Текст книги "Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Галина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 111 страниц)

Они шли на слабую, разоренную войной страну – и не рассчитывали на такие потери. Еще пять тысяч – и его свои удавят.

Дорошенко промолчал, хотя и его потери составили человек пятьсот, не меньше. Но ему ли было открывать рот на военном совете султана? Перебежчиков нигде не любят, хоть и пользуются.

– Почему так произошло?

Выслушав подробные ответы, султан нахмурился. Он рассчитывал – да и Фазыл Ахмед говорил, что в этом районе у поляков не будет армии, что защищать особенно ляхов некому, что они боятся, как бы им русские в спину не ударили…

Ага, страх виден…

Либо нашелся кто-то, кто пришел сюда, либо…

Неслышной тенью скользнул в шатер слуга, склонился к уху Селим Гирея, шепнул пару слов…

– Мои люди задержали перебежчика, – татарин чуть успокоился. – Говорит, специально к нам шел…

– Привести.

Султан раздумывал недолго. Поворачивать назад?

Не выход.

Нет, он может, но смеяться над ним будут… пошел за шерстью, а вернулся стриженым. Да и янычары не потерпят… им нужна хотя бы одна убедительная победа.

И вот стоит посреди шатра невысокий сутуловатый человечек, смотрит в пол, мямлит, а глаза у собравшихся все больше светлеют.

Да, пара тысяч человек есть. Ополчение собрали, Собесский пришел с тысячей, но там конники – этим Володыевский и воспользовался. А так – пушек почти нет, припасов тоже, осаду Каменец не выдержит точно…

А он?

А какой человеку резон оставаться там, где прокатятся копыта победоносной турецкой армии? Ему еще жить охота. А коли господа его хоть монеткой облагодетельствуют…

Господа облагодетельствовали. Чего они не знали – так это того, что мужчина остался в обозе, болтая о чем-то с кашеварами…

Таких перебежчиков было двенадцать человек. Они шли на риск вполне осознанно и добровольно, зная, что их могут убить в любой момент – и смерть может оказаться напрасной. Но выбора не было.

Турки должны были получить ложную информацию о количестве польских войск.

А уж о подмоге и вовсе никто не знал, кроме Собесского, который получил письмо с голубем. И откровенно этому обрадовался. Двадцать тысяч, и те неполные – а все лучше, чем его десять. А уж слава…

Потом, после победы, когда выживем, распределим, кому пироги, а кому тумаки. Но для начала надо выжить.

Пусть они выбили уже несколько тысяч врагов – их же больше ста тысяч!

Ста тысяч…

На каждого – по пять человек.

А еще пушки, мушкеты…

Шансы выжить – минимальны.

Но не сдаваться же врагу еще до боя?

Ян вздохнул и отправился радовать Ежи Володыевского. Уж кто-кто, а он имеет право знать, тем паче что мужчина умный, толковый и вояка отменный.

Он, Володыевский и Лянцкоронский – вот и все командиры. И каждый знает все планы – так, на всякий случай, мало ли кого убьют?

Каменец должен выстоять до прихода подмоги.

* * *

Как же хороша ночь в поле. Поблескивают в небе звезды, ласково перебирает волосы теплый ветерок, шелестит трава и дурманно пахнут смятые ее стебли. Единственная беда – тишину услышать так и не удается. Десятитысячное войско – оно шумит вне зависимости от желания. Люди, лошади, телеги…

И вся эта толпа устраивается на ночлег, где-то разговаривают, где-то играют в кости, где-то смеется обозная девка, из тех, что обязательно следуют за любой армией в надежде набить карманы… но это мирный шум. Ни криков, ни ругани – бывает, что кто-то не сдержится, но буяна мигом успокаивают друзья. Тем паче что ничего хмельного царевич не разрешил. Еще в начале похода сказал, что пороть будет нещадно – и слово свое сдержал. Так что ежели кто флягу с вином и припрятал, то отпивали по чуть-чуть, стараясь, чтобы видно не было. Царевича в армии уже зауважали.

А то нет?

Хоть и молод, а идет вместе со всеми, для себя ничего не требует, в дела армейские вникать не ленится, опять же, снабженцы не решались все подряд воровать, видя, что царевич и по лагерю пройти не брезгует, и из солдатского котла ложку каши зачерпнуть – попробовать, чем кого кормят. Троих повесили, потом откуда-то мигом деньги появились и гнильем кормить солдат перестали. Жить-от всем хочется.

Государь царевич удобно устроился лежа на пузе у костра и глядя на пламя. Ему никто не мешал, пока вдалеке не послышался топот, а там из полумрака появился и Григорий Иванович Косагов. Он и Анфим Севастьянович Хитрово официально считались при царевиче воеводами.

– Государь царевич, там гонец от Собесского.

– К кому?

– К государю Михайле…

Алексей кивнул.

– Ну, проводи его сюда ненадолго, поговорить хочу…

Иван Морозов, устроившийся с другой стороны костра, взглянул на друга.

– Расспросить, как там?

– Нам еще дней десять, кабы не больше идти… хочу знать из первых рук, что мы там застанем.

– Турок под стенами, турок в поле…

– Лишь бы не турок на стенах Каменца.

– Сам знаешь, укрепления там хорошие…

– К укреплениям люди нужны, пушки, порох…

Вот последнее Алексей Михайлович, не чинясь, выкупал в тех городах, мимо которых они проходили. Задерживаться не желал, а деньги были. За пару изумрудов ему любой градоправитель не то что пару пушек – свою жену готов был продать. У Алексея Михайловича было королевское письмо, которое разрешало ему реквизировать все, что надобно для победы, – заплатим потом, когда турок выкинем, Михайло справедливо рассудил, что семь бед один ответ, да и вообще – кто судит победителей? Коли наша возьмет, потом и разберемся, и заплатим. А коли победят супостаты – все одно платить не придется, выжить – и то вряд ли удастся. Но Алексей старался не злоупотреблять.

– У нас все это есть…

– Продержатся ли… опять же, письмо надо Михайле отписать.

– Да уж. Кто бы сказал еще лет десять назад, что будем ляхов выручать из беды…

– Софья. Она и не такое могла бы сказать.

Иван Морозов благоразумно промолчал. И правильно сделал, потому что через пару минут в круге колеблющегося света от костра оказался высокий молодой мужчина.

– Государь! Десятник Станислав Лаской, послан паном Собесским к его величеству…

– Это понятно. Передохни пару минут, коня, опять же, смени – и вперед. Да и мне пока расскажи, что под стенками Каменца творится?

– Пока еще не подошли басурмане.

– Сколько их?

– Разведчики сообщили, что более ста тысяч на нас идет.

– Вот как?

Алексей и Иван переглянулись.

Страшно?

Нет, в этом возрасте ребята еще не понимали, что могут умереть. Были вещи пострашнее. Вернуться с поражением, попасть в плен, увидеть разочарование в глазах близких, погубить войско, которое тебе доверилось…

– Откуда столько?

– Семьдесят тысяч турок, да сорок крымских татар, да еще тысяч пять Дорошенко привел…

Фрол Разин, который далеко от царевича вообще не отлучался, скрипнул зубами. Были, были у братьев Разиных свои счеты с Дорошенко, их бы воля – они бы его гетманскую булаву вовсе не по назначению использовали, объясняя человеку всю глубину его заблуждений. Ну, бог даст – еще сочтемся, Петруша…

– Много…

– Так мы их не считаем, мы их бьем!

– Много побили?

– Так тысяч пятнадцать, почитай!

Про переправу и оборону жванецкого замка ребята выслушали внимательно. Отлично. Значит, их уже не более ста тысяч. Много, конечно, слишком много… ну да ладно! Бог даст – одолеем супостата!

– Где их войско сейчас?

Гонец потратил почти полчаса, рассказывая о переправе, о том, как бил негодяев пан Володыевский, о том, как взорвали жванецкий замок…

Алексей и Иван переглянулись.

Была у них пара козырей в рукаве. И, наверное, придется их выложить. Это гонец коня гнал что есть силы, а они в лучшем случае к осаде подоспеют, в худшем же…

Им останется только отомстить.

До поздней ночи ребята что-то прикидывали, считали на листах бумаги, сверялись с картой, уточняли у поляков, которые шли с армией…

* * *

Татьяна в небо смотрела с тоской, слезы по щекам не катились – все выплакала. Хоть десять минут, да ее. Да разве звезды здесь такие, как на ее родной сторонушке? Злобные здесь звезды, нехорошие, словно кто сверху издевательски смотрит…

Как же она ненавидит это место.

На ложе сопит под дорогим шелковым покрывалом ее хозяин, колышется тучное чрево…

Хозяин.

А она – рабыня. И зовут ее здесь – Тангуль.

Как бывает?

Жила в деревеньке небольшой, у матушки с батюшкой девочка Танечка, росла, как полевой цветочек, горя не зная. До двенадцати лет росла, а потом налетели вороги черным облаком. Отец полег от вражеской стрелы, мать изнасиловали и бросили умирать в луже крови, братьев в полон угнали…

Танечку бы тоже по кругу пустили, да спасла ее внешность. Волосы светлые, глаза голубые, личико миловидное, а невинная рабыня дороже стоит.

Так и погнали девочку в степь, а там и хозяин нашелся.

Толстый, старый, страшный… ненавистный.

Да еще жены его волками смотрят.

А скоро и вообще конец придет, ей уже шестнадцать лет, хозяин говорит, что она слишком старой стала. Вот как новую рабыню достанет для своих утех, так ее женам в прислуги отдаст. И тогда… лучше уж сразу умереть.

Да нельзя, грех то великий…

Хозяина убить?

Тоже сразу умереть не дадут, мучить будут, на кол посадят, кнутом исполосуют или вообще лошадями разорвут… страшно. Смерти бояться не стоит, а вот боль Танечку пугала – и сильно.

Только вот и то грех, и это грех, и терпения у нее не хватит…

Может, действительно лучше хоть одну жизнь за свою взять? Ведь может она достать оружие, давно ее глупой да покорной считают…

Рабыня с омерзением посмотрела на толстое чрево, вздымающееся под тонким шелковым покрывалом.

Мразь!

Нечисть!

Тонкие пальцы, украшенные перстнями, сжались в кулаки. Сочтемся…

Но… что это?

Крики раздались с улицы, выстрелы, шум…

Таня вскочила, напряглась, словно кошка.

Напал кто? Выглянуть?

Нет, лучше уж спрятаться. Ежели напал кто – рубить будут всех, не разбирая. А коли спрятаться… рабыня метнулась к стене шатра, ужом заползла под ковер, уже не глядя, как вылетает наружу хозяин.

Шум продолжался долго, крики, стоны, выстрелы – страшная песня налета. Таня сидела в своем укрытии, скорчившись, словно младенец в утробе матери. А потом услышала…

– Не возись тут долго. Золото в общий мешок ссыпь – и пошли.

– Сейчас, погоди, Фома. Глянь, шарф какой…

– Да к чему тебе тот шарф?

– Тебе ни к чему. А я Дуньке в подарок возьму, знаешь, как рада будет…

Русские?! Родные?!

СВОИ!!!

Таня почти вылетела из-под ковра – и рыдая, повисла на шее у первого же воина.

– Родненькие вы мои!!!

Мужчины переглянулись. Глупой девчонке было и невдомек, что ее едва не рубанули саблей, приняв за местную девку, – спасла копна соломенных волос, не бывает таких у татарок. А уж потом…

Мужчина, за которого цеплялась Танюшка, мягко отстранил ее.

– Ну-ка, девка, вытри слезы. Ты откуда?

– Из Опалихи… деревенька так наша звалась…

– Давно в рабстве-то?

– Да уж четыре года тому…

Мужчины переглянулись.

– Ага. Ну вот, ты тут одевайся как следует, собирай свои вещи да на улицу выходи. Государь наш, Алексей Алексеевич, войска послал, Азов взяли. Таперича всех, кого освободили, спервоначала туда отправят, а уж опосля домой.

– Нет у меня дома, пожгли тогда нехристи нашу деревеньку…

Русские слова вспоминались чуть с трудом, почитай, сколько времени она не говорила так. Разве что ночью, на звезды глядя, молитвы шептать осмеливалась – и то тихо-тихо, чтоб не услышали супостаты.

– И о том не беспокойся, на улице не останешься, государь милостив. Поедешь в Царицын, там тебе место найдут… ежели замуж по дороге не выскочишь. Так что собирайся, да обувку получше возьми, дорога долгая…

Воин был чем-то очень похож на Таниного отца – те же светлые волосы, голубые глаза, добрая улыбка…

Мужчины вышли, а Таня заметалась по шатру, лихорадочно собирая вещи. Сапожки бы, да откуда… а можно у хозяйского сына обувку взять, пусть и великовата, да ноги обмотаем тряпками – сойдет. Платье, опять же, и на сменку. И главное – золотые в мешочке. Знала она, где хозяин их зарыл, вот так, на груди скрыть… что еще на родной сторонушке ее ждет?

Но нищенствовать она всяко не будет, а там и правда замуж выйдет?

И пятнадцати минут не прошло, как она вышла на улицу – и едва в кровь не наступила. Лежал рядом с шатром ее хозяин – и из истыканного саблями брюха уж и кровь не текла, только мухи роились. Таня смотрела долго, с удовольствием, впитывала каждую подробность…

А потом плюнула на труп.

– Туда тебе и дорога, мразь!

Огляделась пристальнее…

Трупы валялись повсюду, но плакать по этому поводу Таня не собиралась, она бы и еще парочку добавила с удовольствием. Например, старшую хозяйскую жену, Хатию, которая постоянно отвешивала девушке пощечины за глупость и неумелость, а на самом деле просто ревнуя к мужу. По поселку споро сновали русские и башкиры, увязывая, что поценнее, и грузя на телеги. Теперь им предстоит путь в Азов, а там сдадут все по описи – и барахло, и рабов – и опять на охоту. Кое-что, конечно, пряталось по карманам, но без особого энтузиазма – не первое селение грабили, успели трофеев набрать. Да и знали, что карманы им никто выворачивать не будет. Ежели за что и будет ругаться Ордин-Нащокин, который занимался пленными, так это за обиду, учиненную православным. Но их-то и не обижали. А татары…

Пожировали?

Хватит!

Могли и прирезать, и позабавиться, и татарских женщин прямо на улице разложить да по кругу пустить… а чего, ежели кровь после схватки в жилах кипит?

Таня осторожно обходила такие развлечения, крадясь в тени шатров, пока не добралась до телег, где ей и кивнул один из русичей.

– Рабыня? Звать как?

– Таня, – попробовала женщина свое вернувшееся имя. Никогда она себя больше не позволит называть Тангуль. Никогда!

– Иди сюда, Танюшка, с детьми поедешь.

– С детьми?!

– А то ж, – мужчина улыбался. – Не убивать же малышню, а и оставлять тоже нельзя. Потому государь и распорядился – брать малышей на Русь и растить из них православных воинов.

Таня только ахнула.

– Из татарвы поганой?

– Так турки-то растят – из детей православных своих янычар. Чем мы хуже?

Таня пожала плечами. Безумный был разговор, но только для нее, а мужчина-то уже не первый раз и не первой бабе объяснял, смотрел даже чуть устало.

– Тебе все равно до Азова ехать – вот и отработай. Пригляди за малышней, сказки им расскажи, нашему языку поучи… справишься?

– Дома за малыми ходила…

– Ну и здесь походи, для родной земли же стараться будешь. А мы не обидим, я пригляжу.

– Спаси тебя Бог, дяденька. А как звать тебя?

– Федотом кличут. А прозвище – Оглобля.

Таня робко улыбнулась. Мужчина, и верно, чем-то похож был – длинный, весь в рост ушел, зато тощий, как щепка.

– Телегу мою запоминай, да вот этих детей…

Таня поглядела. Лежали в телеге трое малышей, почти грудных…

– Дяденька Федот, так не доедем мы с ними, молоко нужно…

– Сейчас поищу им чего. А ты садись пока, обустраивайся, ежели что еще понадобится – скажешь.

– А то как же, дяденька Федот. Молоко обязательно, тряпки на пеленки, без них никак, крупа хоть какая – кашу сварить…

– Будет.

И ушел в темноту. Таня неловко перекинула ногу через бортик телеги, полезла, подумала, что стоило б в шатер возвратиться за подушками. Но это она лучше дядьку Федота попросит, а сама сейчас отсюда ни за что не уйдет. Мало ли что, мало ли кто…

Интересно, что с ее бывшими хозяевами?

Хотя… какая разница?

Она еще расспросит дядьку Федота, она еще много чего сделает, но это – потом.

Азов, Царицын… Русь-матушка! Дом родной и любимый…

Таня мечтательно зажмурилась.

Воля!

* * *

Софья тоже не скучала в Москве. Не успели ребята уйти в поход – умер патриарх Иоасаф. Выбрал время!

Этим мужчиной Софья была более чем довольна. Хоть и выбрали его в качестве буфера, но ведь справлялся!

И раскол кое-как придерживал, и негативные настроения в среде духовников давил, как мог. А вот кого теперь?

Алексей Михайлович уже жене обмолвился насчет Питирима… с другой стороны – а будет ли толк?

Стар уже товарищ, болен, заговаривается… но нет равновесия у церковников. Может, и пусть пока побудет Питирим, а Софье надо было теперь списки поглядеть – и подумать, кто сможет аккуратно и осторожно провести Русь между двумя канонами в тихую заводь.

Был вариант с Иоакимом, но что не нравилось Софье – слишком этот товарищ дружил в свое время с Матвеевым. Тут уж одно из двух. Либо товарищ – черная овечка, либо – лизоблюд. И то и другое достаточно плохо. Пообщаться бы с ним… только вот высшие церковные чины с царевнами в непринужденной обстановке не пересекаются. Так что выход один – соглашаться на Питирима и дать Аввакуму задание – приглядеть кого поприличнее. Так, чтобы умел смотреть на два горизонта, а не в одну точку.

А в остальном все было тихо-спокойно.

Бояре не вякали, Милославские не воровали больше нормы, маленький Володя рос как на дрожжах, Любава была жива-здорова. Даже пакостный старец Симеон – и тот покамест притих, понимая, куда его пошлют с любыми предложениями. Война же, да и отец за сына волнуется…

Пришло письмо от Марфы – сестрица благодарила за помощь. Пришло письмо от Михайлы Корибута – тот вообще растекался от счастья. Не рассчитывал мужчина на такое, чего уж там, не верил…

Скорее понимал, что пока может один остаться перед турками, а страна-то не выдержит. Да, вот так оно в политике. Все друг другу клянутся в вечной дружбе, а вот как надо руку протянуть… и куда чего девается? Сразу у всех то понос, то золотуха, то лишай, то почесуха…

Но Алексей Михайлович зятя не бросил.

Писал Ордин-Нащокин, писал и о том, что направит к ней еще мастеров, кое-каких учителей и вообще интересных людей. Благодарил за зелье, интересовался, нельзя ли еще получить… надо было опять озадачить сэра Исаака, чтобы к весне еще пара десятков килограммов зелья была. Но ведь дело-то хорошее! Крым брать надобно! Такая корова нужна самому!

А еще Софья переживала за брата. Ну и за сестру тоже. Окажись Марфа в турецком плену – ничего особо страшного ей не грозит. И статус, и характер, и навыки – все есть. Но сколько ж труда даром пропадет?

А Алексей?

Там такое войско, а ведь он не станет отсиживаться за чужими спинами – и ничего-то она сделать не может.

Или может?

Здесь – приглядеть за школой. Ну и по мере сил повлиять на политику. А в остальном – делай, что должна, и будь, что будет. Самое главное она сделала для брата. Она дала ему шанс. Но не мало ли?

Это она может узнать только по результатам военных действий.

* * *

Пятнадцатое августа 1672 года…

Ян Собесский смотрел со стен на турецкое войско. Сначала появились всадники. Конные татары Селим Гирея. Потом горизонт покрылся черными точками. А потом они приблизились – и стало видно, что все это люди.

Хоть и не стоило, но Ян втихорца перекрестился под плащом. Страшновато…

Вот сейчас вся эта волна нахлынет, будет биться о стены – и рано или поздно…

Но Каменец защищать было удобно. Сам Старый город, который расположен на возвышении, был сейчас как следует укреплен и хорошо оснащен пушками. Новый же город планировалось сдать и садиться в осаду, коли так получится. Были уже подготовлены все возможные ловушки. Была укреплена напольная часть Нового города, но не так чтобы уж сильно. Новые пушки сосредоточили в Старом городе. В Новом же было то, что не жалко будет и врагу сдать – мучайся, гад, с такими трофеями! На и подавись!

Ян и не рассчитывал удержать Новый замок. Но и сдавать его без боя не собирался. А потому укрепляли его именно так, как надо было Собесскому. Этим занималась примерно половина его войска. Вторая же половина, под командованием Лянцкоронского, устраивала туркам сюрпризы, используя, где только можно, рельеф местности.

А в остальном…

Полубастион Святого Михаила отдать Мыслищевскому, Святого Юрия – Гумецкому. И дать каждому по пятьсот человек под командование. Эти справятся.

А вот Старый замок…

Длинную южную сторону держал Лянцкоронский. Укрепили Папскую и Ласкую башни. Западную же часть поделили между Владиславом Вонсовичем, который закрывал Новую Западную и Денную башни, и майором Квашиборским, которому доверили башню Рожанка.

Зазвенели колокола.

Это краковский епископ Анджей Тшебинский служил молебен о даровании победы над язычниками. Придя с добровольцами в количестве пятисот человек, он так и остался в Каменце, сказав, что в Кракове и без него найдется кому помолиться. Защитники это оценили…

Пока татары перемещались под стенами, создавали массу, то подступали почти вплотную, так и вынуждая сделать хоть один выстрел, то наоборот, горячили коней, отходя от стен. Кричали что-то оскорбительное, пугали…

Ян не шевелился. Это все было нормально. Напугать, ошеломить, предложить сдачу… только вот ему отступать некуда.

Хорошо его подловил молодой король.

Коли отказался бы он сюда идти – тут и голова с плеч, как изменника. Даже если и нет – никто б его более не поддержал и не уважал вовек. Ну да ладно. Будет и на его улице праздник, тут главное – победить. И Ян готов был даже положить здесь все свое войско, лишь бы ушли басурмане…

Он прождал так до вечера. Но в этот день ничего более не произошло. Турки подходили всю ночь, устраивались, ставили палатки, жгли костры, время от времени из лагеря долетали шум и крики…

К полуночи Ян плюнул, оставил наблюдателей и ушел спать.

Чтобы проснуться с утра, глядя в испуганные глаза оруженосца.

– Просыпайтесь, ясновельможный пан! Там эти… басурмане! Ихний главный подъехал, белым флагом машет, требует старшего…

Ян чертыхнулся, плеснул в лицо выстывшей за ночь воды из стоящего рядом кувшина, побыстрее оделся, накинул плащ, натянул сапоги и направился на стену.

Хоть и враги, да вежество соблюдать надобно. Не могли они еще подождать…

Султан, конечно, на переговоры не явился – невместно это королю, хоть и нехристю. Зато были под стенами Селим Гирей и был там подлец Дорошенко, при виде которого скрипнул Ян зубами, мысленно обещая, что коли попадется мерзавец ему в руки – получит смерть на колу. А нечего предателей разводить! Не-ет. Коли предал ты своих и к нехристям на службу пошел – смерть твоя такой должна быть, чтобы все остальные сорок раз задумались – и отказались от своих планов.

– Я – комендант крепости. Коронный гетман пан Собесский.

– Прошу ясновельможного пана спуститься для переговоров! – подал голос Дорошенко. Ну да, крымчаку говорить не с руки, а кому помельче – тоже невместно. Ранг уже не тот, это не Жванец… – Обещаем неприкосновенность…

Ян сплюнул вниз со стены.

– Чтобы тебе, предателю, поверить – безумцем быть надобно!

Дорошенко от оскорбления побагровел, так бы и вцепился в глотку, да вот беда – он здесь был не лучше слуги.

– Мое слово!

Селим Гирей явно забавлялся. Ян Собесский махнул рукой, чтобы ему поднесли люльку – пара сбитых досок на веревках, на которых можно и со стены спуститься, не открывая ворот. Ну и спустился. Сошлись неподалеку…

– Государь…

А на Дорошенко ни взгляда. Много вас таких… подлипал турецких, мразей продажных… Кто больше заплатит, тому и продадитесь, подстилки. Обозные девки – те честнее будут, те чужие жизни за свои услуги не берут.

– Ясновельможный пан, – по-польски Селим Гирей говорил хорошо. А то ж, почитай, соседи… – В нашем войске более ста тысяч человек. В вашем же и двух тысяч не наберется. Наше войско неисчислимо, как листья на деревьях, как песок в пучинах морских, и ежели вы сопротивляться будете, то погибнете без славы и чести.

Ян слушал молча, только в глубине темных глаз разгоралось пламя то ли гнева, то ли удовольствия. Не знал Селим Гирей, что, почитай, десять тысяч человек здесь. Что идут на помощь войска русские… не знал! И выдавать этого поляк не хотел, а потому слушал, чуть усмехаясь, – и только когда татарин предложил сдаться и уйти из крепости, чуть покачал головой.

– Пусть не обижается султан – мы не ему присягали. Мы королю верны и стоять в Каменце будем до смерти…

– Тех, кто сопротивляться будет, мы не помилуем. Вы будете мертвы – все. Ваши женщины, дети…

– Пусть так. Все ж это лучше, чем в турецком плену, – Собесский пожал плечами, развернулся и пошел обратно.

Говорить было не о чем.

Драться?

Да, именно это им и оставалось.

* * *

Таня на небо смотрела – и куда как ласковее казались ей сейчас степные звезды.

Домой она ехала, домой…

Да как!

В телеге, со всем удобством – только и беды было кашеварить да за детьми малыми приглядывать. Но то не в тягость было. Зато за время пути порасспрашивала Таня обозников о том, что с ней будет и куда везут, – и выходило так, что лучше и не надобно.

Поедут они спервоначалу до Азова, потом вверх по Дону на казачьих судах поднимутся, а там и до Царицына рукой подать. А в Белопесоцком монастыре уж и место приготовлено. Да не для монашек вовсе. Коли не захотят женщины – силой никто их заставлять не будет. Передохнут, найдут себе либо мужа по сердцу, либо еще какое дело – и уйдут оттуда. И никто их неволить не станет.

Царевна Ирина Михайловна, говорят, все это организует. Дай ей Бог здоровья!

Таня спервоначалу побаивалась, что ей копейку дадут, а рубль спросят, но потом поняла кое-что из объяснений мужчин.

Отработать она все отработает. Уже начала – о детях заботится, кашеварит, стирать, если что надобно, – стирает – одним словом, женская работа. И там, рядом с монастырем, приют будет, в нем детей несчитаное множество – и всем им забота требуется. Так что пока не найдет она куда уйти – там работать будет. За крышу над головой, за еду и одежду. Ну и какую-то мелочь деньгами, конечно, дадут.

Вот это было уже честнее.

Таня, хоть и чувствовала у груди узелок заветный с монетками, но все ж сразу уйти не решилась бы. Оглядеться надобно, себя найти…

А то и мужа?

Детей она хотела. Семью, дом свой… чем она не пара? Коли на то пошло – ее по рукам не пускали, все, кто хотел, – не лапали. Был у нее один хозяин – и все тут. Почти как замужество, кстати говоря. И можно сказать, что она честно овдовела.

А почему бы нет?

Обоз тащился не слишком быстро, и Таня всласть глядела по сторонам.

Степь…

Какая она в августе?

Золотистая. Пожухлая, пыльная… всегда – ненавистная. Вот это – да. Хотя сейчас уже не настолько. Ненависть стихает быстро, если впереди надежда на лучшее, а позади осознание свершившейся мести. А месть свершилась.

За телегами тащились и пленные – их башкиры заставляли идти своими ногами, а если кто-то падал без сил – просто перерезали глотку. И среди них шли младшая жена Таниного хозяина – опозоренная и измученная и его же старший сын. Раненый, сломленный, избитый, но живой. Таня ходила, смотрела – ей не препятствовали. Вот начни она умолять убить мучителей, бросься на них сама – воспротивились бы, нечего чужую собственность портить, они еще в хозяйстве пригодятся. А пока просто ходила и смотрела – да ничего страшного.

И младшие дети нашлись тоже – в одной из телег. И Таня думала, что все справедливо. Еще десять дней назад мучили ее – теперь издевались над ее мучителями. И поделом им.

Самой мстить как-то и не хотелось.

Хотелось смотреть вперед и предвкушать, как из туманной дымки возникнут высокие башни Азова.

Русь, милая Русь манила берегами речек, золотыми куполами церквей, малиновым колокольным звоном, песнями соловья…

Дом…

* * *

Турки обустраивали лагерь вокруг крепости. Их становилось все больше и больше. Собесский посмотрел на одного из артиллеристов, которые, припав к своим грозным пушкам, изнывали от желания выстрелить!

– Не стрелять без приказания. Пусть думают, что нет у нас дальнобойных пушек…

Никто и не стрелял, пока турки разбивали лагерь, пока расставляли палатки… Пушки заговорили, когда войско турецкое отдыхало в шатрах – вот тут и настал для них ад.

Ядра срывали палатки, калечили людей, турки с криками носились по лагерю – пока не начинали вновь свистеть ядра.

Повезло осажденным не только в этом случае, нет. Разъяренный двумя неудачами – на переправе и со жванецким замком, султан приказал штурмовать сразу – и растереть неверных! В порошок, в пыль, в ничто…

И турки ринулись на приступ Нового города под пушечным огнем. Они приставляли к стене лестницы, забрасывали крюки с кошками, они непрерывно стреляли…

Ян Собесский был везде. Он был на бастионах, вдохновляя своих людей, он был на стенах, он был на валах, он сражался на куртине – и вот уже голос его разносился по бастиону Святого Юрия.

– Картечью бей! Картечью!!!

И полякам таки удалось отбить первый приступ, хотя и ценой больших потерь.

Турок они не считали, а защитников крепости полегло не менее тысячи. И все же первый штурм они отразили.

* * *

Поздно ночью Ежи Володыевский смотрел в огонь. Языки пламени танцевали, переплетались… его отряд в крепость не пустили.

– Ежи, ты храбрец, но кой толк от кавалерии в крепости? Гибнуть под пушечными ядрами? Нет уж, для тебя будет иное задание. Турок более ста тысяч – и ты должен сделать так, чтобы в округе они себя владыками не чувствовали. Тревожь их, уничтожай, где только можно, нападай на обозы… ты меня понял? Здесь надобно действовать по обстоятельствам, а ты это сможешь.

И Собесский был прав. И все же сердце мужчины было не на месте.

В крепости оно осталось, в руках у Барбары, которую про себя он называл только Басенькой. Любимая, светлая моя, что ты нашла в неудачливом рыцаре, который прошел столько войн, но не нажил себе ни состояния, ни замка?

Но если уж так выпало, что ты тоже меня любишь, я все брошу. Пусть с Кристиной я связан по законам человеческим, но с тобой, с тобой – любимая, я не связан. Я – часть тебя, а ты мое сердце, жизнь, душа сама…

Пусть у меня лучше сердце из груди вырвут, чем с тобой расставаться. Ни Каменец не надобен, ни отряд, ни сама жизнь моя…

Из задумчивости Ежи вывел его оруженосец Анджей, который сообщил, что тут неподалеку тащится несколько сотен турок, собираясь присоединиться к остальным…

Что ж…

Не топтать вам, мрази, польскую землю.

Вскочили в седла отчаянные воины, засверкали в ночи сабли…

К утру парой сотен нехристей меньше стало. А Володыевский распорядился отогнать их телеги в ближайшую деревню да там и раздать. Им с собой обоз не надобен, а вот доброе отношение людское – очень даже. Крестьяне теперь за них и солгут, и помогут, коли что случится, и раненого укроют…

Та война уже выиграна, когда весь народ встает. А коли все равно холопам – под кем землю пахать, так можно и не драться уже. Проиграна она.

И все же, когда прошла буря схватки, когда пришло время командовать и распоряжаться, – опять перед Ежи встали голубые глаза…

Он метался со своим отрядом по окрестностям, резал турецких фуражиров, уничтожал мелкие отряды, убивал разведчиков, но что бы ни делал, чем бы ни занимался – словно небо над головой сияли в его душе ясные глаза панны Басеньки. Мы ведь сражаемся не за абстрактную идею, нет. За своих родных и близких.

За тебя, любимая.

* * *

Примерно то же думал и Ян Собесский.

Первый штурм туркам не удался, более того, их откинули даже от Нового замка, хоть куртина и походила теперь более всего на кучу камней, а несколько пушек взорвались…