Текст книги "Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Галина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 111 страниц)

Вот с обещанием царя подумать дети и отбыли.

А думать Алексею Михайловичу было некогда.

Второго ноября приехали Антиохийский и Александрийский патриархи. Седьмого же Алексей Михайлович обратился к ним с речью и передал подготовленные к Собору документы. Тоже время и силы…[27]

Не говоря уж о том, что ожидали Никона, а уж сколько он нервов у царя истреплет… Приятно ли это – видеть, как бывший друг ради выгоды своей тебя топит и грязью поливает?

В конце ноября Никон явился на Собор. Там его принялись обвинять в клевете на царя – а нечего благодетеля грязью поливать, да и вообще нечего на людей клеветать.

Обвиняли его и в том, что он незаконно изверг из сана Коломенского епископа Павла, что лез он на земли других областей, устраивая там монастыри, что оставил он своевольно патриарший престол и паству – и, что больше всего порадовало Софью с Аввакумом, – в следовании католическим обычаям!! А нечего перед собой крест носить!

Никон как мог отбрехивался, заявляя, что этим судьям вообще судить его невместно. Они-де сами в своих городах не живут. И вообще, пусть его Константинопольский патриарх судит. Но Собор все равно поставил на своем. Никон был лишен сана и сослан в Ферапонтов монастырь. А все монастыри, которые он незаконно подгреб, вернулись законным архиереям. Одобрили почти единогласно. Двое попов оказались против – один митрополит и один архиепископ. Но их просто придавили массой, до кучи наложили на них епитимью и дополнили законом. Вот если четыре патриарха решение принимают – пересмотру оно не подлежит. Нечего!

Софья только руки потерла.

Главное было произнесено. Следование католикам.

А под это дело мно-огое подогнать можно. И аккуратно переделать, когда Лешка на престол взойдет. Медленно, осторожно, так, чтобы и от остального мира не закрыться, и щель между старой и новой верой замазать. Дайте время, а желание уже есть!

На Соборе и Патриарха Московского и всея Руси выбрали. Иоасафа Второго. Причем – с откровенной подачи Тишайшего. А уж сколько царю интриговать пришлось – бог весть.

Софья, кстати, одобрила. Хоть и в возрасте мужчина и песок из него сыплется вместе с диагнозами, но голова ясная и намерения самые благие. Помирить всех, кого можно.

Аввакум вообще был в восторге. С Иоасафом он общий язык найти мог, в отличие от многих. С точки зрения девочки, это что-то говорило о терпении и незлобливости Патриарха.

Кроме того, Собор принял пару решений, которые Софье не понравились. Например, поделили светское и духовное. Но в то же время духовники оказались подсудны светским властям. Сначала их отлучали, а потом судили. Оставалось выяснить, не начнется ли тут то же, что и с депутатами. По принципу – с Дона выдачи нет?

Но что самое главное – было принято решение о массовом обучении грамоте всех священников. А то понтов много, а знаний мало. Что это за поп, который и Библию-то не читал, потому как читать не умеет?

Хуже было другое. Церковь решительно топала на сближение с греками. Но… время пока еще было, не за один же день это сделано будет?

Хотя, с точки зрения Софьи, делать этого не стоило. Где Греция, там и Турция, а чего хорошего христиане от мусульман получали? По рогам?

Эх-х-х… вломить бы тем, кто раскол на религиозной почве сеет, – да так, чтобы лично у Бога осведомлялись о своей правоте!

Бог-то един, а уж как ему молиться – да хоть и головой вниз и на китайском языке – Ему-то какая разница!

Миллионы галактик, миллиарды звезд – и кто-то всерьез думает, что Творцу есть дело именно до конкретной этой?

Ну-ну…

Остальные решения были скорее церковными, поэтому Софья пропустила их мимо ушей. Не царской это дочери дело, как там правильно иконы писать. Пусть иконописцы разбираются, им за это деньги платят.

А у нее и так дел хватало.

Время шло…

* * *

После Рождества Алексей Михайлович-таки принял решение по золоту.

Идеалом оказался вариант, при котором открывать месторождения было необходимо, но нужно было и сообщать о них государству. А вот кто чего потаит, того бить плетьми и вообще считать изменником родины – это первое.

А второе – после доклада царь уже и будет решать, оставить разработку месторождения за человеком или забрать месторождение в пользу государства, а товарищу выплатить нескромную сумму за пользу Отечеству. Ежели человек хочет сам рудник разрабатывать – честь ему и хвала, но не все полезно в частных руках. Тут смотреть надобно.

Софья порадовалась и уточнила: а что с их рудником-то будет?

И вот тут царь совершил этакий финт ушами.

Отлично понимая, что золото из казны начнут тащить лопатами и пользы не добьешься, он решил отдать все права на разработку сыну!

Царевичу Алексею Алексеевичу.

Пусть-де мальчик зубки пробует. Заодно и казне прибыток.

Софья подумала. Получалось, что даже потери по неопытности Алексея все равно оказывались меньше тех, что будут по излишней опытности того же Ивана Милославского. Или Матвеева. Или еще кого…

Грустно…

Но зато Алексей получал фактически карт-бланш на создание прииска. А это важно.

И Софья засела за бизнес-план.

А спустя пару недель в Дьяково прибыл ее двоюродный дядя. Иван Богданович Милославский.

Пришлось принять.

* * *

Дядя не впечатлил. Видимо прохвост – это фамильное. Или половым путем передается. Иван Богданович был высок, осанист, симпатичен и производил общее впечатление надежности и порядочности. Потому и не понравился. Софья впечатлениям никогда не доверяла, прекрасно зная, как легко казаться и как тяжко быть. Да и остальное…

Полководец-то он хороший, и голова у него светлая, иначе бы его в Челобитный приказ не пустили, но здесь он зачем?!

Оказалось – почуял выгоду.

Про золото почти никто и не знал, а вот этот – пронюхал. И пришел к царевичу с просьбой. Мол, ты, государь-царевич, разреши мне помочь в освоении рудника. Людишками, деньгами, охраной, опять же… а я в долгу не останусь. Да и многого не попрошу… так, процентик с прибыли. А в знак моих самых честных намерений прошу принять вот эту сабельку драгоценную. И правда – ценная. Камней на рукояти столько, что на пару деревенек хватит.

Алексей только присвистнул.

Нет, вслух-то, конечно, было сказано, что царевич думать изволит, за подарок благодарствует, но ответ даст ближе к весне. Когда сам поймет, что с рудником делать.

Где рудник-от?

Да недалече, я сам ездил, но это тайна, тс-с-с…

А золото есть, точно, я лично видел…

И ведь не лгал. Ездил? Да, в Архангельск. Но кто сказал, что нашел там золото? Не было такого!

Сам золото видел? Еще бы!

Васька в кисете привез почитай что цельную горсть.

Что-то подсказывало Софье, что скоро окрестности Архангельска испытают необычайный прилив народа. Она попросила Ордина-Нащокина навести справки и получила вскоре ответ.

Клан, всегда клан и только клан. А место государства – сороковое.

Милославские решили подгрести под себя и царевича. Школа им была неинтересна, что с нее получишь! А вот золото…

Ну и кого подослать?

Да Ивана Милославского!

Умен, красив, о войне рассказать умеет, сам воевал – мальчишки на это падки! И Алексей свет Алексеевич заслушается. А уж ежели кто восхитился да похвалил – ну, тут и дальше можно из него веревки вить.

Софья понимающе покивала.

Не по нраву Милославским, что часть царской семьи не под их контролем. Они ведь только на Марии и держатся, а ее состояние ни для кого не секрет. Умрет она – и пошатнутся Милославские. А ставку на них делать…

Можно бы, да нужно ли? Не те они слуги, ой, не те…

Где первоначально деньги взять для разработки золота?

А найдем. И полетели письма.

С деньгами обещала помочь боярыня Морозова, хоть и со своим условием. На Урал сослали друзей Аввакума, и она желала, чтобы те жили в деревнях рядом с рудником. Ну и чтоб заботились о них не за страх, а за совесть. Софья не возражала.

Процент с прибыли?

Окститесь, дети!

Деньга пойдет – вернете потраченное. А она и так за Иванушку благодарна. Какой молодец вырос!

Самое забавное, что Феодосии это и правда почти ничего не стоило.

Тащили из казны оба брата Морозовы, состояние у них было одно из крупнейших, столько даже Милославские пока не наворовали. А тратить – а куда? Феодосия жила скромно, насколько могла. Ванечка – в школе, Анна Морозова – при царице. И куда тратить?

На хорошее дело.

Оставалось найти людей, знакомых с горным делом, и обеспечить охрану. Ну и все самое необходимое…

Работы – непочатый край. И это пока еще Строгановы не знают. А как начнется дело?

Что они предпримут? Урал покамест их вотчиной был, а тут – пусти на шаг, пролезут на тридцать. Ох, сложно…

Но сдаваться Софья не собиралась. Покусаемся!

* * *

Строганов также навестил царевича ближе к весне и принялся жаловаться.

Несправедливость-то какая, царевич!

Я на своей земле ваших людей принял, а вот они мне о таком – и не сказали! Ай-яй-яй, неблагодарность-то какая! Чернющая! Громаднющая!

Алексей Алексеевич покивал и полностью согласился.

Неблагодарность. Только вот месторождение не на вашей земле. Его вообще в тайге открыли. Как делить будем, ежели там вся земля пока еще царская?

Строганов замялся.

Упускать деньгу ему явно не хотелось. Так-то, если б никто не знал, он бы расстарался и этот кусочек себе прирезать. А сейчас – поезд ушел. Но царевич явно был готов делиться.

Сторговались достаточно быстро.

Золото надо было не только добывать – его надо было еще и обрабатывать. Перевозить, хранить, а с учетом геополитической обстановки это превращалось в ту еще задачу.

А потому – охрану собирались делать комплексную. Стрельцы, казаки, люди Строганова… Конечно, рано или поздно кто-то договорится воровать, но скорее поздно, чем рано. Да и тасовать их можно по мере надобности.

Все равно прежде, чем разработки дадут результат, пара лет точно пройдет. Все успеют и прикинуть свою выгоду, и смириться…

Перевезти людей, обустроить их на новом месте, определить месторождение, выкопать шахту, рядом же устроить заводик для выплавки из руды чего поприличнее, хотя бы и слитков – работа не на год. Минимум – два-три.

Тут и разинские сборы пригодились.

Пока людей охранять, пока добро, а кое-кто из тех, что на Дон бежали, и порадовался возможности на Урал переехать. Так уж получилось, что ежели царевич этим делом занимается, то они получаются царевичевы люди, и спрос с них другой, и подати другие.

Да и люди нужны. Не в шахте работать, так землю пахать, охотиться, рыбу ловить, дома ставить, заводик класть… тем, кто работать хочет, дело завсегда найдется.

И даже тем, кому сабля в руках милее лопаты. Места небезопасные, охрана-то нужна, вот там и пригодятся…

И побежали годы.

* * *

– Михайла, воды подай!

– Да, дядь Федот!

Мишка опрометью бросился за водой.

А то ж!

Это в школе он царевичев ученик, а в кузнице тульского мастера Федота – Мишка! В крайнем случае, как сейчас, когда тяжелый день за плечами, – Михайла.

Как его в кузницу занесло?

А вот так вот.

Первый выпуск царевичевой школы – он особенный. Детей с улицы взяли, от голода-холода спасли и родни у них никакой, окромя царевича. Вот он, батюшка, здоровья ему да лет долгих, и озаботился устройством судеб выпускников своих.

Незадолго до выпуска принялся приглашать к себе то одного, то другого, расспрашивал, у кого к чему душа лежит, а там…

Называлось это – распределение.

Царевич договорился с мастерами, учеными, приказами по всей Руси-матушке и разослал всюду своих ребят.

Где подмастерьями, где писцами, а где и вот так, как его, Мишку.

– Понимаешь, Миша, с железками возиться – дело доброе, – Мишка как наяву видел перед собой царевича, его улыбку, синие теплые глаза. – Только ведь добро надо для всех делать. И знание – оно всем доступно должно быть. Вот вы читать-писать умеете, наукам обучены, бою, опять же… но у тебя к военной службе душа не лежит. А у кого из мастеров дети есть – глядишь, у них душа к отцовскому делу не готова. А родители их силой гнут, мол, отцы-деды занимались, а ты не желаешь, неблагодарный? Бывает такое…

Мишка закивал. Да, конечно, бывает.

Царевича он не боялся. Давно по школе всем известно было, что Алексей Алексеевич не чинится и кого угодно выслушает. А уж если чего дельного услышит – рад будет. И наградит соответственно.

А что дельное?

Царевич это объяснил так.

– Все, что необычным, но важным покажется. Люди могут и не увидеть, а вот у тебя глаза свежие, голова светлая…

– А потом куда, государь-царевич?

– А ты сначала кузнечное дело как следует освой, а там и поглядим. Будут и у тебя ученики, будет и кузня. Только сперва сам умельцем стань.

Вот Мишка и старался – аж искры из глаз летели. Ради такого-то… да он из кожи вывернется и назад завернется! Был – босяк, грязь придорожная, никому не нужная, а таперича эвон что делается! Да ежели государь ему говорит, что надобно мастером стать, а кузня будет… Верил ему Мишка, как Богу. Точно будет. Токмо работай.

Мишка подал ковш с водой дядьке Федоту и отступил в сторону.

– А чем опосля займемся, мастер?

– Эвон, погляди…

Федот кивнул на сверток на скамейке.

– Принес купец Ванька. Ствол у него, вишь ты, погнулся.

– А можно…

– Ну погляди.

Мастер Федот мог себе позволить быть добрым. Платил ему царевич достаточно щедро и регулярно. А мальчишку взять на пару лет, подучить – да разве ж это в тягость? Мальчишка, по всему видать, умный, глазастый, на работу сметливый и не лентяй. Такого учить в удовольствие.

Мишка тем временем развернул, посмотрел…

– Дядька Федот, а как это? Тут что же, пулю внутрь загонять не надо?

Удивление мальчишки было непритворным. Огненному бою они все учились и помнили, как тяжко было отмерять порох, загонять пулю в ствол, да еще проверь, не осталось ли там заряда, да и тяжело, и долго, и точности никакой – а тут картина явно другая.

– А это гишпанцы придумали. Тут посмотри, что есть…

Федот, решив сделать крохотный перерыв, опустился на лавку рядом с Мишкой.

Отчего б и не рассказать мальцу, что к чему? Ведь добрый кузнец из него может вырасти…

* * *

– Сонь, ты только посмотри!

– Да, Алешенька?

– Это Мишка из Тулы прислал! Красота-то какая!

Софья осмотрела здоровущий пистоль. Подумала, прислонила тяжеленную дуру к шкафу.

– И в чем разница?

– Сонь, ты понимаешь…

Софья не понимала, но старалась.

Как оказалось, оружие могло заряжаться по-разному. Оно было дульнозарядное и казнозарядное. В первом случае все – патрон, порох и прочее, запихивалось именно что в дуло, туда же засыпался порох, все это утрамбовывалось – долго, муторно, неудобно, да к тому же, иногда – читай, часто – по жизненному разгильдяйству, стрелок заряжал ружье дважды. И при выстреле оно уходило в минус за разрывом ствола.

Во втором случае все было аккуратнее и удобнее. Не требовалось все запихивать, клалась пуля, а вот порох располагался отдельно.

Мишка же, увидев где-то казнозарядное оружие, переделал под него имеющееся. Уж скольких ему усилий это стоило – бог весть, но оружие стояло сейчас рядом и радовало глаз.

А что можно еще?

Почему оружие называют нарезным? Что-то в стволе внутри…

Софья задумалась. Что-то такое вспоминалось, хотя и смутно. Но это она будет лежать перед сном и вспоминать мельчайшие детали из той жизни. А пока ясно одно – такое оружие упускать нельзя.

– Напиши Мишке. Пусть знает, что это дело важное и все, что может, про такое оружие разузнает. А почему мы его не применяем? Вроде как воюем, а оно ж удобнее?

Алексей пожал плечами.

– Сонь, так денег нет на новые пушки, а старые вполне к делу гожи…

– Гожи, ни кожи, ни рожи…

– Не ворчи. Пошли лучше погуляем на улице…

– Пойдем…

Софья тряхнула головой, выбралась из-за стола, с любовью взглянула на братика. М-да, куда и делся пухлячок Алешенька из царского терема? Высокий, широкоплечий подросток с ломающимся баском и выгоревшими до светлой соломы волосами.

Да и она сама изменилась. Уже не девочка по местным меркам – подросток. Тощая, голенастая, с прыщами на лбу и пристальным взглядом темных глаз. Пока еще гадкий утенок. Ничего, это дело наживное. Зато умная и квашней не расплылась, как сестры. И под платьем не жирок нагулян, а мышцы. Восточные танцы – штука полезная, а Лейла всегда готова поучить девочек чему-нибудь новому. Ну еще бы, ее-то всю жизнь учили…

Софья довольно прижмурилась, осознавая, что у нее сейчас в «женском батальоне» – пятьдесят две девицы. Ну, не все так радужно, конечно. Первый набор частично уж и замуж вышел, но не за самых худших мужчин. Одной так даже боярский сынок достался – младший, конечно, но это пустяки. Софья своим девчонкам пропасть с голода не даст. Да и остальные – у кого стрельцы, у кого – мастера, за крестьянина ни одна замуж не вышла. Не из снобизма, нет. Софья и не возражала бы, если бы это был хороший, крепкий хозяин. Ну, вот любовь случилась… ан нет!

Вырвавшись со дна жизни, девочки костьми готовы лечь были, лишь бы их туда не вернули. А это значит – место неподалеку от царевны.

Софья помнила всех.

Те двадцать семь, которые вышли замуж, пара так и вовсе за иноземцев и сейчас писали царевне грамотки из Архангельска. И те двадцать пять, которые сейчас были при ней. Четырнадцать – на обучении. Еще тринадцать – то здесь, то там… То у сестры в Кремле, то у боярыни Морозовой, то еще где… пользы от девушек было немерено.

Нет такого секрета, который не выложит мужчина красивой девушке. Им прогуляться, поулыбаться, в храме на службе постоять, на рынке стакан орешков али медовый пряник купить… а Софье потом читать и думать.

Неспокойно в стране, ой, неспокойно.

Османы опять силы набирают, отец, опять же, здоровьем сдал, а какие его годы?

Жить и жить!

Мать опять в тягости, как ни уговаривали – хоть кол на голове теши. Софья сначала хотела кого-нибудь из девчонок послать, чтобы травки позаваривали, массажи поделали, хоть бы отеки сняли, а потом съездила сама, поглядела на мать – и передумала. Это папаше сорока еще нет, так скоро будет. А матушке-то сорок пять! И в двадцать первом веке таких в роддомах не любят, потому как бывают осложнения. Не у всех, нет. Но – бывают.

Эта беременность давалась Марии Милославской с таким трудом, что без слез смотреть нельзя было. Кожа пожелтела, волосы поредели, пятна пигментные высыпали, отеки – токсикоз во всей красе. Хорошо, если все пройдет нормально. А ежели нет?

Она за это время столько врагов в тереме приобрела, что хоть соли да заспиртовывай! Начиная с недоброй памяти Лобановой-Ростовской, которая никуда не делась, и кончая Анной Морозовой. Стоит только крикнуть, что Сонька-де нарочно девок своих прислала, чтобы они царицу спортили, – и оправдывайся потом пред отцом. Он, конечно, поверит ей, а не кликушам, но у нее ведь и возраст такой… не дай бог, решит, что ее в терем надо забрать, ой-ой-ой…

Софья уже с ужасом представляла себе, как жить в тереме. Здесь-то она куда как свободнее, вот и сейчас вышли с Алешкой на двор, она плотнее завернулась в соболью шубку, вдохнула морозный воздух.

– Алешенька, как душевно-то!

– Да, у нас тут уютно, в Дьяково. Сонь, я тут в Москву хочу съездить, ты со мной прокатишься?

– А стоит ли?

Февральский морозец ощутимо пощипывал щечки, добавляя румянца.

– Маменьку повидаешь, сестриц… не хочется? Почитай, уж два месяца там не была?

Ну не была. С Рождества и не была, а сейчас уж конец февраля. И не тянуло. Сплетни ей исправно девочки доставляли, а все остальное – к лешему!

– А ты хочешь, чтобы я с тобой поехала?

– Хочу. Неуютно мне как-то…

Софья поглядела на брата. Внимательно так, пристально…

– Почему? Сказать можешь?

– Нет. Но словно давит что-то…

И как тут не поехать?

* * *

В Кремле Алексей первым делом отправился к отцу, а Софья – к матери. Увидела – и едва не выругалась, забыв про все.

А ведь она этих родов не перенесет, – холодно подсказал голосок из глубины души. – Возраст, здоровье, антисанитария…

Но дочь Мария рада была видеть. Кивнула на стульчик рядом с кроватью.

– Присядь, поговори со мной, Сонюшка… а вы все оставьте нас.

Софья послушалась. Взглянула такими глазами на девок и боярынь, что те втрое быстрее к дверям кинулись. Оно и неудивительно – злоба была на некрасивом личике. Бешенство и холодная ярость. В таком состоянии сначала бьют, а уж потом говорят за что. Единственная, кто замешкалась – Анна Морозова, но и на нее Софья смотрела в упор, глаза в глаза, пока та взгляд не отвела и дверью за собой не хлопнула.

Мария на дочь смотрела пристально.

– Взрослая ты стала, Сонюшка.

– Пришлось. Матушка, ты о чем со мной поговорить хотела?

– Ты ведь с Алешей время проводишь…

– Не без того.

– Батюшка уж говорил намедни, что тебя стоит обратно в Кремль позвать. Пади ему в ноги, умоляй не делать этого.

Софья чуть не подавилась.

– Почему?

– Гиблое это место, Сонюшка. Мою жизнь съело, твою сожрет, коли позволишь. Завидовала я тебе. Хоть и ребенок ты, а вот ведь как повернуть сумела. Вырвалась!

– Матушка, я и тебя бы забрала к нам в Дьяково, ежели ты позволишь. У нас там тихо, спокойно, соловьи поют…

– Соловьи… послушать бы еще раз. Да уж не доведется…

– Маменька…

– Помолчи, Сонюшка, и послушай. Я за свою глупость заплатила полной мерой. Царицей стать восхотела, дура… Пара годков пройдет – царь Алешеньке супругу подыскивать станет. Ты при нем тогда быть должна. Как хочешь, но должна.

– Для чего?

– Соня, прошу тебя, не дай с другими сделать то же, что со мной сделали. Ежели найдет себе Алешенька невесту по сердцу… я ведь не слепая. Вижу, как твои девушки вокруг Марфуши вьются, вижу, как они ходят, как слушают… ты рядом с собой людей собираешь. – Голос женщины понизился до хриплого шепота. – Никто другой пока это не приметил, окромя меня. А я молчала, потому что ничего во вред брату ты не сделаешь. А на пользу… сделай так, чтобы он счастлив был.

– Сказать легче, – буркнула Софья, не обрадованная материнскими откровениями. Это Мария может полагать, что она тут самая умная, а на поверку как бы еще десятка не оказалось. Интересно, на чем девчонки спалились?

– Обещай мне, Сонюшка. И когда у Алеши жена появится – ты ей другом станешь. Не дашь невинную душу губить этими теремами проклятыми!

Темные, как у самой Софьи, глаза горели лихорадочным огнем. Почти прозрачные пальцы сомкнулись на запястье железной хваткой. Софью, впрочем, этим впечатлить было сложно.

– Постараюсь.

– Пообещай!

– Я же сказала – постараюсь.

Два взгляда скрестились, и Мария поняла, что Софья и так сделает больше сказанного. Чуть ослабила хватку.

– Соня, если возможно будет – помоги сестрам.

– Кому? Дуньке? Или Катьке с Машкой, которым против меня в уши поют? То в правое, то в левое…

– С Марфушей у тебя же получилось…

– Так теперь и остальных на меня повесить?

Мария отпустила руку дочери, чуть улыбнулась. Она уже поняла, что ворчит Софья больше от осознания предстоящей ей работы. Оно и правильно.

– Ежели я умру – не верю я, что у вас мачехи не будет. Погорюет батюшка твой да опять женится. Кто тогда за тебя и сестер встанет?

Софья мрачно подумала, что за нее и до сих пор никто не вставал, но промолчала. В чем-то Мария была права, семья – главная ценность. Марфу вон, хоть сейчас замуж выдавай, только вот за кого? Ладно, придумаем…

– Не брошу я их. Обещаю.

– И последняя моя просьба.

– Еще одна? – не удержалась от ехидства Софья.

– Слушай! – Мария так сверкнула глазами, что стало ясно – царица. Беременная, больная, умирающая, а все ж таки царица.

Софья сверкнула в ответ, но ломаться не стала. Мать все-таки…

– Анна.

– И что с Анной?

– Как меня не станет – и ей тут жизни не будет. Сожрут ее, а то и в монастырь уйти заставят.

– И что?

– Сонюшка, нельзя ей в монастырь. Она живая, искренняя, не место ей там…

Софья мрачно подумала, что мамаша с Аввакумом не общалась. Вот у кого и живости, и искренности на шестерых хватит и еще на десяток останется.

– Мне ее к себе забрать?

– Забери, ежели Алеша дозволит.

Софья кивнула.

– Ты с ней сама поговори, матушка. И объясни, что не враг я ей. Сама знаешь. Не любит меня Анна.

А в темных глазах отчетливо читалось: «… и ты не любишь…» Мария тоже решила не кривить душой.

– И в кого ты такая выросла – бог весть.

– Чем удобряли, то и выросло, – буркнула тихо Софья. И уже громко: – Моей вины в том нет, что не плачу да не молюсь. Та молитва хороша, к которой дело приложено.

– Женщине тихой и скромной быть надобно…

– И выдадут ее замуж за боярина Морозова, на сорок лет старше.

Мария опустила глаза. Ну да, не в бровь, а в глаз. И посмотрела на дочь. Раз уж такой разговор.

– Ты и про Ефимию знаешь…

– Знаю. Вертели другие, платить тебе пришлось…

– Виновата я пред тобой. И перед другими детьми. За свое горе, за нелюбовь в глазах мужа, за шепотки за спиной вас виноватила, так и жизнь пролетела. Ты меня прости, ежели сможешь. А нет – так я тебя не виню. Но что я прошу, хоть постарайся сделать.

Софья кивнула. Да, любви между нами не будет. Но понимание есть. Сделаю я то, что ты попросила, матушка. Постараюсь. А уж что дальше будет – один Бог знает. Только не говорит…

* * *

Алексей в это время отчитывался перед отцом.

Золото… месторождение, случайно найденное в тайге, оказалось богатым. Сейчас там спешно строились четыре деревеньки. Точнее, уже почти построились и параллельно строилось все необходимое для золотодобычи. Шурфы, драги, у нас тут, чай, не Африка, где вручную намывать можно. Помой-ка песочек при минус двадцати… ледком из речки!

Ну и по мелочи.

Золото надо было везти желательно не в самородках, а в чем-то еще. Поэтому на месте же строился маленький заводик. Чтобы на месте делать слитки, а уж в Москве из них начеканить монету.

Разбойники?

Да нет, покамест все тихо.

Но пока еще и настоящая добыча не началась. Пока люди добрались, пока отстроились, пока то да се…

Степан, конечно, неугомонный, башкир и татар гоняет так, что только пыль из-под копыт, опять же, лихие людишки там шалят часто, но покамест вроде тихо.

А и то – воровать-то пока нечего. Разве что людей да скот. Ну, попытались, тут же получили и отступились. Это ведь не войско, это волки. Овец рвать могут, а как на кого позубастее наткнутся…

Алексей Михайлович слушал со странным выражением. Потом кивнул.

– Взрослый ты, Алешенька. А, чай, в Москву тебе пора возвращаться.

– Зачем?

Вот уж чего Алеше решительно не хотелось – это обратно в Кремль. Да лучше сразу головой в змеиную яму – гадюки такие милые и добрые существа…

– Пора уж тебя женить. Смотрины устраивать, невесту присматривать…

Алексей внутренне собрался. Вот на этот случай была у него заготовка, которую они с Софьей и придумали.

– Тятенька, ты ведь по Руси смотрины устроить хочешь? Как тебе устроили?

Алексей Михайлович кивнул. И наткнулся на взгляд сына. Серьезный, внимательный.

– Тятенька, не хочу я еще одних воров у казны. Кого ни выбери – за ней боярский род будет, а значит – клянчить подачки примутся, жена ныть будет, что недовольна, да мало ли способов в доверие да в казну влезть. Не хочу.

Непроизнесенным повисло «Ты уже нарвался, теперь и меня хочешь в ту же петлю?!» Но некоторые слова лучше и не произносить, ни к чему. Алексей Михайлович кивнул.

– А что ты предлагаешь?

– Жениться надо на принцессе иноземной, так, чтобы союз крепить с другими странами.

– Так она не православная…

– Так и мы, чай, устои меняем. И вообще – жена да спасется мужем своим, – прищурился в ответ Алексей. – Тятенька, что мы – худородные, что ли? У Фердинанда – две дочери, одна вроде как за поляка сговорена, да вторая пока еще свободна. У Филиппа Испанского дочь Мария, ей всего-то четырнадцать лет, поговорить можно. А ежели что, и подождать пару лет, пока еще у кого дочь не родится или не подрастет. Нам куда спешить?

Алексей Михайлович задумался.

– Опять же. Ты меня королем польским сделать хочешь, я знаю. Так когда они меня лучше примут – с нашей боярышней али с европейской принцессой?

Романов-старший кивнул.

– Да, пожалуй.

– Тятенька, а кто тебе сказал, что женить меня пора? Уж не Милославские ли напели?

– Не любы тебе Милославские.

– Они не монетки золотые и не девушки красные, чтобы я их любил.

Алексей мысленно пометил себе – попросить Ордина-Нащокина, чтобы тот поглядел внимательнее. С кем государь советуется чаще, кто к нему в ближники вошел… ох, не к добру это. Точно, еще один Морозов нашелся на его голову. Через жену-то им вертеть всяко легче будет.

А вот не дадим себя женить!

Алексей вспомнил упрямый взгляд Софьи и приготовился к дальнейшим гадостям. Они и не замедлили.

– И все же пора б тебе в Кремль перебираться.

– Приневолить ты меня всегда можешь, тятенька, на то твое право. – Алексей выглядел так расстроенно, что прослезился бы и африканский крокодил. А в ушах звучал голос Софьи.

Не спорь, никогда не спорь с отцом. Он сильнее. Но он тебя любит – и на этом можно играть. Не дай ему сломать твою жизнь, как сломали его.

– Да разве плохо тебе здесь будет, сынок? Рядом со мной…

– Ох, тятенька. Там у меня спокойнее, свободнее, из окна выглянешь – соловьи поют, на коне промчаться можно, а тут что? Ни воли, ни воздуха… сидеть за этими стенами, как зверю в клетке! Только выть и останется.

– Что-то я не вою…

– Нет, тятенька, – Алексей скользнул на пол, прижался щекой к отцовскому колену. – И тебе здесь плохо. Просто ты сильный, а я пока еще маленький. Меня здесь сломают и в дугу согнут, ты же для меня такого не хочешь?

– Такого – не хочу. Кстати, и еще одного ребенка хорошо бы в твою школу взять. Найдется местечко?

– Кого, тятенька?

– Петю Апраксина. Возьмешь?

– Как не взять. Пусть к следующему набору и готовится…

– Набору… завел ты, Алешка…

Но ворчал царь больше по привычке, по-доброму. Алексей это почувствовал и решил поделиться, чтобы разговор закончился на хорошей ноте.

– Тятенька, так и еще дело у меня.

– Какое, сынок?

– Тятя, а почему мы такое оружие не делаем?

Казнозарядный пистолет Алексея Михайловича не привлек. Так, повертел его в руках пару минут и отложил.

– Дорого, сынок. Денег в казне нет.

Алексей едва не зашипел.

Конечно, денег нет! Ежели тучу дармоедов-бояр подкармливать, ежели воруют на всех местах – выпускники ему регулярно грамотки шлют, ежели храмы строить вместо того, чтобы деньги в дело употребить…

Алексей и сам не замечал, как менялось его мировоззрение под влиянием Софьи. Храмы строить? Зачем? Ах, душу свою спасать? Ну-ну…

А чью-нибудь еще ты спасти не пытался? Там, из нищеты вытащить, от беды спасти, помочь… нет? Ну, тогда хоть всю Русь храмами застрой – дела не будет. Кому ты нужен, гроб повапленный…

Царь, конечно, милосерден и помочь готов, но ведь как много тех, кто о помощи не просит, а нуждается в ней и очень сильно?

Вслух, понятно, Алексей этого не сказал. Но умильную мордаху состроил.

– Тятенька, а можно мне таких для ребят своих понаделать? Деньги я найду…

– Ну, наделай…

Алексей кивнул, и дальше разговор перешел в более безопасную плоскость. Матушка, сестрицы, прибавление в семействе…