Текст книги "Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)"
Автор книги: Галина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 111 страниц)
А что?
Чем он не гетман Правобережной Украины? Опять же, коли Правобережная Украина под него пойдет, там можно и с Левобережной потолковать. А там и до Запорожья очередь дойдет!
Гетман всей Украины Степан Разин! Звучит?
А ему надобно, еще как надобно! Его Татьяна ждет, а она ведь царская дочь, ее абы за кого не отдадут. Мало ли, что он сейчас атаман? Больше надо!
– Степа, старики собираться начали. – Старый друг Остап заглянул в хату. Степан вздохнул, без нужды поправил воротник рубахи, ставший вдруг очень тесным, – и шагнул вперед. Надо старших уважить. Не они его – он их ждать должен.
* * *
Григорий Ромодановский смотрел на Ордина-Нащокина серьезно.
– На, письмо прочти. Я тут государю нашему, Алексею свет Михайловичу отписал, что наш теперь Азов, и крепостцы обе наши…
Воин Афанасьевич взял лист дорогого пергамента, пробежал глазами.
Да, Ромодановский не солгал ни в чем. Так честно и написал, что ими было предпринято два штурма – и в результате второго удалось проникнуть в Азов. А две крепостцы на берегу Дона, между которыми протягивалась цепь, чтобы там корабли не ходили…
Стоило Азов взять, как там турки сами сдались.
А куда они?
Без помощи, без поддержки, без… да безо всего, отрезанные от любой помощи? Их и просто голодом заморить несложно. И турки это понимали лучше остальных, а потому…
Ромодановский честно писал, что Ордин-Нащокин оказал неоценимую помощь, хвалил его всячески, подчеркивал, что без него не справился бы. Что ж, все честно. Так и договаривались, чтобы царевичевых воспитанников не светить лишний раз, государь царевич особливо о том просил.
Дочитав, Воин Афанасьевич поднял глаза на боярина.
– Благодарствую за ласку, за честь…
– Не скоморошествуй.
Ромодановский самолично свернул свиток, накапал сургуча, запечатал, потом уложил еще в несколько пакетов – и при Воине Афанасьевиче отдал гонцу. И только потом опять обратил внимание на собеседника.
– Можешь ты царевичу отписать?
– Могу. О чем?
– Зимовать мы здесь будем, на Керчь только весной идти можно, а покамест будем степь от поганых чистить да православных людей из рабства вызволять. Хотелось бы побольше сего зелья чудного, да ко времени. Чтобы шли мы вооруженными.
Воин Афанасьевич задумался.
– Отпишу, конечно. Только зелья немного, а людей, кои с ним работать обучены, и того менее.
– А сколько ни даст – все равно в ножки поклонюсь. Да и ребят его принял бы с удовольствием.
– А ведь хорошие ребята, а?
– Что есть – то есть. Умные, неболтливые, исполнительные… молодец Алексей Алексеевич.
Воин Афанасьевич чуть улыбнулся краешками губ.
Молодец?
Вот именно. И верных людей у него много будет, ой много. Он – из первых. И дай Бог.
* * *
Тимофей Васильевич Тургенев, воевода Царицынский, сын боярский, читал грамотку от государя.
И только головой качал в изумлении. Государь писал, что поход на Крым начался и, стало быть, пойдут оттуда пленные христиане.
А потому Тимофею надлежит построить для них приюты. А еще – разобраться с бумагами, кои ему отдельно доставят. Будем Волгу с Доном каналом соединять. А удобнее всего это начинать из Царицына.
Мужчина только головой покачал.
Эвон как государь размахнулся!
А и то верно!
Коли удастся пленных освободить, куда им идти-то? Ни кола, ни двора… на дорогах разбойничать?
Нет, это дело нехорошее. А царь их к делу приставит. Опять же, канал между Волгой и Доном – это важно. Это нужно. Это большие деньги принести может, особливо ежели Азов взять удастся. Но государь приказывает так, словно все сделано будет.
А ему-то что судить?
Глупостью Тимофей не отличался. Скорее наоборот, воевать он не любил, а вот в купеческих делах рассуждал споро.
Канал?
Это работа, это деньги, это впоследствии много всего выгодного, тем паче тут государь цельный пакет с бумагами приложил…
Когда Тимофей в них разобрался, ему оставалось только головой покачать. Тут было проработано все. И длина, и устройство шлюзов, и постройка деревень вдоль канала…
А еще на строительстве предусматривалось использование пленных – тех не жалко, не свои же.
Тимофей не знал, что Софья предусматривала на строительстве канала еще и использование динамита. А что?
На строительстве Панамского канала можно, а тут нельзя?
Да без подручных средств тут придется пахать и пахать, не разгибая спины, еще и не одно поколение. Нет уж, ежели все правильно просчитать…
А вот это Софья как раз могла сделать. Профессия такая – строитель. Пусть она потом и ушла в бизнес, но вложенные в институте знания не забывала, да и переселение в тело ребенка позволило многое вспомнить и обновить.
Воеводе оставалось только качать головой. Но царь приказал…
А значит, надо начинать строить жилье для тех, кто прибудет, надо заготавливать продукты, надо прикупать одежду, надо…
Да много всего надо. По счастью, царь-батюшка, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, прислал и денег, и даже расписал, что и сколько может стоить, что понадобится, в каких количествах…
Слова «смета» Тимофей не знал. А Софья писала все очень примерно, реального масштаба она пока себе не представляла. Но на первое время сойдет, а потом будем посмотреть, и ежели что…
Вообще, строительство – отличная вещь. При условии неусыпного контроля за средствами и результатами, оно позволяет поднять и сельское хозяйство, и промышленность, и торговлю. Дай только время. А время пока было.
Чем они хуже турок? Селим, вон, сколько лет назад хотел то же самое сделать, просто силенок не хватило, ну так он и про динамит не знал, и вообще не на своей земле хозяйничал! А Софье и карты в руки. А точнее – ее брату. Царевичу, любимому уже всей землей православной. Чем не пиар-акция?
* * *
Француз Поль Мелье, марселец, смотрел на сидящего перед ним мужчину.
Высокий, лет сорока, глаза ясные, умные, волосы темные, одет, конечно, по-варварски, но, во имя Господа, где в этом кошмаре можно взять нормальную одежду? Кошмар именовался крепостью Азов, а Поль там оказался по воле случая.
Родившись в Марселе, Поль с малолетства бредил кораблями, и когда ему исполнилось десять, таки устроился юнгой на галеру. Потом было много всего.
И слезы, и трепки, и раны, но к тридцати годам мужчина стал боцманом, и видит Пресвятая Дева Мария, – хорошим боцманом. Хотел бы стать капитаном, да вот беда – для того свой корабль нужен. Или хотя бы дворянский титул. А коли нет у тебя ничего, кроме рук да головы светлой, высоко тебе не подняться. Хоть и думал Поль часто, что способен на большее, да кто ж даст?
И ходил он под командованием шевалье д’Лейна, откровенно говоря, дурака и пьяницы, на «Червонной Розе» по Средиземному морю. Не повезло.
Турки, будь они прокляты.
Налетели аж тремя галерами, взяли на абордаж… и те, кто выжил, позавидовали мертвым. Одно утешение было – что капитана положили в бою, туда ему за ребят и дорога была. Ведь был, был шанс выскочить, так нет же! Полез спьяну! Следующий год Поль провел прикованным к веслу турецкой галеры. Отвратительная пища, тухлая вода, бич надсмотрщика… ему хотелось умереть, но мужчина стискивал зубы. Самоубийство – грех, к тому же… вдруг его освободят или выкупят? Бывало всякое…
И его надежда сбылась.
Поль плохо представлял себе, что произошло, – он был прикован на галере. Просто среди ночи что-то громыхнуло, поднялось зарево на полнеба – и сгинуло, а потом, ближе к утру пришли русские. Всех расспросили – кто, откуда, чем занимался, переписали, расковали, перевязали раны, накормили и напоили, поселили в опустевшие дома по нескольку человек, чуть ли не десятком, но никто не протестовал. Буянить тоже никто не решался. Русские слыли дикарями, с которыми опасно связываться. Обидно ведь будет потерять жизнь на пороге свободы? Или ежели тебя медведям скормят, или в Сибирь отправят, а там такой холод, что вороны на лету падают…
К тому ж и правила поведения им объяснили достаточно быстро.
Сидеть и не дергаться. Тогда и жив останешься, и домой вернешься.
Одним словом – недавние узники сидели тихо аж два дня. На третий к ним в дом пришли. Молодой человек в странной одежде поинтересовался, есть ли среди спасенных моряки – и не желают ли господа поработать по специальности за хорошие деньги.
Конечно, Поль тут же сделал стойку.
В родном Марселе его ждала семья. И то, что отец попал на галеры, наверняка сильно ударило по бюджету. А дочкам нужно приданое…
Мужчина выслушал Поля, кивнул – и попросил его прийти к полудню на площадь. Там перед моряками и выступил boyarin Romodanovski. Как понял Поль – это нечто вроде графа или герцога, только на Руси.
Вот граф и разъяснил, что освобожденных, конечно, отправят домой, но будет это не сразу. Их надобно будет отправить вверх по Дону, затем по Волге до Риги – одним словом, это долго и дорого. Само собой, они ж не звери, чтобы людям не помочь, кто захочет – тех отправим. Но вот чтобы было проще и быстрее, не хотят ли господа помочь своим освободителям за хорошие деньги? В чем?
Есть корабли. Гребцами обеспечим. Нужны люди, чтобы провести корабли вдоль побережья. Куда?
Военная тайна. Опосля узнаете, но это не так далеко.
Сможете? Возьметесь?
Хорошо заплатим, поможем на родину вернуться, а кто остаться пожелает – так и тут поможем.
Долго Поль не раздумывал. И с подлыми язычниками поквитаться хотелось, и денег за это получить, да и Азовское море – это не Средиземное. К тому ж пойдет эскадра в несколько десятков кораблей, так что с пиратами разберемся.
Это, конечно, не прямо сейчас. Для начала надобно Азов за собой удержать, посмотреть, чем у турок война с ляхами кончится, стены укрепить, корабли сюда перегнать – есть они, просто быстро их сюда заполучить не выйдет, опять же, команды сбить…
Поль слушал со все возрастающим изумлением. И понимал – в этом году он домой не попадет. Но это-то ладно, он и вовсе не чаял в живых остаться.
А вот когда боярин сообщил, что сейчас ребята всех перепишут, кто пожелает остаться, жалованье им платить будут, да еще и часть жалованья постараются передать на родину, надобно только сказать, куда, кому и сколько… Тех, кто не захочет остаться, все равно отправлять домой будут, вот с ними и передадут. Так что пусть господа сами решают.
Вот тут изумление Поля достигло пика.
Но… а что он терял?
Остаться? Попробовать заработать у этих русских?
Надо попробовать! И после выступления Поль, не раздумывая, направился к одному из специально установленных на площади столов, за которыми сидели молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать, мальчишки. Кстати – отлично говорящие по-латыни, по-аглицки, ну и по-французски тоже. Так что проблем с пониманием у Поля не возникло. А услышав о сумме жалованья, он окончательно решился.
Остаемся!
Надо ж туркам отплатить за все?
Еще как! Тем более – за хорошие деньги и с умными людьми.
* * *
Равиль смотрел на реку. Молодой татарин был красив, умен, силен и уже имел под своим началом отряд в два десятка воинов. Что ж удивительного, что его послали на разведку?
Завтра-послезавтра к Днестру подойдет авангард султанского воинства – и надобно было все проверить. Тихо ли, спокойно ли, нет ли засады…
То есть – сейчас мужчинам надо было переправиться через Днестр, проехаться по польской земле и вернуться назад.
А – не хотелось.
И так тишина стояла, разве что вскрикивала время от времени какая-то ночная птица.
Сейчас через реку, вымокнуть, потом еще там искать то, чего нету, потом обратно – опять вымокнуть… не хотелось. Днестр здесь был хоть и не сильно глубоким – пешему человеку по шею, но широким и достаточно коварным. Окатить водой могло только так.
Переправляться было необходимо…
– Кто-то шевелится? – подал голос один из воинов, вглядываясь в темноту.
Мужчины пригляделись…
Вшухххх!!!
Несколько стрел с наконечниками, обмотанными горящей паклей, прорезали воздух. Одна за другой.
И следом – полился настоящий смертельный дождь.
Хороший лучник может выпустить до десятка стрел в минуту. А вот хороших доспехов у татар не было.
Не так уж и много было бродов, по которым можно переправиться с войском именно на этом направлении. И устроить рядом с ними засады было несложно. Далеко не глупцом был пан Володыевский и понимал, что бить волка надобно, покамест он бежит по лесу, а не тогда, когда зверь уже пытается сомкнуть зубы у тебя на горле.
Посадить у каждого брода по десятку хороших лучников, приставить к ним по полусотне воинов для охраны – и готовить действительно серьезные засады, полагаясь на донесения своих шпионов.
А что еще оставалось делать?
Конечно, первые татарские дозоры пропустили. Но сегодня этого делать было никак нельзя. Оставались считаные часы до подхода турецкого авангарда, а сделать надо было еще очень много.
Равиль полег первым – поляки, как и все военные люди, сначала выбивали командующих. Кого-то понесли раненые и обожженные лошади, кто-то попал под стрелы… да не так и много татар было – для умелых лучников на хорошо подготовленной позиции на один зуб.
Впрочем, скоро, совсем скоро они должны будут сняться с места и уйти.
Здесь начнется иная война.
* * *
Второго августа султанское войско подошло к берегу Днестра. Теперь их сдерживал только Жванец. Захватить его, разбить Каменец-Подольский, а там идти полным ходом на Бучач и Львов. Казалось, никто и ничто не помешает этому плану…
Ан нет.
Первый удар ждал турок именно здесь. Тщательно подготовленный Володыевским, Собесским и Лянцкоронским.
Переправа…
Не то чтобы слишком узок был Днестр в этом месте, зато мелководен и небыстр, что позволяло людям легко переправить лошадей и самим на плотах переправиться без опасения.
Сидя на горячем жеребце, взирал на светлую речку сын Мерзифонлу Кара Мустафы паши – паша Мурад. Он желал лично наблюдать за переправой, видя, как неисчислимое войско переходит реку – и земля Польская дрожит под его ногами.
Кроме того, попросился он у отца сюда, чтобы показать свой ум и свои таланты. А то как же?
Он ведь тоже из семейства Кепрюлю и тоже может стать великим визирем. А для этого надобно прославить себя делами и иметь поддержку янычар.
Но начать придется здесь и сейчас, с татарами. А основные силы подойдут позднее.
Все-таки сто тысяч – громадное войско и в походе оно растягивается на километры.
Не знал паша того, что и за ним наблюдали, давно рассчитав, где будет он переходить, ибо брод этот был хотя и не единственным, но самым удобным из всех, что были в округе. А потом привезти сюда с десяток металлических пушек и пару десятков бронзовых, дешевых, обшитых кожей, которые легко было наклепать, но так же легко они и приходили в негодность, таких, что легко делались еще во время Тридцатилетней войны, замаскировать их в прибрежных кустах и поручить Казимиру Гумецкому, который ждал своего мига с нетерпением…
Вот и сейчас мужчина смотрел на юного турка со злорадной усмешкой человека, знающего более, чем тот… и это оправдалось.
Он ждал, пока в воду не вошло больше сотни человек, пока не начали грузить на плоты какое-то снаряжение, а вот потом…
Их пушки были установлены так, чтобы накрывать и берег, и реку…
А еще…
В реке густо были натыканы колья. Небольшие, длиной всего лишь с локоть – и не сразу же у берега, а поглубже, там, где течение Днестра скрывало опасность от людей. Но этого хватит с лихвой. Они как раз успели войти почти до кольев, почти, вот туда, еще чуть-чуть…
Достаточно!!!
Еще немного – и ловушка будет обнаружена, этого нельзя допустить.
Казимир сам лично навел дуло пушки на всадника, перекрестился, благочестиво возведя глаза к небу – и кивнул пушкарям.
– Огонь!
От похода этого ждали турки богатой добычи, светлокожих невольниц, огня, веселья и денег, взятых в захваченных городах. Но вот чего не ожидали они – это того, что с берега шарахнут по ним пушки. Картечью.
Скашивая, словно траву, животных, людей на плотах, сея панику и сумятицу.
Пушкари стреляли, как заранее договорено. Сначала две пушки, через минуту следующие две, и еще через минуту две… так было время и охладить, и перезарядить, хоть пушкари и с ног сбивались, да такая стрельба позволяла больше уничтожить супостатов.
Паша Мурад, командующий переправой, остался жив. Разброс у пушек был весьма велик, так что, как ни ругался Казимир, поминая каких-то чертей – турок остался невредим. А вот про остальных сказать этого было уже нельзя.
Алым окрасились воды Днестра в этот день…
Сминая и давя друг друга, бросились от берега татары.
Те же, кто решил броситься вперед и задавить дерзких негодяев, – напоролись на колья, и их добили следующими выстрелами. Благо давно было оговорено, кто и по каким участкам стреляет, даже пристрелялись разок, пока все чисто было.
Татары вообще не отличались храбростью, и неизвестно, от чего они пострадали больше, – от паники, распространившейся по рядам, или от пушек, а батарея вела свой огонь, покамест не кончились снаряды, и было их много. Кто уцелел – бросились от берега, давя своих же, внося беспорядок и сея смятение в рядах турецкого войска…
Не меньше тысячи людей полегло под огнем храбрецов.
Но вот все реже стреляла батарея, все меньше слышался басовитый пушечный рокот – и опять осмелели османы. А пуще того – паша Мурад.
Эти негодяи смеют противиться ЕМУ?!
Руке наместника Аллаха на земле?!
Да как они вообще смеют?!
Ему бы подождать, пока подойдут пушки, пока… но это ведь означало признаться в своей некомпетентности! Попросить помощи… нет, этого он не мог себе позволить. К тому же, татар ему жалко не было. А доложить, что они справились с засадой, – куда как более выгодно для карьеры, чем докладывать, что вот – мы тут сидим и вас ждем.
Кровь вскипела в жилах у мальчишки – и вторую атаку он возглавил сам.
Опять волна людей нахлынула на берег – и пушки молчали. И опять молчали они, пока не дошли враги до середины Днестра.
Ужасен был первый залп, но второй вышел еще страшнее.
Пушкари стреляли до тех пор, пока пушки не раскалились в их руках, стреляли, пока две пушки просто не вышли из строя – бронзовые стволы слишком быстро прогорали, стреляли…
И опять окрасились воды великой реки алым, и опять понесла она вниз тела людей и лошадей, и опять отхлынули враги. Кто-то умер от меткого выстрела, кого-то унесло вниз по течению… Опять замолчала батарея, стрелявшая до последнего, но теперь не торопились уже завоеватели на переправу, понимая, что и еще раз…
К тому же погиб и паша Мурад, который командовал атакой с берега. Казимиру удалось-таки достать его метким залпом – и камешек, ударивший в висок, положил конец блистательной карьере молодого полководца.
А третьего раза и не вышло.
Вопя и нахлестывая коней, вылетела из-за холмов татарская конница. Это молодой татарский мурза по имени Абузяр, поняв, что здесь переправиться не удастся, отдал приказ своим людям, взял три сотни всадников с собой и переправился выше по течению Днестра, где было неудобно, зато и их никто там не ждал.
Шестеро человек унесло вниз по течению, девять лошадей, но оставшиеся, движимые благородным чувством мести, взлетели на коней и помчались на врагов, мечтая разорвать и растерзать их…
Сейчас они сомнут дерзких, сейчас растопчут их копытами своих коней, даже не обагряя сабель…
Но что это?
Всего три человека стоят у пушек и смотрят так, словно это они – победители?
Но почему не бегут они, не кричат от ужаса, не умоляют пощадить их жалкие жизни? Абузяру задуматься бы над этим, но молодость не позволила ему усомниться в близкой победе.
Он первым подлетел к пушкарям, но сделать ничего не успел.
Старик, докуривавший трубку, усмехнулся – и сунул факел в груду заранее приготовленного пороха.
Взрыв был страшен.
Абузяр погиб на месте, как и еще более сотни татар. А оставшиеся были в таком жалком состоянии, что вряд ли смогли бы сражаться в ближайшее время. Их сильно посекло осколками картечи, коя еще оставалась, да и взорвавшиеся пушки – не подарок.
Погибли трое поляков, которые сами пожелали остаться на месте после того, как кончились заряды. Не желая губить людей понапрасну, Лянцкоронский предположил, что турки просто переправятся выше или ниже – и вырежут заставу. Перекрыть весь Днестр поляки не смогли бы, оборонять батарею – тоже возможности не было, так что же оставалось?
Да только одно.
Пару десятков человек вдоль берега, пару десятков лошадей к пушкарям, как только переправятся – батарею известить, кто захочет уйти – пусть уходят, кто решит остаться…
И решили. Остался старый Збышек, остались Янко и Михал. Все трое уже в той поре, когда снег обильно выпадает на волосы и сражаться уже нет сил, но и родную землю, и близких своих отдавать на поругание врагу нельзя… и сердце бьется, как у молодого.
А особливо весело было Михалу, у коего о позатом годе дочь умыкнули и продали, говорят, на турецком базаре. Вот за родное дитя и отплатил сейчас старый артиллерист. С лихвой отплатил, взяв вражеских жизней за свою поболее тысячи.
Все снаряды, которые оставались, весь порох… рвануло так, что черти в аду уважительно покачали головами – на что только не пойдут эти люди ради своей победы! Опять надобно дыру в крыше замазывать – весь ад с волос штукатурку стряхивает!
Заранее был подготовлен заряд, обложены мелким щебнем бочки с порохом, а рассчитать время горения фитиля для опытного пушкаря – задачка пустяковая.
В тот день переправа шла очень плохо. Подошли еще части, Днестр перешло не более семи тысяч человек, встали лагерем, кое-как похоронили убитых… настроение у всех было плохим. Еще воевать не начали, а уж такие потери?
Что-то дальше будет?
* * *
А дальше было вот что.
Подлесок, лощина, конница, предрассветный час, когда останавливается все, когда особенно темно и кажется, что день никогда не наступит, когда буйствует нечисть, а сон особенно крепок, когда голос говорящего человека разносится далеко вокруг, а потому говорит он очень тихо, но его все равно слышно, когда ночной ветер шепчет о страхе и крови…
Но сейчас шептал он совсем о другом. Да кто может понять речи вольного ветра?
А потому улетает он из лощины, в которой стоит почти мертвая тишина. Разве что чуть потрескивают факелы да иногда переступит с ноги на ногу, всхрапнув, какая-нибудь лошадь.
– Паны ясновельможные! Не для себя прошу – для родины нашей. Пусть не топчет вражеская нога ее землю! Коли нападем мы на супостата, так большой урон нанесем ему сейчас. Зарекутся басурмане приходить к нам, не станут ходить в набеги! Мы еще их змеиное гнездо выжжем. За матерей своих, за сестер, за жен и дочерей! Все ли готовы к бою?
Рева не было. Мужчины просто склоняли головы. Володыевский оглядывал их. Сегодня ему вести в бой почти тысячу человек, эту честь он выпросил у Собесского, упирая на то, что в городе покамест все и так идет неплохо, а ему бы хоть ненадолго на простор. Ян не стал спорить, но приказал вернуться. Он уже оценил по достоинству Ежи – как лихого рубаку и хорошего командира, но без сильных амбиций.
До последнего глядела Ежи вслед его любовь, его Басенька, но ни плакать, ни уговаривать рыцаря остаться даже и не пыталась. Понимала, что может, и послушается он ее, да горше смерти будет храбрецу подобная доля. И знал Ежи, что как только скроется с ее глаз отряд – пойдет она в костел и станет молиться денно и нощно, чтобы сберегла его Матерь Божия от пуль и сабель. Чтобы сохранила его любовь той, которая стала его дыханием, его сердцем, его верой и небом. Порознь они жить уже никогда не смогут – не живет разрубленное надвое тело…
Не столько ради родины шел он на бой, сколько ради любимой женщины, надеясь, что после войны и дети будут у них, и счастье, которого оба так жаждали – и не могли осознать в полной мере, пока родную землю сотрясали войны и невзгоды.
– Все ли знают свои задачи?
Мужчины закивали. Кое-кто проверил мешки у седел.
– Тогда – вперед!
Почти тысяча всадников ринулась волной на берег.
Турки, усталые после переправы, не успели оказать достойного сопротивления.
Не говоря уж о том, чтобы как следует обустроить лагерь. Пока подошли, пока переправились, костеря подлых ляхов на чем свет стоит и чистя переправу от кольев, пока похоронили своих мертвых – не оставлять же, чтобы зараза пошла, тут еще войску идти – да и не ждали они нападения. Просто не ждали. Разве бывает так, чтобы мышь на кошку кидалась?
К тому ж, переправились через реку больше татары, которые понадеялись на коней и свое чутье. Но зря…
Их топтали, рубили, жгли, молча – и это было страшно. Только сверкали в темноте белые зубы на выпачканных сажей лицах, сверкали сабли да развевались белые шарфы, повязанные на руку, дабы отличать своих от чужих.
Турки и татары кричали, бегали, пытались спрятаться в темноте – все было бесполезно. Только в паре мест вспыхнуло сопротивление, но кто мог противиться конникам, которых вел сам Ежи Володыевский?
Лихой пан был страшен. Он рубился с седла, как бог, разваливая противников от плеча до пояса, резал турок и татар, как баранов, – и никто не мог противостоять ему.
На противоположном берегу увидели, подняли тревогу, но поздно, слишком поздно… да и плоты покамест еще здесь…
Огня на них – и смолы! Пусть горят, пусть полыхают! Каждый день – наш!
– Огонь!!!
И громовой в ночной тиши сигнал, после которого ярко вспыхивают факелы.
Ежи знал, что захватить оружие или припасы не удастся. У них только одна возможность – налететь, ударить, пока не заговорили пушки, предусмотрительно выставленные турками на том берегу – и они торопились. И успевали, в последнюю минуту, но успевали…
Каждый кавалерист в эту ночь убил самое меньшее по три противника, а иные и поболее десятка. Кого стоптали конями, кого просто сбили с ног – никто не разбирался. Потому что на плоты, на шатры, на мешки летела заранее нарезанная веревка с кусками смолы – и вспыхивала ярким пламенем. И попробуй, потуши!
– Все назад!!! Отходим!!!
Володыевский кричал что есть силы – и держащийся рядом оруженосец тут же протрубил в рог, подавая сигнал, его подхватили другие рога – и вся масса конников хлынула прочь от потоптанного и поруганного лагеря, дорезая по дороге тех турок, которые попадались под копыта коней.
Они успели уйти в последний момент, когда заговорили турецкие пушки. На том берегу поняли, что беречь своих больше не стоит, они все равно погибают – и надо наносить хоть какой урон врагу. Именно потому поджигали в последний момент и только несколько десятков человек. И они тоже ушли без потерь. Напротив, турки нанесли себе большой урон своими же ядрами, не разобравшись, что врагов уже нет и мстить некому…
Из переправившихся через Днестр семи тысяч янычар в эту ночь в живых осталось не более полутора-двух тысяч – и то раненых, обожженных, измученных – негодных для боя.
И впервые султан задумался, стоит ли ему продолжать поход. Не успев переправиться, он потерял уже почти семь тысяч человек убитыми, пару тысяч ранеными и обожженными – и начал подозревать, что это только начало.
Но войско требовало добычи, татары требовали добычи – и ему приходилось двигаться вперед и только вперед.
А вдалеке, там, где не могла догнать отряд никакая погоня, у самого Жванецкого замка, пускали по кругу фляги с вином конники, делая по нескольку глотков за храброго пана Володыевского, с которым и в турецкий лагерь – и к чертям в зубы не страшно!
Ура пану Володыевскому!
* * *
– Душенька, счастье-то у нас какое!
Любушка поглядела на мужа. Веселый, глаза горят, улыбка до ушей – одно слово, что царь, а так – дитя малое.
– Что случилось, радость моя?
– Ромодановский Азов взял!
– Как?!!
Любушка ахнула от восторга. Она-то сейчас не могла, как ранее, ходить в тронный зал да из-за занавесочки все разговоры слушать, не до того ей было. Владимир, хоть и спокойным младенцем был, а все ж чадушко пока не оставишь, и полгодика ему еще не сравнялось. Поневоле рядом будешь.
Алексей Михайлович принялся рассказывать. Подробностей Григорий не написал, а отписал только, что Азов взят, что хорошо бы теперь весной и на Керчь пойти, и писал, что для того надобно.
– Хорошо-то как! Родной мой, а что теперь будет-то?
Алексей Михайлович чуть призадумался. Пожал плечами.
– Это во многом от поляков зависит. – Люба смотрела с таким интересом, что муж тут же принялся просвещать ее. Женщина старательно запоминала – для Софьи. Предательством она это не считала, ибо на своей шкуре поняла, что Софья плохого не сделает ни ей, ни мужу. А знать надо – мало ли кто государю в уши напоет? Он и поверит, а люди пострадают. Всем хорош ее Алешенька, да вот ведь беда – мягок он избыточно, к людям добр, иногда и хорошо это, а иногда и беда приключиться может.
По словам государя выходило, что коли победят поляки османов, отбросят со своей земли – тут уж надо будет всем миром подниматься – и бить басурман поганых! Да так, чтобы перья летели во все стороны! С Корибутом договариваться, с Римской империей, с Данией, Швецией, Францией… да со всеми! И – бить! Тогда и на Крым пойти можно. Пусть даже не поддержат Русь, войсками не помогут – не страшно сие, найдется, откуда войска взять. С теми же персами поговорить можно…
Лишь бы не мешали, а мешать-то и не будут. Не по душе никому османское чванство, да и откусить от них кое-что можно… Ослабевшую акулу рвать будут все и с удовольствием, коли и не разорвут, так ослабят.
А вот ежели победят турки…
Тогда куда как сложнее будет. Но все равно справимся, одолеем поганых! Просто повоевать придется намного дольше, а народишко и так недоволен. Едва из польской войны вынырнули…
Так что покамест отписать Ромодановскому, что все он правильно делает – и пусть продолжает степь щипать, своих выручать, татарские гнезда разорять… поделом им!
А дальше… посмотрим. Но готовиться будем к худшему.
Любаша слушала, запоминала и думала, что ей повезло.
Ее сын не должен узнать тяжесть короны. Дураки думают, что власть – в радость дается. Глупцы!
Нет, коли повезет ей – Алексей Алексеевич после отца царем станет, а Володя – при нем, братиком любимым останется. И не надобно малышу той власти, никак не надобно.
Ибо иго это из тех, что страшнее тернового венца.
* * *
А тем временем в крымской степи смотрел на небо пастушок Наиль.
Мальчишке и десяти лет не было. И сейчас пас он овец, смотрел на звезды и чувствовал себя несчастным.
А с чего тут быть счастливым? Семья бедная, отец его на соседа батрачит, мать с утра до ночи по хозяйству крутится, сам он пасет овец у Рашида, чтобы хоть с голоду не сдохнуть, шатер худой…
И что самое плохое – отец даже на войну не идет! Пошел бы – так, глядишь, коня бы пригнал, или деньгу привез, пленника привел, а лучше двух-трех. Вот у соседа целых шесть русских рабов живут, да две женщины, куда как хорошо…
Конечно, сам он может с утра до вечера только на диване лежать. Да еще махать плеткой. А что делать, ежели эти ленивые русские твари ничего сделать нормально не могут?
