Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 65 страниц)

– Минуточку, нет ответов? И что ищущему творцу останется? В тупик упереться? – приподнял бровь Виталий Валентинович.

– Ну-у, ничего страшного…исчерпались великие географические открытия, герои-мореплаватели сошли на нет, но жизнь-то на земле продолжалась. И с повышенной интенсивностью. Развитие искусства не остановится – художники нацеливаются осваивать самоё искусство, его внутренний мир.

– Внутренний мир? Неужто больше ничего удивительного не светит? – встрепенулся и Влади, до сих пор воспринимавший перепалку вполне рассеянно.

– Зачем гадать? Я не Господь Бог, не знаю, ждёт ли нас светопреставление или всего-то культурный слом. А пока… Вспомните о станках, которые после обработки детали, сотрясая станину, продолжают холостой ход навылет, озабоченно и деловито буравят воздух, чтобы за это время успели вставить под резец очередную болванку. Похоже, наша профессиональная жизнь со всеми её квазиозарениями совпала с инерционным ходом механизма культуры.

– Завели шарманку, – надулась Жанна Михеевна, – мужчинам только б поумничать, а мы тоскуем, некому по шёрстке погладить.

– Про болванку как понять? – Ирэна была соискательницей, копила слова для диссертации.

– Это следует понимать широко. Предельно широко. Хотя бы как весь наш нерасчленимый социум. Вот мы, такие разные, вместе вкусно ужинаем, беседуем, – московский теоретик обвёл тонкой кистью с недокуренной сигаретой комнату, – а в зрелом обществе, сложно поделённом на страты, были б несовместимы.

– О, болванку долго обстругивать, – поняла Ирэна, пожаловалась на жажду.

ещё шампанского!

Пы-х-х, – выдохнула бутылка.

Медленно оседала пена.

Под письменным столом горели собачьи глаза.

Ирэна, поставив бокал, ласково перебирала полными пальцами струящиеся пряди жёлтого, зелёного, лилового, густо-синего ковыля.

Жанна Михеевна под одобрительные возгласы и хлопки напомнила о гитаре. – Просим, просим, Герберт Оскарович!

И тот уселся на софу, скорчившись, запел – фальшиво, безголосо и безысходно запел про случайный синий троллейбус, про уход от беды, про спешивших на помощь пассажиров-матросов; запел, глотая слёзы, как последний шестидесятник.

после аплодисментов

– Я тогда позвонок сломал! – завёл Виталий Валентинович новую байку, – лежу загипсованный в Цюрихском аэропорту на носилках, две наши прехорошенькие стюардессочки нервничают. – Ни бельмеса по-немецки, по-французски, на каком языке со старым хрычом объясняться? А я им подсказываю. – На русском…

– Восторг, правда? Столько вынес на веку, но весёлый, галантный, – и, готовясь к танцу, нежно погладила магнитофон, – как вам, Илья Сергеевич, мотив забытого танго?

Трубочка пепла на сигаретке угрожающе удлинилась, успел подставить блюдце.

Благодарно хохотнув, подмигнув, раскалившись и опалив… Короче, врезались в танцующих и медленно кружились, кружились, когда темп взвинтился, притопывали, сходясь-расходясь, пока и вовсе не запыхались в бешенной скачке, Соснин опять плюхнулся на софу, на что-то твёрдое, Жанна Михеевна – в кресло; блаженно вытянув ножки, смешно округляя открытый рот, будто выброшенная штормом на берег рыба, обмахивалась веером из вогнуто-выпуклых бамбуковых пластиночек, который подхватила на лету с этажерки.

– Это – из Страны Восходящего Солнца. Ещё привёз руководство по экибане и – всё! Представляете?

поверх мужских разговоров

Гости тоже подобраны на манер экибаны, – осенило Соснина, – но тут букет попышнее, с контрастами, полагается-то два-три цветка, папоротник, сухая веточка, а тут… усадить за один стол Герберта Оскаровича и Кешку!

– Да, капитализм на краю пропасти…

– И заглядывает в неё, чтобы полюбопытствовать, чем мы там заняты…

– Прелесть, прелесть!..

– Что у них, головы иначе устроены? Втолковываю: какая-такая оккупация, если ограниченный контингент призван не изменить, а защитить общественный строй? Им доказываешь про паритет – не понимают! Объясняешь, что социализм непобедим – не понимают! А ведь интеллигентные люди: профессора, бизнесмены. И якобы опальный академик, которого они оголтело кидаются защищать, безусловно, небесталанный физик, коли водородную бомбу ему доверяли делать, профан в объективных законах истории. Какая конвергенция, как несовместимое, враждебное совместить?!

Герберт Оскарович закивал.

Кеша мрачно подлил себе в фужер водки.

– Им умом не понять нас, – вздохнул Виталий Валентинович, ему тоже довелось абстрактным гуманистам мозги вправлять на недавнем парижском форуме зодчих против американского вмешательства в Азии, – хотя нас премило приняли, пусть не в «Рице» или «Георге VI», да, Владюша, на левом берегу Сены.

Кеша отхлебнул.

– Мы, если не ошибаюсь, в соседних, дуплетных, номерах проживали? – Виталий Валентинович ласково положил на Кешино плечо руку.

– Ошибаетесь! В гробу я видел ваши идеологические официозы, – Кеша залпом выдул фужер, снова налил.

– А с вами, по-моему, мы руководили тогда в Париже секцией методологии, от неё кровопролитной ждали дискуссии, – Виталий Валентинович радостно повернулся к московскому теоретику.

– Увы, рылом не вышел, – смиренно отвечал тот, поглаживая мефистофельскую бородку, а Соснин вспоминал вывешенные в коридоре наброски – Вандомскую колонну, женский профиль с подмазанными сангиной губками – и дивился естественности, с какой, должно быть, вписывался Виталий Валентинович в вестибюльную толчею солидных заграничных отелей; явно ничем не отличался от тамошних спортивных бодрячков в твидовых ёлочках.

– Я и ваш Париж в гробу видел, если райкомовской стоит мессы, – не унимался несгибаемый Кеша.

– Комик! – поощрительно стонал Влади, растягивая о-о-о и поигрывая в своём духе согласными так, что «к» звучало, как «г», – туда же не развлекаться командируют, а вкалывать, вот недавно во Флоренции…

– Олежке Гуркину не довелось Флоренцией восхититься, уже сороковины минули, а боль не отпускает, на душе тяжко, – загрустил Виталий Валентинович, губы в уголочках рта дрогнули, – так хотелось Олежку от Творческого Союза по обмену командировать! Потом – заслушать свежие впечатления на объединённой секции памятников, сразу и античных, и возрожденческих! Однако у него с ОГПУ или НКВД, запамятовал, неприятность выдалась в своё время, будто б за кого-то недостойного вступился неосторожно. Я хотел даже перед Григорием Васильевичем похлопотать, замолвить за Олежку словечко, чтобы командировали, как-никак фронтовик, был реабилитирован, но я не успел, хуже белок в колёсах вертимся…простить себе не могу.

– Зато Гаккелю итальянские камни на старости лет суждено увидеть. Он, донесло сарафанное радио, буксируемый сыном-гением и невесткой, по путёвке ОВИРа, транзитом через Вену двинулся… Соснин отметил, что Влади и Жанна Михеевна, едва скрыв смущение, промолчали.

Повисла тяжёлая пауза.

– Не двинулся, сдвинулся он давно! А Гуркин и без выпрошенных командировок Флоренцию знал до мраморной завитушки, – забурчал Кеша.

– И фасад палаццо Ручеллаи мог по памяти нарисовать, как сам Альберти ни за что не сумел бы, все-все античные ордерные детали, спереди – лоджию с глубокой тенью.

– А рельефную стену Уффици в перспективе? С белеющим спереди Давидом, с силуэтной аркой Вазари, в глубине которой прячется точка схода…удивительно, будто бы набросок с натуры!

– Или кальку на беспомощный подрамник накладывал и вырисовывал цанговым карандашом тёмные спаренные колонны, под базами – тёмные удлинённые спаренные кронштейны, и так изящно, легко…словно соревновался с Микеланджело…рисовал, словно своими глазами видел.

– Может быть, в другой, прошлой жизни?

– Я последний раз с Гуркиным повстречался на лекции этого бездоказательного болтуна Шанского… – начал Герберт Оскарович.

– Бедняжка уже плох был тогда, очень плох.

Где московский теоретик, с минуту назад… Вот оно, искусство улетучиваться! – спешил на «Стрелу».

– Да, покойный Олег Иванович виды Флоренции собрал примечательные, на стеклянных пластинках, – Герберт Оскарович, сняв очки, близоруко осмотрелся. И спохватился. – Хотя пластинки чёрно-белые, не цветные, обидно, – надел очки, – покойный Олег Иванович превозносил непомерно ордер, замкнутую формалистическую систему.

– Святая правда, Олежка без всяких поездок памятники до руста с завитушкой знал, на своих флорентийских пластинках стольких студентов выучил! И в институтской фундаментальной библиотеке у нас книги на зависть! – облегчал душу Виталий Валентинович. И воодушевлялся. – Ей-богу, не ценим мы того, что имеем! Я президента французской художественной академии недавно сопровождал на «Лебединое озеро». Выходим из Мариинки – ветер, мокрый снег, назавтра дел неприятных ворох. Ему-то славно, думаю, завтра в Париже будет. А он говорит. – Здесь чудесно, мосье, в невероятном живёте городе! Мне, увы, надо возвращаться в Париж с его уличными пробками, интригами коллег.

– Прелестная история, как точно… – заколыхалась Ирэна.

ангел добра

Тут только Соснин сообразил, что сидит на каком-то твёрдом предмете, вытащил из-под зада толстый фотоальбом.

Машинально открыл.

Неказистая девочка в марлевой пачке, с жиденькими косичками, сияя после самодеятельного триумфа, присела в книксене.

Девочка кого-то напоминала.

В сторонке Жанна Михеевна шепталась с Ирэной, а Соснин листал альбом, умилялся щенячьей кучей-малой, сосавшей торжественную догиню, следил за взрослением бело-пятнистого избранника.

Добрался до отпускных картинок.

о море, пальмах, прочих субтропических чудесах

Вымощенная розовым камнем набережная с мохнатой столбонадой грузных королевских пальм…послышался их мертвящий шелест, накатывали волны.

– Я вас видела не раз в Гагре, Илья Сергеевич, – подсела, шибанув крепкими духами, Ирэна, – но чаще на Пицунде, в кафе у пристани, за угловым столиком вы обычно попивали винцо, что-то записывали, и так из сезона в сезон. Вы тот укромный столик арендовали? – шумно и поближе, поближе придвигалась Ирэна, не без труда управляясь с бочкообразным тяжёлым телом: мощное, но неукротимо-подвижное тело её будто б не подчинялось, непрестанно боролось с лиловыми складками необъятного платья. – На ваш столик тень приятная падает от плюща, цветы густокрасные… в хачапури, правда, воришка-Баграт всё меньше сыру кладёт, зато море дышит рядышком, сосновая роща тут же, сказка! Согласитесь, лучше не сыскать на кавказском берегу места! А дикий Лидзавский пляж?! Ночные купания при луне, костёр, банки с маджари…

Соснин рассеянно кивал, улыбался, пока Ирэну не пригласил на танец Виталий Валентинович, склонивший перед ней серебристую патрицианскую голову и прищёлкнувший каблуками.

Вот Жанна Михеевна, завитая мелким бесом, с солнечным венчиком, в белой юбочке-плиссе, цветастой блузке с воланчиками около шейки, об руку с молодым мужчиной в расшитой крестом рубашке подымается по кривой аллейке в зарослях сказочных лопухов, метёлок.

Её спутник выбросил вперёд руку с болтавшейся на петлевой пристёжке сумочкой, послушно обратил плоское лицо к объективу, а наша егоза улыбалась, глядя прямо в требовательный оптический глаз, завещая ему гарцующую свежую привлекательность, белозубость…Они шли, заполняя кадр, шли вполоборота, но даже боковой замах некрупной мужской руки был отдан жадному фотомигу, они шли, а словно застыли, загипнотизированные обескураживающе-малой выдержкой, и только бодливые коленки Жанны Михеевны продолжали покорять терренкур.

– В горных лыжах техника спуска несложная, надо лишь уметь гасить скорость, – объяснял Виталий Валентинович запыхавшейся даме, когда осторожно усадил её в кресло и предложил покатать во рту мятное драже, коробочку с которыми всегда имел при себе, – как-то я не совладал со скоростью на обледенелом спуске, а внизу – съёмка, скопление кинозвёзд, чуть не врезался в млечный путь.

Лопухи с метёлками расступились, фотогеничная парочка уселась под тёмными, с металлическим блеском, хоть похоронные венки вяжи, магнолиевыми листьями; налетел ветерок, послышалось дребезжаще-позвякивающее пение жести. Сбоку – зашлифованные подошвами неровные базальтовые ступени, вверху – лекальные деревянные детали «Гагрипша». Сумочка на столике, с краю. Торчит из-за тарелки с горкой зелени «Букет Абхазии». Поодаль, на площадке с бюстиком Руставели – колдует у дымящего мангала шашлычник.

– Мы с Остапом Стороженко в разврат ударились, пока Владилен Тимофеевич этюд на набережной писал, – нагнулась Жанна Михеевна, – до этого в турпоездку на Остров Афродиты ездили, там море скучное, безликий берег, вот и потянуло нас опять в родные субтропики. Вы не знакомы с Остапом?

– Разве что с Бендером, – нехотя отвечал Соснин, Жанна Михеевна после коротенького ха-ха знакомила. – Талантливый юрист, незаменимый, особо важные дела расследует, – её улыбку можно было подавать к чаю вместо восточных сладостей, – украинские песни поёт, заслушаешься! А как смешные сценки разыгрывает…и начитанный, кандидатскую пишет.

спустя немного времени

Когда плоское, с мелкими чертами следовательское лицо поднялось от бумаг, засияло, Соснина прошиб пот: ага-а, друг дома!

Но это позже, позже.

«Танго Магнолия»

Отвлёк, зажурчав, нешердяевский баритон. – Теннис относят к аристократическим спортивным играм, но если укрепить мышцы ног и плечевого пояса, освоить подачу, то, смею уверить, Ирэна Владимировна… а сейчас – вашу руку, сударыня…ваших медно-змеиных волос…

Вернувшись к лопухам, метёлкам, Соснин заметил меж гигантских листьев и стеблей пеликана.

– Там и розовых фламинго разводят, они умеют шею узлом завязывать, – прижалась к плечу Жанна Михеевна, – жаль, спрятались. Но в другом зато повезло: агава раз в двадцать лет цветёт, а при нас, да ещё под моим окном, зацвёл куст.

– Говорят, цветение агавы по телефону заказывают, Владилен Тимофеевич, наверное, позвонил в Абхазский обком, назвался…

– Ах, бросьте издеваться, Илья Сергеевич! – надулась было Жанна Михеевна и сразу же встрепенулась, – какой там зал в ресторане, выстроенном принцем-меценатом, родственником царя! Из Швейцарии всё по брёвнышку привезли. Обалденная стеклянная стенка с изгибами, фантастическими часами, внизу – парк с чёрными лебедями, пальмы, море. А какие в Гагре закаты!

– Прелесть, прелесть! – горячо поддакивала Ирэна, – но и на Пицунде, если от Медеи или с балкона бара «1300» смотреть, закаты божественные, и стало там комфортней, веселей, когда корпуса высотные повырастали, правда? Всё-таки цивилизация, на фоне тамошних перемен Гагра потускнела, – и, наклоняясь, в глаза Соснину заглядывала, поблескивало крупными бусинами янтарное ожерелье.

– В бананово-лимонном… – повторно вставил кассетку в «Панасоник», а губами шипяще сымитировал патефон раскрасневшийся Филозов, приглашая жену на танго; разыгрывал ревнивца, угрожал Соснину кинжалом.

– Нет-нет! – осаживала мужа Жанна Михеевна с капризно-кокетливыми нотками в голосе, – Илья Сергеевич ангажировал меня на целый вечер.

что всё же стало кульминацией вечеринки?

Дружно, в три-четыре голоса спели «В Кейптаунском порту». – Но прежде, чем уйти в далёкие пути на берег был отпущен экипаж…и кортики достав, забыв морской устав, они дрались как дети сатаны…и клёши новые, полуметровые…Затем – «Мурку», «Сижу на нарах, как король на именинах»; вспыхнула Ирэна, с чувством, форсируя наигранный бабий всхлип, завела. – За что ж вы Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чём не виноват. Поборник функционализма торопливо согнулся, подбренчал на гитаре.

Ирэна, допев, потребовала. – Марсель, давайте, Марсель!

И первая азартно заголосила. – Там девочки танцуют голые, а дамы в соболях…

– Марсельеза вшивой интеллигенции! – отмежевался Кеша; почуяв, что близится запрограммированная кульминация, бросился ломать игру, затеял шумный скандал, размахивал бутылкой, будто неандерталец палицей – возмечтал вдребезги разнести фальшивый мир; еле уняли, хотя он ещё свой взрывчатый подарочный портвейн не пил, подарок был предусмотрительно унесён от греха подальше.

А кульминацию, как и ожидалось, обозначила огненная лезгинка в исполнении хозяина дома, после неё силы у всех иссякли, не у одного плясуна.

Жанна Михеевна долго созванивалась и созвонилась-таки со знакомым диспетчером в таксопарке; обещал.

– Ещё не спето столько песен, но, увы, поздно, – сожалея, прощалась она с Сосниным, который заказанному таксомотору предпочёл метро.

– Пиши о красоте, пиши справку, оправдывайся, замаливай грехи, и не откладывай, как студент, на последний день, – шутливо напутствовал Влади и, казалось, протрезвев, тихо-тихо и серьёзно, стоя уже в дверях, добавил. – Не забудь о моей просьбе, выручай, Ил.

вокруг и около кафе «Снежинка»

Наконец, шагнул в ночь, обезображенную поодаль, на Невском, холодными неоновыми зигзагами.

Постанывая на ветру, темнел сквер, его со стороны Кузнечного переулка уже огибали обещанные такси с включёнными фарами. Раскачивались подвесные, накрытые железными тарелками лампы, по засыпавшим фасадам шарахались тени.

Полусухое, сладкое… Ну и прилипла!

Замедлил шаги. Окна, два одинаковых, в штукатурных обкладках, высоких окна, расположенных рядом. Два окна, два огня? Все метания духа – между двумя огнями? Между окнами был тёмный простенок. Одно окно излучало ровный и тёплый свет, струившийся сквозь жёлтую занавесь, в другом – вибрировала мертвящая телевизионная голубизна.

Шёл, прижимаясь к стенам; задел почтовый ящик.

Что-то заставило обернуться.

Что?

Погас свет в тёплом окне, из него, как и из соседнего, лилась голубая вибрация, только с зеленоватым оттенком; из-за жёлтого фильтра занавеси?

Свернул на Невский, задержался зачем-то у витринного стекла, обклеенного вырезанными из белой бумаги снежинками. Навис тучный, коричневатый, точно кофейный торт, дом; эркеры-комоды придавливали безногих карлиц-кариатид с запылёнными бюстами. И туман в голове рассеялся, он понял, что видел раньше Жанну Михеевну, вернее не её саму, видел её детскую фотографию среди фотографий, которые были у Нелли – это же она, она, в марлевой пачке! Не хватало для ясности, связности ещё чего-то и вот…да, Инна Петровна – дочь Тирца; да, засел в конспиративном подвале Галесник, его, изголодавшегося и обессиленного, с кипой папок, вёз на саночках… что, как преобразовывало «просто жизнь» в «просто текст»? Спутывались обрывки нитей или всё-таки сплетались в узор? Пусть сплетались. Но что с того, что промелькнула в плетениях узора новая нить? Что с того, что Нелли и Жанна Михеевна – кузины? Узор лишь стал сложнее, невнятнее, мысли ещё беспомощнее. И всё-таки – таился ли хоть какой-то смысл в невразумительных совпадениях? Шёл по петлявшему следу, не понимая, куда след вёл? Нет, стоял. Почудилось, прирос к тротуару. Ладно, вспомнил, когда, где увидел её, ту детскую фотографию, почему же застыл? Ноги с места никак не сдвинуть, словно центр тяжести опустился в ступни; ощутил себя шахматной фигурой со свинцом в донышке – стоял прочно, не сдвинуться, если не переставят.

Замер, зато образы прошлого оживали.

На стене, оштукатуренной «под шубу», – афиша: «Поцелуй Чаниты».

За тепло светившимся стеклом – Нелли в малиновой вязанной – шерстяной сферический лоскуток не прикрывал головы – шапочке-«менингитке», лёгком сером пальтишке. Разноцветные, политые сиропом шарики в металлических плошках. Тяжёлый сифон с крюшоном. Толстуха-официантка с волосами в капроновой сетке – из закутка памяти высунулось вспомогательное лицо…

Подморозило.

Аномальный год, заморозки в июне!

Притормаживая у остановки, нашпигованный телами последний троллейбус беспомощно скользил неподвижными колёсами вдоль обледенелой, с красными отсветами, панели. Налетал резкий холодный ветер. Карамельно блестели стёкла. Бисер лампочек в мерцающем экранном квадрате над крышами привокзальной площади заученно выстраивал шеренгу изломанных истуканов, которые, поминутно припадая на колени, пронзали штыками таившегося в чёрном небе врага.

Снова тепло засветилась витрина кафе.

Расплачивались, Нелли застёгивала пальто.

Да, наглотались мороженого, забились в горбатое, провонявшее бензином и сырой кожей такси. Полез целоваться, но напоролся в зеркальце на колючие шоферские глаза – «Победа» плавно неслась сквозь жалкие неоновые мелькания. Пересекли по узкой тропинке, протоптанной между поленницами, заснеженный двор. Прокрались на цыпочках по коридору, еле слышно в замке повернулся ключ. Ага-а-а, забавно, забавно, вот где ещё видел выкрашенный ковыль! Круглая кружевная салфетка с вазочкой, едко-зелёные, лиловые пряди…стадо слоников…обойный шов с клопиными гнёздами… фото, которые затем были прикноплены к стене в их съёмном пенале, слева от туалетного столика: Нелли в морской пене, Нелли с неказистой девочкой в марлевой пачке; робкая улыбочка, косички-хвостики…ага-а, Нелли же сказала, – приросший подошвами к асфальту Соснин конвульсивно отразился в холодно вибрировавшем голубизной стекле между наклеенными снежинками: да-да, кузина! И совсем смешно, зеркальные трюмо почти одинаковые, трёхстворчатые. Свет погас, он ловил Нелли в призрачной, с бликами на мебели, комнате, Нелли прыскала, ускользала, будто они под патриотическое радиопение играли в жмурки, но тут громко начали бить куранты. Или тогда рассыпались бусы?

Да, ясно сказала, – оставалась кузина…

почти деловой визит

Просторное платье-сафари, песочное, как и туфли на толстой пробке без задников и каблуков, с нарочито-грубым коричневым рантом; тёмно-зелёные чулки. Ансамбль вялых цветов саванны почему-то заставил вспомнить Неллины радения перед зеркалом, Соснин не без ехидства подумал, что если бы не румяная смуглость, дарованная крем-пудрой, к охотничьей гамме добавился бы зеленоватый оттенок щёк.

– Осовремененная Диана! Зарядить ружья, запустить «Лендровер» и – покатили, – совместил комплимент с шуткой, – сварить кофе?

– Спасибо, некогда рассиживаться. Странно, что ты сам давно не укатил, – утонула в сигаретном дыму. Пожаловалась на климат, обострения астмы; а прозябание в клетушке на краю города? И гениальному муженьку не давали ходу в науке, даже по духу близких Феликсу физиков науськивали объявлять его теории блефом, начали укладывать чемоданы, так органы сразу же взялись провоцировать, сил нет – в квартале недостроенная башня со свистом-рёвом грохнулась ночью, у нас, кстати, на глазах, мы из гостей поздно возвращались, отпустили такси и… подумали, конец света! Жильцы повыскакивали из постелей, кто-то с балкона нашей пятиэтажки со вспышкой фотографировал, а гебисты к нам в квартиру вломились, разыскали и распатронили аппарат, засветили безвинную плёнку – якобы Феликс снимал свеженькие руины, чтобы вооружить ЦРУ с Моссадом документальными свидетельствами краха социализма. У меня наутро был номерок к врачу, старичок-вахтёр в поликлинике нагонял страхов, мол, уйма погибших, крановщица и та свихнулась, хотя всё – шито-крыто, ни одного обломочка к утру не сохранилось, пустое мокрое место. Ты, чего доброго, к той башне отношения не имел? Батюшки, твоё творение?! Как увязалось всё…но с неё хватит, хватит…Закупила лён, хохлому и гжель, нужна последняя подпись; из родственников в Ленинграде оставалась только кузина.

– Мы давно в разводе, при чём я? – пожал плечами, подписал казённый листок.

– Такие у них порядки, правила сто раз на дню менялись, пока мы в отказе сидели. Растяпа-Феликс в своих формулах закопался, я крутилась! Переделывала документы, анкеты случайная пенсионерка, учительница математики, помогала заполнить…

– От каждого из бывших мужей по справке, не запутаешься? – злорадненько посочувствовал Соснин.

– Не говори! – отозвалась Нелли, – да ещё папаша у Феликса не подарок, намучилась, пока сдвинула, – глянула, оценивая, на Соснина, – и ты не меняешься, какой-то вечный бездомный, ничуть не изменился.

А разве она менялась? Тоже – бездомная? Почему-то её так и не поманили тёплый свет над обеденным столом, детские голоса.

Аккуратно сложила справку, лязгнула замком сумочки.

Дым рассеялся. Распушенные волосы с химической завивкой на кончиках, влажные глаза с припухлыми веками, коричневая помада выползла симметрично-фигурными жирными мазочками выше губы, будто Нелли аккуратно измазалась шоколадом…змеилась золотая цепочка на стройной шее.

– Твой сын уже взрослый, – припомнил сценку у мисхорского причала Соснин.

– Оканчивает школу, мы засуетились, чтобы в армию не загремел, – с нескрываемым презрением осматривала хоромы, вдруг глаза загорелись, – чудесная шпалера, у тебя-то откуда антикварная вещь? Да ещё – такая!

– Неожиданное наследство. Подошла к окну.

– Не верилось, что весна наступит. Высоко! Там залив? Очень мило.

В окно задувало, светлые кончики волос приподымались, словно перья у птицы.

– Скоро ты сможешь поселиться на любой высоте, с видом на океан!

– Главное, что смогу сесть за руль послушной сильной машины, до безумия люблю скорость.

– С тех пор, как увидела Ван-ю-ли?

Элегически улыбнулась. – Пожалуй… но толку-то мечтать попусту. Теперь выучилась водить, попрактикуюсь, если повезёт, в Италии, а в Америке помчусь…

Как славно жить по программе, вычёркивая выполненные пункты, – усмехнулся Соснин, провожая её взглядом с балкона.

Тёмно-зелёный, цвета чулок, газовый шарф порхал на ветру.

Наверное, повязала в лифте.

всё ещё у кафе «Снежинка»

Снова отразился в стекле.

Однако между бумажными снежинками обитателей прошлого давно уже не было; просеивался голубовато-мёртвый дежурный свет ночника, стулья опрокинули кверху ножками на столы.

И только что толкавшихся прохожих будто бы сдул с тротуаров ветер. Тут, там по Невскому скользили, втянув головы в поднятые воротники, запоздалые одиночки.

К Соснину вернулась способность двигаться, поспешил за ними, к метро.

вернулся (не с пустыми руками)

В темноте машинально просунул пальцы в щель домового почтового ящика, ого!

Вытащил, судя по плотности и глянцу, открытку, ещё какую-то шероховатую бумажку. Отперев дверь, включил свет.

Яркостью брызнуло стереоскопическое чудо – пышнейшая розово-красная ветка цветущей сакуры на фоне жемчужного конуса Фудзиямы!

Тусклая бумажка оказалась повесткой в прокуратуру. Соснину надлежало явиться к следователю по особо важным делам Стороженко Остапу Степановичу… подчёркнуты число, время.

Зазвонил телефон.

– Ил! Ты слышишь, Ил?! – кричал Семён Файервассер, – меня вызывают к какому-то Стороженко в прокуратуру… к семнадцати часам…

– И меня к нему вызывают. Но на два часа раньше.

Вспомнил, что вечером того же дня, который был указан в повестке, приглашён к Художнику – смотреть новую картину.