Потому что мы должны сдать вас на руки мужу целой и невредимой. А подобные упражнения могут быть вредны… в вашем состоянии.

Софья тоже предпочла не церемониться. К чему?

И времени нет, и… с кем миндальничать-то?! Да эту стерву надо бы с хлоркой выстирать и с ней же высушить! Мария так засверкала глазами, что Софья помечтала об ее использовании вместо гелиографа.

– Так ты знаешь!!! Ты все знаешь!!!

– Я не знаю, где найти аммиачную селитру, – поправила Софья. – К сожалению. А про беременность мне отлично известно.

– Это ты! Ты все подстроила!!!

– Лично уложила тебя в постель к Голицыну? – перестала церемониться Софья. – Стянула с него штаны и тебя за ноги держала?! Нет?! Так на что ж ты жалуешься? Вроде как никто на Ваську не плакался, все покамест довольны?

Мария побледнела, отчетливо понимая, что мужа ей придется встречать… м-да. Мужчины, конечно, бывают доверчивыми, но пока еще ни одного не удалось убедить в пятимесячной беременности.

– Гадина!!!

Софья коснулась колокольчика. Внимательно посмотрела на влетевших слуг.

– Беречь и стеречь. Чтобы ни волос с головы не упал, ни ребенок не выпал. Ясно?

Ясно было всем. А Мария Собесская относилась к тем женщинам, у которых беременность была заметна уже на раннем сроке. Так что…

– Басю она пыталась подговорить, – вспомнила Софья. – Та, конечно, не согласилась.

– А твои девушки?

– А что она может им предложить? Побрякушки?

– И то верно. – Иван смотрел с уважением.

Ну да. Что значат пусть драгоценные, но камушки, рядом с будущим?! При царевне, при власти, при семье и детях, а она ведь не обманывает, те, кто старше, уже это получили. Они дурочками будут, ежели разменивать такие перспективы станут.

Они и не стали. Обо всем было доложено Софье. После чего драгоценности у Марии Луизы изъяли – под замок. Приедет муж – отдадим, нам чужого не надобно. Все ж таки золото, мало ли кто поведется?

У апостолов отбор и того строже был, но поди ж ты!

– Собесский-то с вами?

– Я с ним, – усмехнулся Иван. – Сонь, если б ты его видела!

– Чего его видеть, и так ясно, что любит. – Софья вздохнула. – Злое это дело, любовь. То переживаешь за человека, то из-за человека. У меня вот вас двое, так и то душа изболелась…

– Я же говорил, что тебя она тоже любит, – подмигнул другу Алексей.

– А что – были сомнения?

Софья переводила взгляд с одной загадочно ухмыляющейся морды на другую.

– Мужские секреты?

– Именно, сестренка.

Софья пожала плечами. Пусть хоть усекретятся, лишь бы были живы и здоровы. Вот.

* * *

Если бы Софья видела Яна Собесского, она б ему искренне посочувствовала.

Горящие глаза, светящееся лицо, улыбка… Он летел к Марии, словно на крыльях. Держал в кармане драгоценный жемчуг, белый, черный, розовый, Марыся его очень любила, и светился он на ее нежной коже… Обнять, поцеловать, сказать, что все у них будет хорошо, что Крым от татарвы почистили, так что приказ короля выполнен, а там уж…

Пусть им нельзя будет появляться какое-то время в свете, пусть! Дома посидят! А потом король и окончательно их простит, Михайло отходчив…

Вот и Дьяково, стены школы…

Только почему так странно смотрят казаки? Почему шепчутся девушки?

Что с Марысенькой?!

То самое…

Ян все понял сразу. Дураком он никогда не был – и отчетливо увидел и маленький животик, и налившуюся грудь, и чуть отекшее уже лицо… все было видно. Даже и то, что на столе стояло блюдо с кислой капустой, кою Марысенька потребляла много и часто.

А учитывая, что у них более полугода ничего не было…

Упало из руки, раскатилось по полу драгоценное жемчужное ожерелье. Глухо простучало жемчужным дождем, хрустнуло под сапогами несбывшимися надеждами…

– Ян!!!

Но этого крика он уже и не услышал. Только дверь захлопнулась. И никто, кроме девушек, не видел, как воет от боли и горечи женщина, потерявшая в жизни самое ценное для нее – власть.

Ян шел, не видя ничего перед собой. Отлетел кто-то с дороги… коня у крыльца не оказалось – и он пошел напрямик через сад, сбивая цветы, топча траву… куда?

Самому бы знать!

Утопиться?

И того не хотелось…

Ничего не хотелось. Вот так вот, любимая женщина. Отравительница. Предательница. Изменщица. Ты ради нее в огонь и в воду, на турецкие пушки и сабли, а она?!

В себя Ян пришел, сидя у речушки, в которой даже топиться было жалко – такой она была неглубокой. Разве что на дно лечь и зубами за песочек держаться – а не то комедия будет. В горле что-то сухо клокотало.

Тошно было так, что словами не передать. Тошно, больно, горько…

Чья-то тонкая рука появилась из-за спины, поставила перед Яном на траву корзинку, мужчина обернулся.

– Ты кто?

– Елена.

Девушка принялась выставлять на траву кувшинчик с чем-то спиртным, кубок, выложила порезанные мясо, сыр, хлеб, зелень.

– Испей, боярин.

– Уйди…

Видеть никого не хотелось.

Девушка кивнула:

– Выпьешь – в тот же миг уйду.

– Тебе-то какое до меня дело?!

Ян вскочил на ноги. Стоя он был чуть ли не на голову выше девушки. Совсем юная, невысокая, с темно-каштановыми волосами, заплетенными в косу, и ярко-голубыми, славянскими глазами, она была очень красива. И смотрела прямо на него. Не кокетничая, не флиртуя, не играя.

– Прошу тебя.

– Яд там, что ли?

– Никак нет, боярин. Просто тебе больно сейчас, а это поможет в самый острый миг. Потом, конечно, не надобно уже, но сейчас стоило бы.

– Что бы ты понимала?! Что ты вообще можешь понимать в моей жизни?!

Девушка не отступала и не боялась. Просто смотрела прямо в глаза. Марыся так никогда не делала. Играла, кокетничала, прикрывала глаза густыми ресницами… Марысенька…

По сердцу опять резануло болью.

За что?! Господи, да за что ж так?!

* * *

– Мне и не надобно в твоей жизни разбираться, боярин. То не моего ума дело. А вот что плохо тебе – сразу видно.

И вид у нее был такой решительный, что Ян отчетливо понял, что девушка не уйдет и не отступит. Можно кричать на нее, угрожать, даже ударить, а вот прогнать не получится.

Так почему бы и нет?

Он не глядя выплеснул себе в рот рюмку чего-то крепкого, резкой болью обжегшего пищевод, прожевал торопливо подсунутый кусок мяса – и притянул к себе девушку. Раз уж сама пришла.

Она не сопротивлялась.

Собственно, на то и была ставка. Потом уже будут и слезинки, и кровь на обрывках платья – кстати, без обмана, потом будут разговоры, а сейчас…

Это называется замещение.

Ян сейчас с кровью отрывает от себя кусок души – и если что-то дать ему взамен… думаете, не прирастет?

Еще как!

Если в такой момент подвернется женщина да умно себя поведет – легко станет заменой той, которая обманула и предала. Насколько уж этих чувств хватит – неизвестно. Но возможность – есть.

* * *

– Сонюшка, ты уверена?

– Алешенька, а как еще? Сейчас мы с распаханной земли налог берем, а это неправильно. Нам надобно, чтобы крестьяне больше землицы распахивали, чтобы прирастала страна, чтобы ширилась, а они ж не будут! Больше земли поднимут – больше возьмут с них.

– Думаешь, ежели брать тягло с человека…

– А что бы не попробовать? Мужчина, старше шестнадцати лет. Вот сколько таких в семье – за столько и налог брать. А баб не трогать, они землю не пашут.

– Так врать же будут.

– А на то перепись населения произвести.

– И кто этим будет заниматься?

– Попы в приходах. На кой они еще нужны, такие умные?

– Попы?

– Пусть перепишут все семьи, где сколько душ, да те сведения патриарху и отправят. А мы уж людей посадим, сведем все воедино и подсчитаем, сколько денег надобно, с какого селения, сколько боярину, сколько государю…

– Бояре недовольны будут…

– А у нас еще Хованский не добит.

Софья смотрела с нехорошим прищуром.

– Страхом править будем.

– Нет, бунты давить постоянно будем, – Софья встретила взгляд брата, не поморщившись, – на то у отца постоянно время было, не у нас. Нам же страну обустраивать надо, а не разбираться с чужим ущемленным самомнением.

– Умеешь же ты… припечатать.

– Умею. Так что? Пугать – или давить?

– Ну, если вопрос именно так ставится?

Софья вздохнула. Грустно и тяжко.

– К сожалению, братик, в нашем отечестве он иначе и не ставится. Никогда.

* * *

– Я так понимаю, ты домой не собираешься?

Ян Собесский смотрел на пана Володыевского. Ежи пожал плечами:

– А зачем? Мне и тут неплохо, а уж Басеньке и вовсе радость.

– Рожать-то скоро будете?

– Так уже… Мальчик у меня, Михайло Иероним.

И столько отцовской гордости, столько нежного и трепетного счастья было в этих словах маленького рыцаря, который наконец обрел тихое семейное счастье…

– Повезло тебе…

Мужчины помолчали. Потом Ежи таки уточнил:

– А ты это точно? Со своей?

– Куда уж точнее. Видеть ее больше не могу… гадина!

– Но все ж католичка, не православная. А ты ее тут оставляешь…

– Ваш царевич мне обещал, что она будет после родов пострижена. Вот и пусть… не жалко.

– У вас ведь ребенок…

Ян вздохнул.

– Знаешь, Якубу лучше будет без такой матери. Да и мал он еще, для него няньки сейчас куда как важнее…

– Уверен, что не пожалеешь потом?

– Не знаю, ничего не знаю. Ты бы своей простил?

Ежи честно попытался представить, что Басенька ему изменила. Не получилось. То есть – вообще никак. Ни представить, ни подумать…