Текст книги "Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)"
Автор книги: Галина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 111 страниц)
– Иногда мне кажется, что ты не человек. – Федор даже поежился.
Софья смерила его насмешливым взглядом:
– Болван ты, братец. На то я и такая, чтобы ты в людскую доброту верил. Оно куда как легко за спиной у старших и сильных. А ты вот в жизни попробуй…
И Федор подумал, что она в чем-то права. Легко быть добрым за чужой счет. А вот так, как сестре? А Алексею, когда приедет?
Нет уж!
Никогда и ни за что не хотел бы он себе короны. Не вынесет.
Сломается.
* * *
Болотная площадь бурлила. От народу было черно и темно. Сновали разносчики, продавая пироги, покрикивали продавцы кваса и сбитня, скользили в толпе карманники…
На площади возвышались два десятка эшафотов – и палачи ждали. Ухмылялись.
Туман лениво скользил между людьми, касался лиц холодными пальцами, словно злорадствовал…
Отдельной группой собрались родственники казнимых – все, как один, в простых белых рубахах… еще хоть раз попробовать умолить царевну.
Да, именно царевну.
– Ой, Луша, ужас-то какой…
Лукерья прищурилась на подругу:
– Мотря, не след бы тебе сюда идти. Непраздна ведь…
– Да срок-то ранний. А событие какое! Говорят, царевна смертью лютой приказала тысячу людей сказнить!
– Пару сотен, не более. Да и не просто людей – тех, кто бунтовать задумал.
– Так бунта ж не было…
– Так это потому, что царевна вовремя в Москву успела.
Лукерья говорила хорошие и правильные слова, а пальцы нервно перебирали кончик косы. М-да… вот ежели бунт начался бы, ежели остановить его не удалось бы, тогда – да! Тогда все бы царевну поняли. А сейчас…
Народ шептался – и шептался нехорошо. Все чаще слышалось «кровавая царевна». И переломить это мнение никак не получалось.
Луша честно донесла о том в Кремль, девочкам, но… Что-то сделает царевна? Что тут вообще можно сделать? Хотя это же государыня Софья! Она обязательно что-нибудь придумает.
Но вот толпа заволновалась:
– Едет! Едет!!!
И верно, к Болоту двигался легкий открытый возок, в котором сидела царевна Софья. Без платка, с простым золотым венцом на голове, в алом платье, она смотрела прямо пред собой, холодно и надменно.
Темная коса змеей стекала по яркому шелку. Венец поблескивал алыми камнями.
За ней ехали конники, шли обережные стрельцы…
Других Романовых в возке не было.
– Милославское семя, – прошипел кто-то в толпе.
Царевна спокойно вышла из возка, который остановился рядом с самой высокой платформой, простучала каблучками сафьяновых сапожек по ступенькам, развернулась к народу.
– Слышите ли меня, люди добрые?!
Голос был звонким и отчетливым. И народ замер, стараясь не потерять ни единого слова. Тем временем всадники окружали помост.
– Сегодня за попытку бунтовать, за умышление на жизнь царской семьи будут казнены триста четыре человека. Для каждого будет оглашена вина его и приговор. Судите сами, сколь справедливо это.
И замолчала, опустилась в заранее приготовленное кресло, положила руки на подлокотники и замерла ледяной статуей. Стрельчихи качнулись вперед, в ноги броситься, умолять, но замерли, потому что на площадь принялись въезжать телеги.
Одна, две… пятнадцать, двадцать… и в каждой – люди. Все простоволосые, также в белых рубахах, в цепях, со свечами в руках – Софья не собиралась давать кому-то возможность сбежать.
Палачи приготовились. Родные и близкие бросились к своим, осеклись, натолкнувшись на охрану…
Стражники потащили на помосты людей из первой телеги… но почему-то за них никто не вступился?!
И то верно – Софья подобрала людей так, что в первых двух телегах сидели люди из Иноземной слободы, а за них просить никто не пришел. Патрик Гордон несколько дней проводил там большую разъяснительную работу, объясняя, что иезуитские шпионы – это, собственно, вовсе не добрые протестанты. И заступаться за них – себе дороже.
Тем временем по знаку Ежи Володыевского охрана у телег чуть раздалась, пропуская родных к стрельцам. Там начались крики и стоны.
Софья терпеливо ждала – и ее терпение было вознаграждено.
– Сестрица, прошу тебя о милосердии!
– Невместно царевне жестокосердие проявлять…
Откуда они появились – никто и не заметил. Высокий седовласый мужчина с гордой осанкой, с окладистой бородой, в простой черной рясе – и рядом с ним отрок в белой одежде. Ладный кафтанчик, светлые волосы… да что у них может быть общего?
Это Софья знала, с каким рвением царевич учился, как внимательно слушал Аввакума – ему б точно священником быть!
Глядишь, и патриархом еще станет.
На площади наступила тишина. Софья выпрямилась:
– Ведомо ли вам, за кого просите?! За татей, зло умышлявших! Чудом не совершили его, да хотели! Всех Романовых хотели извести, покамест брат мой с татаровьями злобными воюет!
Стало так тихо, что Софья едва не рассмеялась. Беден этот мир на зрелища – ни телевизора, ни даже театра толкового… Станиславский ее бы вмиг со сцены смел. Насчет своего актерского таланту Софья не обманывалась. А тут… даже детям рты заткнули!
– За людей прошу! Православных людей, с толку сбившихся, злыми латинянами обманутых!
– Сестрица, не карай их за глупость-то!
– А коли б кровь пролилась? Твоя кровь, Феденька?!
Роли были расписаны заранее и даже слегка отрепетированы у нее в кабинете.
Аввакум напирал на нехристианский поступок, Федор – на милосердие, Софья упиралась, отказывая потому, что «они же еще раз придут». «Они ж не помилуют!»
И – да. Таланта у Софьи не было. А у зрителей не было опыта парламентских дебатов. А потому…
Поддерживать накал страстей Софье пришлось минут пятнадцать. Потом какая-то кликуша не выдержала, выскочила из толпы стрелецкой родни, бухнулась в ноги царевне и заголосила так, словно ей в попу вилами тыкали:
– Царевна, заступница наша, не попусти, век за тебя Бога молить будем, один он у нас!! Кормилец!!! Пропадем ведь, голодные да холодные…
Софье того и надобно было. Истерика одной бабы будто спустила с цепи всех родственников казнимых, которые присутствовали на площади, – и те все падали на колени рядом с царевичем и Аввакумом, глядели то на них, то на Софью, как на последнюю надежду, рыдали, стонали, умоляли, размазывали сопли…
Софья наблюдала острым взглядом – и, дав народу выкричаться, подняла руку.
Все умолкли – и в этой тишине все увидели, как протопоп Аввакум опускается на колени, а рядом с ним царевич Федор.
– Коли казнишь их, царевна, руби и мою седую голову, ибо они стадо, а мы – пастыри духовные и моей вины в том бунте более, чем их!
– И моей! – Царевич Федор бухнулся в грязь рядом с учителем и наставником. – Мы должны были того не допускать, сестрица…
– А те, кто отца нашего отравил?
– Так ведь не стрельцы же! Их самих злые люди с пути истинного сбили…
Софья глубоко вздохнула. Задумалась на пару минут, еще нагнетая обстановку.
И наконец…
– Ладно же, батюшка! Ради тебя, ради просьбы брата моего, коего эти тати на копья поднять хотели, – пусть и не хотели, но могли же! – слушайте мое решение!
Слушали. Муха пролетит – услышали бы.
– Стрельцы. Приговор мой будет таков вам – вы отправитесь в изгнание. Возьмете с собой семьи, кто поехать с вами захочет, подворья ваши в казну отойдут, а вы поедете туда, куда я скажу. И жить будете там, где я скажу. Тогда живыми останетесь. Иначе… Либо смерть – либо постриг.
Вот тут Софья и поняла, что такое – народное ликование. Смело восторгом! Залило восхищением.
Кровавая царевна?
Милосердная!
А уж что обрушилось на Аввакума и Федора…
Когда те поднялись с колен, народ на них уставился, ровно на святых.
Софья усмехнулась про себя. М-да, не знаете вы, что такое PR-технологии – и, даст Бог, никогда не узнаете.
А она сейчас цинично размышляла, что в казне прибыло – и очень неплохо. Это первое.
Осваивать земли на границе с Китаем надо – это второе. И эти – освоят, коли жить захотят. Конечно, голых и босых их не отправят, но сейчас, вот как есть, вывезут за город. Там подержат в монастыре недельку, пока не соберут все потребное – и проваливайте. Вместе с семьями.
И третье, самое приятное. Она сейчас помиловала человек пятьдесят. Остальных никак нельзя, а эти были выбраны, как самые неповинные. По принципу – все пошли, и я пошел. Я рядом стоял. Командир приказал. Но власть уже не будет кровавой. Такие поступки, как милостыньку подавать. Бросит царь грошик – никто и не вспомнит, что он налоги повысил. Общественное мнение формировать надобно, а то как же! Власть должны ценить и любить, а не бояться. Тот же Петр, Софья точно помнила, головы рубил, да бунты постоянно были. То один давил, то второй… и надо ли нам такое добро?
Нет уж. Будем зарабатывать братишкам популярность.
Аввакум царевне поклонился, собирался было с площади уйти, но… куда там!
– Благослови, батюшка!
– Благослови, царевич!
Софья с ехидной ухмылкой посмотрела на брата. А что?
Что может быть лучше патриарха из царской семьи?
Вот только надо бы решить, как быть с целибатом. Софья еще в той жизни его не понимала и не принимала – ни к чему такие извращения. Ей-ей, пусть хоть сперму бы тогда сдавали, если естественным путем размножаться не хотят! Генофонд ведь пропадает!
А тут как?
А тут и не сдашь. Увы…
Да и Федька…
Было что-то такое сейчас в мальчишке.
Может, и правда его сделать патриархом? Идеализм проходит – и быстро. А наивность? Так у него ж пока щенячий возраст, вот через годик начнем его вводить в курс дела, тогда попроще будет. Постепенно вся эта шелуха с него и пообтрясется.
Но это потом. А пока…
Софья подозвала Ежи и тихо распорядилась. С площади двинулись телеги с тщательно отобранными стрельцами, толпа заволновалась, зашумела…
А тем временем, пока счастливые родственники обнимали почти воскресших стрельцов, палачи по кивку царевны принялись за свою работу.
Софья досидела до последнего. Досмотрела. Вымучила из себя.
И все же… с жизнью сегодня расстались не три сотни человек, поменее. Чуть более двух сотен. По ее воле. Правда – враги. Шпионы, двойные агенты, завербованные ими перебежчики, кое-кто из Долгоруковых, кого уже выпотрошили, да и те же стрельцы – та часть, которая приняла близко к душе посулы изменников…
Малоприятная публика.
Софья внимательно прислушивалась к себе, когда ехала обратно. Изменилось ли что-то?
Нет.
Примет ли она еще раз такое решение?
Однозначно. Для защиты своей семьи все средства хороши. Эх, где-то та семья сейчас?
* * *
«Та семья», а точнее, Алексей Алексеевич Романов и Иван Морозов, сейчас находилась под Бахчисараем вместе с примкнувшим к ним Яном Собесским. Он таки дошел, хоть и потерял почти двадцать процентов войска. И ладно бы – в боях!
Причинами послужили не татары, а кишечные инфекции, буквально косившие народ. Пока не догадались мешать воду с вином или, на край, с уксусом, полегла чуть ли не половина войска. Алексей только фыркал – правда, про себя. Ему-то Софья давно рассказала, что к чему и чем опасны кишечные инфекции. А заодно – и как их избежать.
И откуда только она все это знает? Умная у него сестренка…
Собственно, под Бахчисараем они еще не стояли. Столица Крымского ханства была окружена равниной, а та – холмами. Вот к этим холмам и подошли оба войска. Казаков пока еще не было, но скоро, скоро уже…
Никогда Иван Сирко себя ждать не заставлял, да и Степан Разин старался, зарабатывал славу.
– Что делать будем?
Алексей пожал плечами:
– Татары не дураки. Хоть и не готовились они тут обороняться, но укрепления на холмах у них есть. Да и дорога отвратительная.
– Если пойдем по ней – нас просто перестреляют.
– Могут, – согласился Ян Собесский. – И что вы предлагаете?
– Пока я послал разведку. Они вернутся, доложат, кто и где стоит, – и будем решать.
Ян одобрительно кивнул:
– Вы мудры, ваше высочество. Другой бы пошел в атаку…
– Мне не нужна воинская слава. Мне нужны мои люди. Живые и здоровые.
– Мало кто так рассуждает.
Царевич пожал плечами. Лесть ему была приятна, но в то же время…
Льстят? Подумай, чего хочет добиться этот человек. Мы с тобой – царские дети, то есть даже будь мы последними болванами, нам бы льстили…
Голосок Софьи всплывал в памяти, тревожил, не давал расслабиться.
– Скоро подойдут казаки.
– Государь, а что потом будет с этой землей? После окончания войны?
– Будет Алексей Михайлович, царь крымский. В числе прочего.
Юноша выразился более чем понятно. Глаза Яна сверкнули веселыми искорками.
– У вас большие планы, государь.
– Надеюсь, у меня хватит на них времени.
* * *
Разведчики вернулись к утру, доложив диспозицию.
Напуганные бесчинствами русских, татарские войска собрали всех, кого могли. Сейчас под Бахчисараем находилось не менее десятка тысяч татар. Утешало другое – не то войско, чтобы его сильно бояться. Да и место не то, хотя они могут доставить серьезные неприятности, поскольку засели так, чтобы простреливать дорогу. Опять же их главное оружие, легкая конница, в холмах не слишком полезно.
И все же русские не могут позволить себе платить двумя-тремя людьми за каждого татарина. Слишком им жирно будет.
Так что же делать?
Выход подсказали подошедшие спустя считаные часы казаки, точнее, Иван Сирко.
– Государь, – старый характерник был весел и бодр, словно и не было у него за спиной походов, боев, длительных переходов по степи, – так, может, скрытно пройти да им в спину и ударить?
Алексей задумался:
– Скрытно? Но сколько пройдет? Человек десять? Мало…
Иван Сирко пригладил густые седые усы, усмехнулся загадочно:
– Что вы, государь, пару сотен я в обход провести берусь, не в первый раз.
– По одной дороге? Под прицелом у татар?
Казак смотрел спокойно и внимательно:
– Ты мне, государь, поверь, чай, не впервые оно. Был бы я помоложе, я бы и больше провел, а сейчас только пару сотен. Не увидят они нас. Нас – не увидят.
И так это было сказано, что мигом вспомнились ходящие по Сечи байки – и про тайные способности Ивана Сирко, и про желтый глаз, и про оборот волком… да много о чем сплетничали. Алексей решительно тряхнул головой. А и поверить – что он теряет?
– Ежели ночью, а мы с утра начнем штурм?
– А мы как раз ударим в спину…
Мужчины переглянулись. Алексей кивнул:
– Кого возьмете?
– Своих, государь. Уж не обессудь, а только казакам скрываться, к врагу подкрадываясь, куда как привычнее. Твои-то так не умеют, а уж ляхи – и тем паче.
– Коли понадобится, так мои люди казакам не уступят, – обиделся Ян Собесский.
Казачий атаман усмехнулся, заставляя всех почувствовать себя мальчишками.
– Коли мне отряд вести, так мне и людей подбирать. Не то – не обессудьте – за результат не поручусь.
В синих глазах заплясали искорки:
– А ежели я с вами еще пару своих людей отправлю?
– И кого же, государь?
– А Степан не говорил о таких? Их еще «троянскими коньками» кличут?
Алексей с удовольствием пронаблюдал за пониманием на лице атамана.
– Говорил, государь. И что ж эти дети сделать должны будут?
– А вот это мы сейчас и обговорим.
Чего уж там, гранаты еще оставались. И грех было их не использовать на такое хорошее дело.
* * *
Федька осторожно шел за рослым казаком, стараясь даже ногу ставить след в след. Так, на всякий случай.
Мешок за спиной чуть оттягивал плечи, но сильной усталости пока не ощущалось. Гранаты поделили им на двоих – ему и Даньке, и сейчас друг тоже шел где-то среди казаков.
Когда царевичево войско начнет штурм, они должны будут атаковать татар с тыла. Шуметь, кричать, убивать – глаза у страха велики, а храбрость у татар, наоборот, весьма мала. В жизни им тут воевать не приходилось.
Так что должны они дрогнуть, а уж ежели гранаты добавить…
Точнее, сначала гранаты, а потом атака. Чтоб своих не задеть даже по случаю.
Удастся ли?
Должно. Государь знает, как лучше сделать. И сейчас он подчинил их Ивану Сирко.
Мальчишка невольно поежился. А все ж страшновато… и рука сама перекреститься тянется. Вот идут они, а старик впереди – и ведь не видят их татары. А еще… поблазнилось тогда Федьке али нет? Вроде как у атамана глаза горели желтыми волчьими огнями…
Или так отсвет факела лег?
Все же ночью, в холмах, плохо верится в обыденность. Воют где-то далеко волки, шуршит под ногами трава, обвивая щиколотки, вскрикивает какая-то степная птица…
Рука так перекреститься и тянется. Ишь ты, нечистая…
И не поговоришь ни с кем, не успокоишься… шуметь нельзя, разговаривать нельзя, все железо войлоком обернули, чтобы не блеснуло да не брякнула…
А вокруг что-то серое, так и вихрится – и кажется Федьке, что они идут, будто под пологом из паутины. Словно тень какая накрывает их, застит степь, гасит звезды. А старый атаман то тут, то там – он один словно в нескольких местах разом.
И голос у него спокойный:
– Идите, ребятушки, они никого не увидят.
А как не увидят, когда идут они прямо по дороге? Вниз поглядеть хоть одному – и вот они, как на ладони!
А атаман смотрит куда-то в темноту, и чудится Федьке на миг, что глаза его горят страшноватым желтым светом, и вытягиваются зрачки, заостряются клыки под седыми усами… миг – и встанет на лапы здоровенный седой волк, вскинет голову и завоет.
И, отвечая его взгляду, волчий вой раздается совсем рядом, совсем близко:
– Не увидят они нас.
А кого? Федька боится задать этот вопрос, но атаман чуть усмехается.
– Волков в холмах много…
И опять пропадает в тумане.
А туман страшноватый, серый, липкий, влажный – не степной туман, и видится в нем что-то страшное, чудятся чьи-то голоса, наречие чуждое, словно рядом татары, вот только руку протяни, чтобы коснуться. Горят неподалеку огоньки костров…
Страшно…
И мертвенный холод пробирает чуть ли не до костей, когда липкое влажное щупальце забирается под одежду, внутрь…
Мальчишка передергивается, стискивает зубы… да, много говорят о таких людях, и сам он слышал… вот, значит, как оно бывает. Лишь бы душу потом не попросили те, кого не принято поминать к ночи.
И опять хочется перекреститься, но Федька уже не поднимает руки. А вдруг тот, кого к ночи не называют, огневается – и снимет защиту? И увидят их сейчас татары?
Все здесь полягут…
Ничего. И не с таким справлялись – и сейчас справятся. И все же, когда туман рассеивается, над головой опять светят степные звезды, а Иван Сирко взмахивает рукой: «Дошли, ребята! Привал!» – Федька переводит дыхание.
Смотрит на атамана. И кажется ему – или клыки никуда не делись? И глаза у старого характерника горят желтыми волчьими огнями? Ну да ладно, сейчас и перекреститься можно.
– Вы оставайтесь, я пройдусь поодаль, огляжусь.
Иван Сирко исчезает прежде, чем кто-то хоть слово произносит, – и совсем рядом раздается громкий волчий вой.
Федька встряхивается всем телом, и один из казаков хлопает его по плечу.
– Сробел, малый? Оно и понятно…
Любопытство и гонор оказываются сильнее страха:
– И ничего я не сробел. А вот это… что было? Они ж нас должны были увидеть! Мы рядом шли!
Казак ухмыляется.
– А вот это… Знаешь, как нашего атамана татары с турками называют?
– Урус-шайтан.
– Именно. И не зря.
– А…
– А остальное – не твоего ума дело.
Федька насупился. Можно подумать, он совсем глупый. И так ясно, что врагам глаза отвели! Слыхал он о таком, просто тогда людей меньше было, но одному-двоим глаза отвести – несложно.
Деды говорили…
Но не хотят говорить? И не надо. Он тоже помолчит.
Теперь оставалось только ждать.
* * *
На рассвете русские и поляки принялись собираться. Сегодня их ждало сражение за Бахчисарай.
Там была столица ханства, а на высотах, впереди, их ждал Селямет-Гирей, калга и младший брат Селим-Гирея. Впрочем, блистательного ума старшего брата, говорят, ему Аллах не отпустил.
Алексей посмотрел на выстроившиеся полки, на решительные лица людей…
– Да благословит нас Бог, воины!
И первым, подавая пример, опустился на колени. Молитва была короткой, а потом войско быстрым маршем двинулось в сторону расщелины между холмами.
Сегодня и решится, чьей власти быть на земле крымской.
Татары встретили русских пушечным огнем. Первые ряды дрогнули, но не отступили. Падали, но шли вперед, упрямо, в «мертвую зону», куда уже не достреливали пушки. И все же…
Алексей находился сейчас в арьергарде. Он с радостью шел бы впереди, но кто ж ему разрешит? Наследник! Царевич!
Оставалось только ждать, сжимая кулаки, и смотреть, как падают люди. Его люди. Православные.
Где же Сирко?!
* * *
Федька даже чуток придремал, едва ли не в обнимку с Данькой, когда сильная рука встряхнула его за плечо:
– Вставай… «конек». Бой начался.
Сна как ни в одном глазу не бывало. Над мальчишками склонялся Иван Сирко. А глаза у него были желтые-желтые, волчьи, умные и хищные.
– Пора.
Федька подскочил, вытянулся, зная, что рядом так же вытянулся во фрунт Данька.
– Разрешите приступать?
– Разрешаю. Эти ваши игрушки далеко ли летят?
– Как добросим, воевода.
– А взрываются скоро ли?
– Погорят, покамест до десяти сосчитаешь, а потом жахнут так, что чертям в аду жарко станет.
Федька был уверен, что атаман все знает. Просто дает им время прийти в себя. Мало ли…
– Сейчас пойдете, куда я скажу, а с вами пойдут Петро и Оглобля. Они ваши штучки куда как дальше докинут.
– А…
– Мешкать они не будут, просто силы у вас пока детские. Обидно будет зазря такую мощь потратить.
Еще бы не обидно.
Федька кивнул:
– Разрешите начинать?
Желтые глаза одобрительно сощурились:
– Начинайте.
* * *
Селямет-Гирей смотрел вперед. В душе калги бушевал вихрь гнева. Наглые твари! Сволочи! Шакалы православные, не знающие Аллаха и истинной веры!
Да как посмели они?!
Селим-Гирей ушел в поход – и, как это часто бывало, его брат остался за старшего. И вот тут…
В столицу начали приходить плохие известия.
Русские появились в Крыму. То здесь, то там… Спасшихся было немного. Тех, кто смог добраться до столицы и сообщить обо всем государю, – еще меньше. К тому же Селямет-Гирей был не настолько умен, как брат, – вот и не принял все всерьез.
Забеспокоился он пару недель назад, когда прилетел голубь из Кафы.
Город был захвачен. И все чаще в Бахчисарае объявлялись беженцы…
Сначала Селямет не беспокоился. Ну, набег – бывает. Приходили сюда уже и казаки, и русские, да только убрались несолоно хлебавши. Селим же как раз под Азовом, вот возьмет он крепость – и пройдется победоносным маршем, захватывая неверных и превращая их в своих рабов, ибо на что они еще могут сгодиться?
Только в меру своих сил и умения служить правоверным.
Но…
Все складывалось не так хорошо. Селим молчал, а вскоре пришло и известие пострашнее. Русские шли к Бакчэ-Сараю. Шли уверенно, не останавливаясь и с понятными намерениями. И с другой стороны двигались поляки.
Это было уже серьезно.
Потрепать их стрелами издали не удавалось – у них была своя кавалерия, и посылать людей было бессмысленно. Все заканчивалось долгой погоней по степи.
А вот защищать…
Бакчэ-Сарай был окружен холмами – и в город вела дорога, петляющая между ними. Вот ежели занять позицию на холмах… что кал га и сделал.
Поставил пушки, расположил людей, устроил штаб… штурм не стал для него неожиданностью. А вот…
* * *
– Как только я гранату передам, так и бросай. Сразу же.
Казак, носящий говорящее прозвище Оглобля, кивнул. Весь нескладный, длинный, с руками чуть ли не ниже колен… понял ли?
А коли нет, так их всех сейчас тут разнесет.
Федька чиркнул кремнем, высек искру на трут – и быстро понес тлеющую тряпку к фитилю, пропитанная маслом веревка вспыхнула мгновенно.
Граната перешла в руки Оглобли, тот, не мешкая, размахнулся – и швырнул ее что есть сил.
Федька проводил ее взглядом.
А ведь хорошо пошла…
Стартовав на холме, в тылу врага – Иван Сирко выбрал идеальную позицию, татары отсюда были видны как на ладони, граната финишировала аккурат посреди большого их скопления.
БАБАХ!!!
Грохот донесся даже сюда. И сразу же…
ШАРАРАХ!!!
Данька тоже не мешкал.
Мальчишки переглянулись – и протянули к труту по второй гранате. Их всего десятка полтора, так что поспешать будем, пусть ни одна не пропадет…
* * *
Не заметить удар в спину татарам было бы сложно. Гранаты грохотали так, что эхо на день пути вокруг разносилось. Да и татары, которые только что стреляли, глумились над атакующими и были вполне в себе уверены, вдруг замешкались.
И вот тут русичи своего не упустили. Рванулись наперегонки с поляками, словно крылья на ногах выросли. Расстояние до холмов преодолели в несколько секунд, полезли вверх, словно за ними черти гнались…
И стоило замолкнуть гранатам, как откуда-то, за спиной у татар раздался грозный волчий вой. А потом и…
– За Русь-матушку!!! Ур-р-ра-а-а-а-а!!!
Казаки Ивана Сирко шли в бой. Они понимали, что, ежели татары сейчас на них развернутся, – не уцелеет ни один. Но их вел батюшка-атаман, впервые они бились за свою землю, впервые у них была поддержка и помощь…
Разве не стоит оно того, чтобы голову сложить?
Тысячу раз стоит!
Они и не колебались.
Не колебались и «троянские коньки», которые, отбросав гранаты, ринулись вслед за Оглоблей и Петро. Не оставаться ж им в стороне, когда тут такое. Казаки попытались было цыкнуть на ребят, но сразу же смолкли. Потому что сабли у мальчишек в руках были как раз под их рост, и кинжалы во второй руке тоже, и глаза такие…
Можно их остановить.
Так ведь не простят потом. Ни им, ни себе. Бывает бесчестье, которое пострашнее ножа режет. Авось да и уцелеют. Казаки переглянулись и положили себе приглядывать за мальцами. И отдались бою.
* * *
Федька уверенно отводил удары, как учили. Сил у него мало, да и ростом он не вышел, зато юркости и ловкости на десятерых хватит. Так и получается. Удар спустить либо по сабле, либо по кинжалу, отклонить в сторону, а другой рукой ударить. Бить ногами, подсекать врага, едва ли не на колени падать, когда надобно друга прикрывать – это не благородное фехтование. Это – бой, то есть свалка стенка на стенку, и здесь все против всех и все за всех.
Остаться на месте? Ожидать конца боя?!
Да никогда! Не для того царевич их с улицы забрал, чтобы они труса праздновали…
Удар, еще удар, рядом падает татарин с распяленным в диком крике ртом, Федька не замечает, что кричит и сам, выплескивая буйное хмельное безумие боя.
Сабля справа. Уклониться, парировать, ударить, слева его прикрыл казак, и еще удар, и еще…
Прилетевшей откуда-то слева стрелы Федька не заметил. Просто что-то клюнуло в плечо, заставляя упасть на колени.
Больно…
Конец?..
* * *
Селямет-Гирей так и не понял, когда ситуация переломилась. Когда что-то страшно загрохотало? Да вроде как нет, тогда он еще смог организовать сопротивление. И татары все равно поливали нападавших стрелами.
Когда раздался волчий вой и им ударили в спину?
Вроде как тоже нет…
Когда… Да. Вот именно тогда, когда спереди ударили пушки, а один из холмов захватили и принялись безжалостно вырезать всех, кто был на нем, спихивая вниз мертвые тела.
Вот тогда и дрогнуло его войско.
Тогда и побежало.
– Куда, шакалы трусливые?! Повешу!!! – бесновался калга, понимая, что рядом с ним остается все меньше людей.
– Не повесишь.
Голос был ледяным.
Селямет обернулся. На холме, неподалеку от него, стоял самый страшный кошмар любого татарина. Казачий атаман Иван Сирко.
Нечисть желтоглазая, урус-шайтан…
Как он попал сюда, почему никто его не остановил?!
Но стоит вот, и с сабли катятся на землю алые капли.
– Не повесишь, – повторил атаман. – Ты сегодня здесь ляжешь.
Селямет завизжал от злости, видя, как последние из его людей, глядя на урус-шайтана, пятятся все быстрее, а потом и бегом бегут с холма – и прыгнул вперед, занося меч.
Сдаться?!
Не бывало такого позора в роду Гиреев!!!
Иван отразил его удар, сам напал, в желтых глазах горели опасные огни, лишая силы и удачи Селямет-Гирея. Страх сковывал калгу, вползал змеей в душу, и закончилось все вполне предсказуемо. Росчерком широкой казацкой сабли, перерубившей шею татарина – и с ней весь окружающий мир. Иван вытер саблю об одежду поверженного врага, усмехнулся…
Не бывать тебе больше в Крыму хозяином!
Не бывать!
И принялся спускаться с холма, чтобы принять участие в еще не закончившейся битве.
Этим же вечером русские вошли в Бакчэ-Сарай, который отныне будет именоваться Бахчисараем. Они отдохнут здесь пару дней, а потом отправят отряд в Султан-Сарай. Надо же зачищать Крым до конца! Обязательно надо!
Впрочем, сильно им стараться не придется. Татары, испуганные настолько, что некоторых можно было бы найти просто по запаху, бежали прочь, не разбирая дорог. Им было страшно…
Те, кто любит ходить пакостить в чужие земли, не бывают готовы к войне на своей земле. Но она приходит.
Неожиданно и неотвратимо.
Судьба всегда требует расплаты. Не с родителей – так с детей, с внуков… и часто забирает проценты.
Селямет-Гирею памятник не ставили. Единственное, что сделал для него Алексей Алексеевич, – это приказал похоронить в отдельной могиле. Хватит с него и того, что над телом издеваться не будут, как они над телами православных. На стене не вывесят, в ров не выбросят, из черепа чашу не сделают. А могли бы, еще как могли…
Эх, скорее бы тут все закончилось…
Хоть и красив Бахчисарай, хоть и приятно побеждать, а все ж домой хочется…
* * *
В Москве пока еще продолжалось следствие – и казни.
Хованский, сломавшись, потащил за собой многих и многих. Софья только за голову хваталась: сколь же прогнило все при батюшке! Друзей он сердечных подбирал! Молился по четыре раза в день! Посты держал!
Да твою же ж перетак!!!
Ты сначала в государстве все наладь, а потом хоть умолись!
Нет, было и кое-что умное. Например, он комплектовал полки нового образца. Софья твердо решила последовать его примеру. Стрелецкие полки поделили на две части. Провинившиеся – расформировывали. И компоновали из них нечто новое.
Устав Софья помнила плохо, но был уже принят устав, написанный ее отцом. Почистить, подредактировать – и радоваться. Вот Косагову, кстати, эти мужские игрушки и поручить. Умный товарищ… Ну и самой проверять.
А то иногда такие перлы встречаются! Чего стоит только фраза, над которой издевался ее знакомый майор.
Кто знамю присягнул единожды, у оного и до смерти стоять должен!
Сказано-то верно. Но коряво настолько, что в среде военных шли постоянные издевки с сексуальным подтекстом.[48]
Что, сложно было сказать, что верность воинская единожды отдается, и воин, клятву преступивший, хуже пса поганого? Более того, что убить изменника родине – дело богоугодное?
Ну ладно, над последней фразой надо подумать.
Как говорится, незнание закона не освобождает от ответственности, а вот его знание и умение с ним работать – вполне.
Софья и собиралась.
Чуть реорганизовать работу приказов, поставить своих людей если и не на ключевые посты, то рядом, отписать, кстати, в Данию, Швецию, да и тому же Леопольду. А что?
Мужик, мы тебе помогли с османами? А ты помоги нам с заключением удачных браков! Естественно, не без выгоды для себя. Тем более что и Катерина, и Марья были вполне симпатичными девчушками и обещали вырасти настоящими красавицами. Марья была копией матери. Катерина походила на отца. Учить их, конечно, надо было нещадно, но Париж стоил мессы.
