Текст книги "Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Галина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 111 страниц)

Били барабаны, стреляли пушки, люди шли к стенам…

На две башни, кои турки построили на берегу Дона – так называемые каланчи, и на форт Лютик внимания пока никто не обращал. Рано.

Ежели Азов падет – эти сами сдадутся.

* * *

Штурм начался с обстрела. Батареи упорно лупили по стене, вызывая у турок в лучшем случае злорадный хохот. Чтобы ядра попали во внутренний двор крепости, требовалось поднять пушки, а когда это сделать, коли едва подошли?

Ни насыпь не насыпали, ни пристрелялись толком, одно слово – русские!

Все у них бестолково, все тяп-ляп…

Селиму даже и утруждаться не пришлось – так, сбросили на этих свиней пару бревен со стены да несколько камней – они и отхлынули. Потом, правда, опять придвинулись, ну да камней в крепости хватает…

И не обратил внимания паша на то, что пушки выбили из стены несколько камней – несколько пушек лупили точно в одно место, а остальные – по всей стене для отвлечения внимания.

Не обратил он внимания и на то, что ров в нескольких местах был заложен фашинами, а в одном месте еще и землей как следует засыпан и по насыпи протоптана удобная дорожка. Это все как раз ерунда.

Не в десятке ж мест…

Да и когда русские под вечер от стен откатились, толком было ничего не углядеть. Потери, конечно, у них были, но небольшие – пара сотен, что ли?

У турок и того не было.

И уж конечно паша отродясь бы не вспомнил про непонятных мальчишек. Поехал домой да спать лег – завтра предстоял тяжелый день. Явно эти христианские собаки не успокоятся. Даже наложницу к себе не позвал – не до глупой девки. Отдохнуть бы…

А тем временем на землю опустилась ночь, и пришел самый темный час волка.

Час перед рассветом.

* * *

Петька смотрел на друзей чуть насмешливо.

Идти под стену предстояло именно ему, он вытащил короткую соломинку. Федька и Сенька оставались в безопасности, а вот он – пойдет. И с ним небольшие просмоленные бочонки общим числом шесть штук.

Одного боялся их динамит – воды и сырости, а потому требовалось его неусыпно охранять и беречь. От дождя, росы, влаги…

Вот мальчишки и трудились всю дорогу. И сейчас, проверив взрывчатку, Петька был уверен – рванет так, что у чертей потолок обвалится. Сегодня, перед рассветом…

Оставалось осторожно подхватить детонатор, сделанный в той же царевичевой школе, заправить его внутрь бочонка, а там… один рванет – второй подхватит. Тут главное – правильно заложить и самому удрать успеть…

Воин Афанасьевич смотрел на мальчишек…

– Петь, может, лучше ты кому объяснишь?

– Никак нельзя, дядька Воин, – уже в третий раз ответил мальчишка. – Ежели кто что не так сделает, нам потом на вторую попытку пороха точно не хватит, а долго здесь сидеть мы себе позволить никак не можем…

Не могли, то и верно.

– Царевич мне голову за вас снимет…

Петька чуть потупился.

– Дядька Воин, он ведь все поймет. Государь знает…

– Мальчишки, – проворчал в очередной раз мужчина. И подумал, что коли б не Алексей Алексеевич – не было б его здесь. Кто б ему еще поверил? А он доверился. И вот теперь царевич верит этим мальчишкам. А его дело – помочь. И в свою очередь, поверить в их дело…

– Бред это, – буркнул Григорий Григорьевич, появляясь из темноты. И все же, хоть бред, хоть не бред, а пушки были нацелены, пушкари готовы, люди построены…

– Ну, коли ничего не получится, продолжим, как и планировали. Чего уж страшного? А вдруг выйдет?

– А вдруг не выйдет…

Воин пожал плечами.

– Уж коли царевич им верит?

– Ладно…

Григорий Ромодановский, честно говоря, во всю эту затею с каким-то новым порохом не верил ни разу. Ну о чем тут речь? Не бывает такого, чтобы порох стену снес! Да еще такую!

Не бывает!

А, ладно! Что они теряют, ежели раз попробуют?

– Кто пойдет?

– Вот.

Петька смотрел чуть смущенно. За его спиной стояли еще два десятка человек. Все как на подбор – здоровые, сильные, ловкие, мальчишка на их фоне просто терялся.

– Мальца-то зачем?

– Ты не волнуйся за него, Григорий. Он-то как раз главным и будет.

Ромодановский зло фыркнул и ушел в темноту.

Воин Афанасьевич вздохнул, а потом крепко обнял мальчишку за плечи, перекрестил…

– Ну, с богом, конек троянский.

Турки даже ничего и не услышали толком.

С одной стороны, после дневного штурма, они подвоха и не ожидали. С другой же…

Люди были одеты в темное, старались не шуметь, а дорожка была заранее примечена. Пробежаться по ней – милое дело, даже с грузом на плечах. Ну так и груз не то чтобы сильно тяжелый.

Все они знали, куда идут, зачем идут, отлично понимали, что могут не вернуться… знать, такова судьба солдатская.

У Петьки сердце колотилось где-то глубоко в горле, и он часто сглатывал.

Только бы получилось! Только бы…

Не думал мальчишка, что может стать героем – или лечь этой ночью под стенами Азова, ни секунды не думал. Другие были у него мысли.

И о царевиче, который в них верит.

И о чудодейственном снадобье, кое испытывали они на полигоне и хорошо знали его силу.

И о православных людях, которые полягут под этими стенами, коли он свой долг выполнить не сумеет. Сейчас он почти ненавидел эту крепость!

Запал Петька никому не доверил. У сердца держал, запалов у них три штуки и было-то, случись что – новых взять неоткуда…

По фашинам ему тоже пробежать не доверили, дядька Василий подхватил мальчишку на руки и перенес через ров. Взбежать на вал тоже несложно было – груз не тяжел, а турки их даже не услышали. Не ждали они подвоха. Ну не подрывают так стены! Не подрывают!

Наглость мальчишек была просто потрясающей.

Стены двойные?

Отлично! Значит, из наружной надобно хоть пару камней у основания выбить, это пушкари сделать могут. У самой земли, у основания.

Несложно?

А чего сложного, коли десятком пушек в одно место бить? Поневоле несколько камней да выбьешь! Так оно и вышло – четыре камня выбили, земля высыпалась, хоть и немного, ну да четыре человека с лопатами быстро нишу расширили. Немного, да много и не надо, только чтобы бочоночки поместились. Конечно, завтра турки эту стену с другой стороны укреплять примутся, да только поздно уже. В темноте к тем пушкам другие перетащили, направили на нужный участок, как только взрыв грянет – пушки по тому же участку садить начнут…

Коли правильно все сделано будет – насыпь образуется, а уж по ней в Азов попасть – можно.

Людей жалко, тем на сон да еду не больше пяти часов отвелось… с другой стороны, они перед этим переходом специально отоспались, отдохнули, остановились в нескольких часах пути от Азова, чтобы люди в себя пришли, а уж потом и…

Так что сейчас шансы были.

Бочонки старательно укладывали в основание стены. Не так уж глуп был царевич: когда на полигоне динамит испытывали – попросил построить пусть не копию стены, но вот именно так – камни, земля, камни… на ней и испытали.

Затем и камней со стены ждали – заложить снаружи, пусть вся сила внутрь пойдет…

А что?

Не самим же тащить? А тут как хорошо, все уже валяется, камни хоть и не настолько крупные, как хотелось бы, но пара человек поднимет…

Петька руководил в основном жестами. Понимали ли его?

Вполне. Он с Воином Афанасьевичем пару раз по дороге переговорил – и солдаты потренировались несколько раз на привале. Именно эти. На бочонках с водой для пущей достоверности.

Не ронять, уложить, как надобно; пока одни укладывают, остальные подтаскивают примеченные днем камни – и закладывают мину.

Лопаты были опять схвачены – и камни принялись присыпать землей, чутко прислушиваясь к шумам на стене.

Но там было относительно тихо. Кто-то ходил дозором, но Петька следил строго и когда факельные огни направлялись к их участку стены, давал команду прижаться к земле и замереть.

Выручали темные одежды, в которых люди словно сливались с землей – и предрассветный час, в который внимание рассеяно. К тому же… ну кому придет в голову, что ночью, сразу же после неудавшегося штурма – и кто-то решит подрывать стену?

Чушь полнейшая, как говорил царевич.

Но пусть только сработает!

У верхнего бочонка оставили место для запала. Но это – в последнюю очередь.

Запал был самым простым. Красный фосфор[37], бертолетова соль, хоть она так и не называлась, она пока еще никак не называлась и получалась пока в минимальных дозах, серная кислота – и пара минут. После чего следовал взрыв – и пошла цепная реакция.

Петька твердо знал – надо отсчитать до ста двадцати и падать. Открыть рот, заткнуть уши, закрыть голову чем-нибудь. Лучше, конечно, окопаться, потому как потом взрыв будет такой, что…

Солдаты, которые несли бочонки, уложили их, заложили камнями и уже дали деру из-под Азова. Темная масса нависала над мальчишкой, словно стараясь подавить его, насмехаясь, утверждая его ничтожество.

Петька, недолго думая, показал ей похабный жест и принялся устанавливать взрыватель… стоишь?

Так ляжешь, гада!

И не такие крепости видали, а и те брали!

Наверху, на стене, было тихо. И то сказать – никто ведь и не шумел. Двадцать человек – не пятьсот, даже не пятьдесят. Промчались – и нет их в ночи. Хрупнуло под сильными пальцами тонкое стекло, выступила капелька крови – оцарапался-таки, через край рубахи ломать надо было… Петька на пару секунд замешкался, слизнул с пальца выступившую капельку и только тогда рванул прочь.

Вслед за ним затопал дядька Василий.

Кажется, на стене что-то заметили, но это уже не имело никакого значения.

Десять – кислота потекла, скоро она достигнет смеси и пойдет реакция. Через сто десять секунд, а то и раньше тут начнется ад.

Двадцать секунд – Петька мухой слетает с вала.

Сорок секунд – на стене забегали, что-то делают. Заметили?

Вряд ли они что-то поймут, просто решили проверить. Нашумел кто-то…

Шестьдесят секунд – Петька мчится по фашинам что есть сил. Ноги вязнут, он оскальзывается, его подхватывает крепкая рука дядьки Василия – и почти выносит из вороха прутьев.

Восемьдесят секунд – ров прошли.

Сто секунд – они близко, еще так близко к стене, но…

Петька отлично помнит, что ему говорили.

Десять-двадцать секунд туда-сюда – это вполне нормально. Лучше упасть хоть куда, потому что взрыв – не игрушка.

И Петька падает за груду земли, понимая, что это лучше, чем ничего. Рядом с ним стоит дядька Василий, не понимая, в чем дело – и мальчишка подбивает его под колени, уворачиваясь от тяжелого тела и физически ощущая, как утекают последние секунды.

Совсем последние.

Сто десять.

Сто пятнадцать.

– Малец, ты чего…

Сто двадцать.

– Лежи!!! – орет что есть силы Петька, понимая, что если сейчас этот добрый великан встанет на колени или попробует уйти…

Сто двадцать пя…

Досчитать мальчишка не успевает, только открыть рот и зажать уши.

Взрыв гремит так, что с головы Ромодановского сбивает шапку и куда-то уносит. Воин Афанасьевич, заблаговременно зажавший уши, качает головой, благо рот и так открыт, шире некуда.

Красиво?

Нет. Красиво – это в кино. А вот в жизни это безумно страшно. Петька знает, что взрывов несколько, но для него они сливаются в один. Сверху наваливается тяжелое тело дядьки Василия, вдавливает в землю, преграждает доступ воздуха так, что мальчишка едва может выдохнуть.

На полигоне так не гремело, но там и доза была – если тысячная часть от сегодняшней. А сейчас он не пожалел динамита…

Страшно, Господи, помилуй мя, грешного…

Под стеной встает огненный столп. В стороны летят камни, земля, люди, наверное, кто-то кричит, но что можно услышать за этим?!

И когда оседает пыль от взрыва, становится видно иное.

Брешь в стене.

Даже не брешь, нет. Но внешняя стена разрушена, земля разлетелась, а внутренняя стена частично рухнула – и получился вал, по которому можно даже телегу в крепость завести. Воинов на стенах тоже не видно. Ранены? Оглушены? Растерялись? Да это уже и не важно!

Рядом торчат зубья камней, надо только ударить – и стена падет, а с ней и Азов. Такую брешь легко не заделать, даже если сразу же подогнать телеги с камнями. Да и кто этим будет заниматься? Там половину контузило, половину просто передавило, как цыплят…

Первым приходит в себя Воин Афанасьевич.

– ОГОНЬ!!!

Орет он так, что его слышно даже после взрыва. И пушкари открывают огонь по бреши, стремясь еще сильнее обрушить ее края.

Вторым приходит в себя Петька – и что есть сил принимается выползать из-под тяжелого тела.

– Дядька Василий!!! Очнись!!!

Бесполезно!

Судя по всему, мужчине досталось по голове кирпичом или чем-то вроде осколка стены. Вполне может быть, разлет был громадный. Петька кое-как обхватывает неподъемное тело за плечи и пытается оттащить его в сторону.

Бросить?

Спасаться самому?

Ему и в голову не приходит подобная мысль! Этот человек его собой закрыл, а он уйдет?

Да в царевичевой школе ему никто и руки не подаст…

– Петька, цел?!

Мальчишку подхватывают, как куклу, перекидывают через плечо…

Солдаты, которые ушли чуть раньше – им и досталось меньше, они были дальше. И сейчас вернулись за ними.

Двое подхватывают Петьку, двое – Василия – и все мчатся прочь, потому что сейчас начнется приступ – и оказаться на пути у атакующего войска никому не рекомендуется. Сметут.

Ночь озаряется светом, но защитникам крепости это уже не поможет.

Они ошеломлены, растеряны, они не ждали ничего подобного – а к бреши несутся русские, и остановить их уже нельзя, как нельзя остановить извержение вулкана.

Бой оказывается кровавым и коротким, скорее даже резней. Янычары почти все в казармах, те, что были на стене, – оглушены и растеряны, пушкари кто в шоке, кто контужен, да их и мало, никто ж не ждал нападения именно сегодня…

Так не воюют!

Впрочем, вот это Григория Ромодановского меньше всего заботило. А вот захват Азова за один день!

Да это же…

Такого еще не было! Никогда такого не было в истории!

А где Ордин-Нащокин?

Но мужчины нет рядом. Он оставил командование Ромодановскому и бежит куда-то в темноту… встречать?!

Ну да.

Это – взрывники… Саперы. Как говорил мальчишка, троянские кони.

Целы?

Мальчишку несут на руках, одного из мужчин тоже…

– Все живы?

– Дядька Воин, все хорошо! Только дядьку Василия камнем ушибло!

Детский голос вспарывает шум разгорающегося боя, словно ножом, и Ромодановский понимает, что с этими все обошлось. Вот и ладно.

А сейчас у него есть дело поважнее.

До утра Азов должен быть взят.

* * *

Воин Афанасьевич шел по улицам Азова вместе со своими людьми. Точно так же рубился в строю, точно так же стрелял, пачкал сапоги в крови – под ногами валялось… всякое.

Это – война.

Вот из какого-то дома вылетела полуголая девица. Мужчина перехватил ее и толкнул обратно.

– В дом, сука!

Церемониться не стоило – девица явно была татарской или турецкой крови. Черноволосая, черноглазая… Вылетевший вслед за ней мужчина получил саблей поперек шеи – и упал, заливая азовскую пыль горячей кровью.

Ничего.

Тридцать лет назад тут падали казаки, и христианская кровь навсегда впиталась в камни крепости. Сегодня просто все вернулось на круги своя.

Но этот новый порох – чудо. Жаль, пушку разорвет…

И мальчишка молодец. И дело сделал, и уцелел – Григорий обещал приглядеть и за мальчишками, и за их грузом. Теперь-то он с них глаз не спустит.

А сам Воин с удовольствием вызвался помахать саблей, сбросить напряжение… как-никак, он тоже сомневался. Получится ли, нет…

Еще как получилось!

Ошеломленные, испуганные, растерянные – мусульмане становились легкой добычей. Да татары всегда ей и были, а янычары…

Те, что были на стене, погибли в первые же минуты боя. Остальные же…

О каком сопротивлении могла идти речь? Казармы с янычарами просто расстреливали в упор, не особо жалея выбегающих оттуда людей. Любой, кто выходил на улицу, – убивался быстро и жестоко. В пролом втаскивали пушки, завалив ров чем попало, и стреляли, стреляли…

В гавани ударил тревожно колокол, но чему это могло помочь?

Команд на кораблях не было, они весело проводили время на берегу, и конечно, никаких разговоров о том, чтобы срочно выйти в море, просто не было.

От русских не ждали такой стремительности – потому и выигрыш был за ними. Один капитан попробовал-таки вывести свою галеру из гавани, но куда там! Ночью, в темноте, ничего не видя толком, да еще и впопыхах, он просто столкнулся с другой галерой и переломал половину весел.

К утру Азов был целиком во власти русских, а Ромодановский и Ордин-Нащокин подсчитывали трофеи.

Им досталось восемнадцать галер, две в плохом состоянии – остальные хоть сейчас в море, три десятка легких шлюпов и даже один фрегат. Не говоря уж о казне крепости – весьма неплохой. Были захвачены более тысячи пленных – было бы больше, но опьяневшие от крови воины не щадили никого – и освобождено порядка трех тысяч рабов и рабынь. Пленных загнали в несколько домов и на рабский рынок и теперь переписывали – кто, откуда, чем занимается…

За высокопоставленных взять выкуп. За бедноту вроде янычар…

Ну не отпускать же?

Пусть работают, крепость восстанавливают! Стену надобно заделать, и поскорее! Да и иные задумки есть.

Рабов также переписывали. Русичей отправят на Русь – нечего им здесь маяться. Остальных… – да туда же! Для начала! А там денег заработают и пусть себе катятся в свою неметчину или Венецию, откуда они родом, но не за казенный же счет!

Ромодановский отложил в сторону перо и посмотрел на Воина Афанасьевича.

– Не думал я, что такое возможно.

– А то и невозможно, – хитро усмехнулся мужчина.

– Вот как?

– Конечно! Не бывает такого, чтобы стены на воздух взлетали! Ты ж понимаешь…

– И никто ничего не видел. Но разговоры пойдут…

– Тех, кто был под стеной, я припугнул, они промолчат. Да и то – их в царевичеву школу скорее всего возьмут. На хозяйство али еще куда. Остальные же знать ничего и дальше не будут. Скажем, что Богу молились…

– Богохульствуешь.

– Не-а. Разве Бог не даровал нам победу?

Ромодановский дернул плечом.

– Это-то мы скажем. А мне можешь правду рассказать? Откуда такое чудо?

– В царевичевой школе изобрели, – выдал Воин «тайну». Чего уж тут таить, когда все на виду, все на глазах… Кому другому можно бы и солгать, но Ромодановский знать может. Мужик он умный и серьезный. И Русь любит без меры и памяти – иным у него бы и поучиться не грех.

– И кто?

– Сам точно не знаю. То у царевича спросить надобно, но ученых туда много приглашают. Недавно, эвон, аж из Гамбурга какой-то купец приехал. Вроде как он еще и алхимией занялся и что-то интересное получил…[38]

– В кои-то веки они не просто о философии рассуждают, но и дело делают. А мальчишка хорош…

– Я ж там постоянно. Ты мне поверь, Григорий, лет через десять таких ребят много будет…

– Нам, старикам, останется только в гроб укладываться?

Воин фыркнул.

– Я бы погодил. Вот ежели Керчь возьмем, тогда и помирать не жалко.

– А коли удержим ее – так вдвойне. А ведь можем…

– Нас там никто не ждет…

– Да я и сам не ждал бы. Мы должны были в Азов упереться, осаждать его, и разве только года через два…

Ответом была насмешливая улыбка. Ну да. Какие два года, когда вот они – сидят и до Азовского моря – пешком дойти. Можно ноги в нем помыть, коли такая фантазия промелькнет.

– А какие у нас потери?

– Человек пятьдесят, не больше.

Воин кивнул.

– Многовато, конечно, ну да ладно. Выслушаешь, о чем царевич попросил?

Григорий кивнул. Теперь-то конечно, выслушает. Как не прислушаться к человеку, который такое может придумать? Хорошего наследника государь вырастил, замечательного просто.

– Он просил разбить наших людей на отряды – по сто-двести человек и пустить прочесывать степь. Находят татарское селение – и зачищают.

– Это как?

– Мужчин, кто за оружие схватится, – убить. Кто не схватится – в плен. Женщин и детей также в плен.

– И что с ними делать?

– Так с нами и калмыки идут, и башкиры – вот коли им понадобятся эти твари, пусть к себе и забирают. А коли нет – гнать их с полуострова поганой метлой… кто останется.

– Останется?

Воин чуть покривил губы.

– Государь царевич – добрый, да мальчик он еще. Как представил, что селения вырезать придется…

– Не видел он селений, в которые эти твари приходили. Как там воронье пирует, не видел.

– Молод он. И что?

Григорий опустил глаза. Да, молод. И милосердие пока царевичу не в укор.

– Молодость – это такой недостаток, который со временем проходит, – усмехнулся Ордин-Нащокин. – А пока… ты ж знаешь, что в каждом селении этих тварей есть по нескольку десятков рабов.

– И?

– Вот им и поручить решать судьбу своих бывших хозяев.

Ромодановский хмыкнул.

А почему нет? Именно рабы и разберут, кто плохой, кто хороший, кто жить достоин, а кого придавить бы…

– Я сегодня приказ отдам. А нам надобно здесь укрепиться – оставлю тысяч пять, пусть работают…

– А остальные?

Ромодановский хитро прищурился.

– Сколько мы кораблей захватили?

– Да немало. И что?

– Сейчас по степи идти – глупее не придумаешь. Нет уж, пускай башкиры по ней скачут, татарские стойбища разоряют, ежели отряд небольшой – им и вернуться есть куда, опять же, из-под пала уйти легко. Сам знаешь, коли эта татарва степь запалит…

– Да уж знаю.

– Вот и смотри. Галеры, фрегат… сможем мы пройти к Керчи, а там высадиться?

– По морю?!

– А чего ж нет? Казаки вон по Дону ходят, а мы по Азовскому пройдем, осторожненько, вдоль берега…

– Заметят.

– А мы турецкие флаги поднимем. Сам понимаешь, до Перекопа еще дойти надобно. А вот ежели мы Керчь возьмем да потом туркам в спину и ударим…

– А возьмем ли?

– Тут вопрос иначе стоит. Сможет ли царевичево зелье и стены Керчи вот так снести?

– Надо с мальчишками поговорить. Но думаю, что сможет.

– Позвать кого из них, поговорить…

Призванный пред светлые боярские очи Сенька особо не мялся. А что – бояре? Он с государем наследником за одним столом сиживал!

Корабли?

Эм-м-м… вопрос сложный. Но ежели отвести под хранение каюту, а не трюм, ну и конечно, им бдеть беспрестанно, укутать бочонки в просмоленную парусину, завернуть в ткань, чтобы вода уж точно не попала…

Тогда шансы довезти зелье неиспорченным – есть.

Снесет ли стены?

Да ежели побольше положить – так их к Перекопу унесет, в Константинополе у турецкого народу шапки с голов посбивает! Только вот в другом беда. А хватит ли сил?

На этом мужчины выставили мальчишку из покоев и принялись считать.

Выходило, что все войско не перевезешь, в лучшем случае, набив до отказа корабли и посадив воинов на весла – третью часть. Хватит ли этого?

Обычно в Керчи больше трех-четырех тысяч человек и не было. Но там крепкие стены. Там береговые батареи. Там все, чтобы затруднить проход судам. А им-то проходить и не надобно. Им надо сквозануть вдоль берега, высадиться где поближе – и брать ее с суши. Оттуда-то Керчь и не укрепляли сильно. С имеющимся огненное зелье справится, а овладев этими двумя точками, можно будет и иначе с турками поговорить. Да и Крым зачистить от татарвы, и Перекоп взять…

Проблема в другом. Можно посадить русских на весла, но среди них нет умелых моряков. Капитан, штурман, боцман – мимо этих на корабле не пройдешь. Хотя, возможно, такие найдутся на галерах, среди рабов, и пожелают поквитаться с турками? Особенно при условии вознаграждения за труды?

Мужчины переглянулись. Безумный план на глазах становился все более серьезным.

* * *

Турецкое войско целиком еще не подошло, но отдельные соединения уже пытались пройти по польской земле. Уже разбиты были несколько отрядов польских татар, уже разнесли в клочья несколько чамбулов – и уже пару раз перехватили казачьи разъезды подлеца Дорошенко, коего Собесский обещал лично на кол посадить, ежели будет судьба благосклонна. Тысяча человек – большая сила, особенно когда они хорошо вооружены и им помогает каждый человек в окрестностях. Соединения то расходились, то сходились опять, рыскали по дорогам, разбивали отдельные отряды, теряя своих и захватывая в плен чужих, а то и поливая кровью правоверных мусульман родную землю…

Пощады не просили и не давали, отчетливо понимая, что речь сейчас идет не о простой стычке – каждый убитый противник сейчас – это пусть крохотное, но ослабление вражеского войска.

И поляки дрались не за страх, а за совесть.

Впрочем, страх тоже присутствовал. Командирами сотен были поставлены доверенные люди Собесского, а Ян отчетливо пообещал повесить каждого пятого из сотни, коли глупость да гордыня им разум затуманят.

Слов на ветер он не бросал, а потому люди слушались.

И летели, летели донесения в Каменец, а оттуда – королю, в Краков.

Ну а то, что по дороге читал их и Алексей Алексеевич – и говорить не стоит. Впервые чуть ли не за сто лет две страны решили стоять плечом к плечу перед лицом более грозной опасности – и мешать королевской воле никто не осмеливался.

Русское войско спешило к Каменцу на помощь тем, кого в хвост и в гриву колошматили в недавней войне.

Да, бывает и так – распри волков забываются перед лицом медведя. И отступать волки не собирались. Логово с детенышами и самками за спиной… сдохнуть самим, но сомкнув зубы на горле врага.

Такие настроения ходили тогда в польском воинстве.

* * *

Паша Селим смотрел мрачно и зло. А чего ему было радоваться?

Сидит он связанный, в крепости, которая еще вчера его была, перед ним сидят русичи – боярин сидит, и рядом с боярином – отрок в простой одеже. И смотрят на него оба так, что рука сама к плети тянется – отходить наглого раба.

Только вот не рабы то. И плети нет.

И лицо горит с одной стороны.

Когда штурм начался, он дома был. Там его и настигли русские, а когда вязать стали – на лестницу Лейла выбежала. Как узнала, что взят Азов, – на шею первому же солдату кинулась, дрянь такая! В ладоши захлопала!

Он ли ее не холил, не лелеял?! Любимая наложница, с собой взятая… И что? Кинулась на него эта мерзавка, когда уводили, когтями по лицу так проехалась, что кровь потоком хлынула, едва оттащить успели.

Гадюка!

Нельзя русичей в плен брать, надо их уничтожать сразу. Даже самые покорные из них – все равно кинуться могут. Дикого барса не приручишь. Ничего, впредь он умнее будет!

А как пела. Мерзавка! Что угодно моему господину, в моей жизни и смерти волен только мой господин…

Почему-то именно предательство и ненависть покорной еще вчера женщины ранили обиднее всего. Не захват крепости, хотя Селим и понимал, что может не сносить головы, военная удача – вещь хрупкая. Не плен – все равно есть у него деньги на выкуп. А вот это дикое ликование в голубых глазах – свободна! И такая же дикая ненависть, на него обращенная. Ведь ни в чем отказа не было, в жемчуга одевалась, а на родине, небось, сопли подолом вытирала, зимой и летом в лаптях бегала… дрянь!

Боярин произнес несколько слов, кивнул мальчишке – мол, переводи – и тот вдруг заговорил по-турецки, да как! Чисто, отчетливо, не знай паша, что перед ним русский сидит – решил бы, что в Стамбуле оказался. Даже говор похож…

– Вы ли Селим-паша, комендант Азова?

– Я.

Отпираться было глупо, молчать – тоже.

– Боярин Григорий Григорьевич Ромодановский извещает вас, что отныне вы – русский пленник.

– Скажи боярину – я заплачу за свою свободу.

Мальчишка послушно перевел. И Селим увидел, как боярин… покачал головой?! Он – отказывается от денег?! Что происходит?!

– Пока вы будете пленным в крепости. Позднее, возможно, мы вас обменяем на кого-то из русских, – перевел мальчишка.

– Да я… – Паша даже задохнулся от возмущения. Его брат женат на двоюродной сестре великого визиря, он не абы кто в Османской империи, и его – держать в темнице? Как какого-то раба?

– Сколько человек было под вашим командованием?

– Тысяча янычар. Татарские конники…

– Сейчас мы отправимся к сторожевым башням. Не хотим класть людей, поэтому вы прикажете им сдаться.

– А коли нет?

– А коли железом каленым погреем? Али иголки под ногти загоним? Пытать человека долго можно. Все равно ведь сдадутся, но пользы от этого ни вам, ни им не будет. Так что уговаривайте лучше.

Селим угрюмо отвечал на вопросы. Будущее было безрадостным.

* * *

Степан Разин нервничал. Хоть он такого слова и не знал, да и вообще – казачий атаман – не трепетная девица, а все ж таки не на месте сердце было, ой не на месте.

Так уж повелось, что основные вопросы у казаков решались сходкой, на которой право голоса имели только самые уважаемые, самые почтенные казаки. Кто-то уж и правнуков понянчить успел…

Старики.

Память, честь и совесть станицы.

Вот сейчас с ними и предстояло говорить Степану.

Не может им всем по душе быть Дорошенко, тем более что он под турецкую руку подался. Ой, не может.

Только вот и Москва казакам не по душе. Хлеб сеять не дают, да и вообще – коли к человеку как к собаке относиться, что ж удивляться, что вас за руку цапнут?

Границы защищай, а на двор – не ходи, кого получше найдем. Конечно, казакам это не нравилось. И бунты были, и восстания, да и вообще – с Дона выдачи нет. Кто сюда только не бежал.

Только вот…

С Москвой-то вера одна – православные христиане.

А с турками?

Долго ли те ждать будут, чтобы из казаков новых янычар понаделать?

Ой ли…

Да и с Москвой все уже не так просто. Коли б как раньше было – так лучше головой об лед, все едино. А сейчас, когда Алексей Алексеевич потихоньку начинает в свои руки власть прибирать – вольготно казакам стало. Даже не так.

Не вольготно, нет. Нет у них такого права – творить, что душеньке угодно. Спросит царевич с любого за безобразия – и строго спросит. Казак там, не казак…

Напроказил? Отвечай!

Да не просто так, а как на Дону полагается. Девку спортил?

Женись.

Ограбил кого – или убил, ровно тать ночной?

Пожалуй под плети. И не жди пощады.

Только вот и клепать на своих людей царевич никому не позволял. Памятен был Стеньке случай, когда пал в ноги царевичу купец. Дочку его, которая с вечерни шла, снасильничали. Кто?

Да вроде как трое казаков. Прибежала она в растерзанной рубахе, простоволосая, позор в дом принесла… смилуйся, государь-царевич, выдай татей головой.

Кого выдать?

Так, на кого дочка укажет.

Та и указала. Выстроили перед девкой казаков в ряд, она пальчиком ткнула…

Кто другой и разбираться бы не стал. Алексей же Алексеевич принялся сам девице вопросы задавать, потом на место проехал, потом казаков опросил… не было одного из них, Богдашки, на ту пору на Москве, никак он снасильничать не мог. Ошиблась?

Али оговорила?

Продолжили дознание – и оказалось, что был у девицы мил-дружок. То у них все тишь да гладь была, а потом поняла дурочка, что затяжелела, ну и призналась милому. А тот ее взял – да и избил. Плод-то она скинула, чудом домой доползла, да и наплела с три вороха небылиц. И про казаков наплела.

Царевич тогда осерчал. Приказал купцу самому с дочкой своей разбираться, милому дружку – жениться на девке а, кроме того, им совместно поставить казакам полсотни пищалей. За обиду и поклеп. И горе им, коли пищали плохие окажутся.

Вот это было правильно и честно. И Степан искренне надеялся убедить станицы перейти под руку Алексея Алексеевича Романова. То есть сначала – под его лично руку, выбрать его гетманом, а уж потом к Романову.